Глава 6. Под знаком предчувствия

Сознание возвращалось неохотно. Сначала — глухая боль в теле, тянущая и тупая, как будто меня снова тащили под руки по площади. Потом — тепло на щеке, мягкое, осторожное, я дернулась, но пальцы не отнялись. Кто–то гладил меня по голове, словно успокаивая. — Тс–с, спи, — донёсся тихий женский голос. С усилием я открыла глаза. Комнату заливал тусклый свет ночных почти догоравших свечей. Запах трав и лекарств, влажный холод каменных стен, но — тишина, спокойная, совсем не похожая на площадь. Рядом склонился человек в длинной тёмной накидке — лекарь, он сосредоточенно снимал с моих рук пропитанные кровью повязки и накладывал новые, шепча что–то себе под нос. А ближе — маленькая фигурка, служанка с мягкими глазами. Она коснулась моего лица ладонью. В полуобморочном забытьи я назвала её мамой… Я сама испугалась этого слова, но Эсса только улыбнулась с грустью и накрыла меня одеялом, продолжая гладить волосы. Я моргнула и взглядом скользнула по комнате. Высокие стены, массивные шторы, ковер под ногами лекаря и в кресле у окна — знакомый силуэт. Селин. Принцесса, сидела, подперев голову рукой, и спала, при полном параде: в золотистом платье, с украшениями, причёской и чуть съехавшим набок венцом. Тени от свечей падали на её лицо, и в этом хрупком сне она выглядела старше, чем обычно. В груди у меня дрогнуло что–то тёплое. Значит, всё это время… она была здесь. Я привстала на локтях, Эсса поправила подушку, а лекарь сказал мне быть осторожной с повязками. Я попросила воды и жадно припала губами к кубку, не отводя взгляда от принцессы. Как для неё прошёл этот день? Я была одета в такое же платье, от которого остались грязные лохмотья, у меня была такая же причёска… Я коснулась тех мест, куда впивались шипы от венца — на голове тоже были повязки, пропитанные лекарством. Почему все именно так?.. Почему я должна была терпеть все эти издевательства, выслушивать ужасные истории и просить прощения за то, чего никогда не делала… Почему я страдала вместо другой? Ощущение несправедливости захватило меня, из глаз вновь потекли слёзы. Мои всхлипы разбудили принцессу, она обвела меня сонным непонимающим взглядом и спустя пару мгновений пришла в себя. — Тея! — Селин вскочила и бросилась ко мне, обвивая руками. — Больно, осторожнее! — она потревожила повязки, и я поморщилась. Лекарь собрал свои свитки и банки, поклонился принцессе и вышел. Эсса задержалась на миг, словно хотела что-то сказать, но, встретив взгляд Селин, молча удалилась. Комната погрузилась в гулкую тишину. Слышно было только, как где–то в глубине замка бьют часы и как потрескивает в канделябрах свечной воск. Селин сидела рядом, держала меня за ладонь — и я видела, как дрожат её пальцы. — Тея… — начала она шёпотом. — Ты даже не представляешь, как я… как я переживала… — Переживали? — мой голос сорвался, хриплый, как у человека, прокричавшего целый день. — Знаете, что они делали со мной, пока вы… переживали?! Принцесса замолчала. — Они бросали мне вовсе не цветы, Селин. — Я с трудом подняла руку, показывая на повязки. — Это были комья грязи, камни… Они плевали в меня, дёргали за волосы, словно желая вырвать их, смеялись. И мои сёстры… мои родные сёстры стояли там и кричали, что я — позор. Я говорила отрывками, задыхаясь от слёз. Каждое слово рвалось наружу, как осколок. — Я стояла на коленях весь день, слушала, как люди рассказывали о голоде, о мёртвых детях, о войне, и они смотрели на меня так, будто я — виновница всего. И знаете, что я делала? Я просила прощения — за вас, за ваших родителей. Я… — я едва не захлебнулась всхлипом. — Я просила у них прощения! Селин побледнела, она, кажется, хотела обнять меня, но не решилась. — Я… — её голос дрогнул. — Я не знала, что всё будет так… Я думала… это просто… старая традиция… символ… — Символ?! — я вскрикнула, и ссадины на плечах болезненно отозвались. — Для них это не было символом, это была публичная казнь, и я чувствовала её каждой клеточкой тела. Тишина упала между нами тяжёлым камнем. Селин отвела взгляд, прикусила губу, и я впервые увидела, что её глаза блестят от слёз. — Я не думала, что всё зайдёт так далеко, — прошептала она. — Мне говорили народ любит меня… Я закрыла глаза. Мне хотелось кричать, но не осталось сил. — Они ненавидят корону, — сказала я устало. — Они издевались надо мной, чтобы я стала посланием… Всё это предназначалось вам, — я сказала это тихо, но глаза Селин расширились от ужаса. Она вскочила, обхватила себя руками, нервно расхаживая туда–сюда. Она смотрела на меня, видимо представляя себя на моем месте, представляя, каково это, затем остановилась посреди комнаты. Селин обняла себя крепче, будто её знобило, и прошептала: — Но… в исторических хрониках не писали о таких ужасах. Там говорилось только о ритуале очищения, о примирении народа с короной. Никогда… — она прижала ладонь к губам. — Никогда не было слов об унижениях и крови. Я смотрела на неё и понимала — она искренне поражена, но её изумление было похоже на реакцию ребёнка, впервые узнавшего, что у сказки есть плохая концовка. — В хрониках не пишут, как пахнет грязь, в которой тебя валяют, — тихо сказала я. — И не пишут, как холодная вода сбивает дыхание, когда ты уже готова умереть от усталости. Селин дрогнула, она сделала шаг ко мне, но снова остановилась. — Я поговорю с отцом и матерью, — вдруг сказала она твёрже. — Если всё действительно так плохо, нужно что–то менять. Я… я обещаю. Я устало прикрыла глаза, мне хотелось верить, что это что–то изменит. Селин вернулась к моей постели, но села на самый край. Лицо её постепенно разгладилось, как будто разговор об ужасах уже отодвинулся в сторону, и голос снова зазвучал мягко, почти мечтательно: — Но тебе нужно скорее поправляться, Тея. Впереди ещё столько всего… Мы скоро выезжаем в Эларию, там будут празднества, турниры, приёмы. И день рождения Ренара… Ты ведь должна увидеть это своими глазами! Она улыбнулась, и в её улыбке не осталось ни тени того ужаса, что был минуту назад. А я смотрела на неё и понимала: между нами пролегает бездна. Всё, что я пережила, для неё — лишь неприятный фон, но не сама жизнь. Она жила в золоте и надеждах, а я — в её тени…

***

Прошли дни. Я снова могла вставать, хотя тело ещё отзывалось болью при каждом движении, но раны заживали, а на месте порезов и синяков оставались лишь следы — и память, от которой не избавиться. Селин же, казалось, забыла. Каждый день она приходила ко мне, принося новые истории — про наряды, будущие балы, про последние украшения, которые ей подарили. На её тонкой шее поблёскивало ожерелье с камнем странного холодного сияния. — Ренар сказал, это редкость, — мечтательно произносила она, касаясь подвески пальцами. — Камень из северных гор. Я ношу его всегда, он приносит счастье. Я слушала, кивала и улыбалась там, где нужно было улыбнуться, а внутри всё холодело. Счастье… у неё оно было в драгоценных камнях, у меня — в том, что я дышала без боли. Наконец настал день, когда я смогла выйти в сад. Воздух пах влажной землёй и цветами, листья шуршали на ветру. Для Селин это было место покоя. Для меня — клетка с витражными окнами вместо решёток. Мы шли по аллее, и вдруг впереди показались Ренар и Сайлас. Принц был без плаща, в тёмной вышитой серебром рубашке, но даже так он казался излишне величественным, а рядом, на шаг позади, шёл Сайлас, его лицо было безучастным, но я заметила усталость в движениях, и… следы. На руках, на шее — свежие синяки. — Ах, принц Ренар! — радостно вскрикнула Селин и ускорила шаг. — Мы как раз гуляем! Принц улыбнулся, и его взгляд скользнул по Селин, по мне — и задержался. В глазах мелькнуло что–то, чего я не успела прочесть. — Рад видеть вас обеих, — сказал он. — И особенно вас, Тея. Вижу, силы возвращаются? Нам не хватало вас на праздничном пиру, — в его улыбке читалось ехидство. Я кивнула, но чувствовала, что сердце сжимается. Рядом стоял Сайлас, молчаливый, с печатью боли, и я знала слишком хорошо, что значит стоять рядом с этим человеком. Селин, сияя, показала ожерелье: — Смотрите, я ношу ваш подарок всегда-всегда! Ренар улыбнулся ей ещё теплее, а затем перевёл взгляд на Сайласа. — Останься здесь, — тихо велел он мальчику. — Я пройдусь с принцессой и её подругой. Сайлас чуть склонил голову, принимая приказ, и остался среди изгороди. — Ваше высочество, я ещё чувствую слабость — разрешите мне тоже остаться и отдохнуть? — мне вовсе не хотелось идти с ними по саду, то и дело получая насмешливые слова от принца. Селин кивнула. Мы с Сайласом проводили их взглядом. Ренар взял принцессу под руку, их идущие бок о бок фигуры выглядели романтично и… правильно. Мне не было места рядом с ними. Я опустилась на каменную скамью в тени изгороди, стараясь не показывать, как кружится голова. Сайлас стоял неподалёку, будто тень. Я несколько раз бросила на него взгляд — и наконец не выдержала. — Откуда эти… — я кивнула на его шею и руки, где багровели свежие полосы. — Тебя снова били? Он не сразу ответил, только пожал плечами, словно это не имело значения. — Это моя работа, — в его тоне была насмешливость. — Работа? — в моем голосе прозвучала горечь. — Позволять им ломать тебя из-за чужих ошибок? Он усмехнулся уголком губ. — Мне просто не повезло. Знаешь, не всегда ведь так было — моя семья так-то из знати, но отец провинился в чем–то — их с матерью казнили, а меня отдали принцу в качестве мальчика для битья… Я замолчала, мне сложно было представить, что он чувствует, понимая, что у него должна была быть совсем другая жизнь. Сайлас перевёл взгляд туда, где между кустами ещё мелькали фигуры Ренара и Селин, его голос стал тише, будто он говорил не мне, а самому себе: — Знаешь… на площади, в тот день… Его высочество был там. Я резко подняла голову. — Что? — Он стоял переодетый в простолюдина в толпе, — продолжил Сайлас. — Я был с ним, он приказал мне держаться рядом и помалкивать. Он хотел всё видеть собственными глазами… Холод пробежал по моим жилам. — Он… наблюдал? — Да, — Сайлас прищурился, будто вспоминая. — И он улыбался, когда народ кричал, улыбался так, будто всё происходящее было спектаклем, поставленным для него одного. Я вцепилась пальцами в край скамьи. Перед глазами вспыхнули картины того дня: грязь, камни, крики… и где–то в толпе — принц, с улыбкой. — Почему ты мне это говоришь? — мой голос сорвался. Сайлас пожал плечами, и на миг в его глазах мелькнула странная мягкость. — Потому что никто не должен верить в его улыбку. Особенно ты. Мы замолчали. Ветер тронул ветви, листья зашуршали. Я смотрела на Сайласа и понимала: он — единственный, кто видел то же, что и я, кто знает правду, пусть и платит за неё такую цену. Голова кружилась от навалившейся слабости и этой жуткой информации. Бывший дворянин, который сейчас никто — он как собака для Ренара. Принц, переодевающийся в простолюдина, чтобы побыть на площади и посмотреть на чужое унижение… Мир вдруг утратил для меня нить, которая связывала его воедино и перестал быть понятным. Я закрыла глаза на миг, пытаясь унять рой мыслей, но слова Сайласа уже врезались внутрь, как клеймо. — Тея, — его голос прозвучал неожиданно серьёзно. Я подняла взгляд. Он смотрел прямо в мои глаза, без привычной затравленной отрешённости. — Я должен сказать тебе кое–что. — Что? Он чуть наклонился, словно боялся, что нас услышат даже кусты сада. — Принц жесток, он не просто избалованный наследник, ему нравится смотреть на чужую боль. Он пьёт её, как воду, и чем ближе ты к нему, тем опаснее это для тебя. Я сжала губы, сердце гулко билось. — Думаешь, я этого не поняла? — Нет, — тихо ответил он. — Я думаю, ты ещё не видела, насколько далеко он готов зайти. Его улыбка… — Сайлас почти прошептал. — Она всегда предвестие чужих страданий. Я смотрела на него, и вдруг он, словно колеблясь, добавил: — Я видел, как он на тебя смотрит — не так, как на других. Ему интересно, как долго ты сможешь держаться, пока не сломаешься, а это значит, что он будет испытывать тебя снова и снова. Холод прокатился по спине, и я отвернулась, чтобы не показать страх в глазах. Сайлас сделал шаг ближе, присел на скамью. — Я не могу многое изменить, но я обещаю одно: если он решит превратить твою жизнь в игру — я не дам тебе остаться в ней одной. Я встретила его взгляд, в нём было всё: усталость, боль, и в то же время — странная, тихая решимость. — Почему? — спросила я шёпотом. Сайлас чуть улыбнулся, и улыбка эта была горькой, но честной. — Потому что никто не заслуживает того, чтобы быть чьей–то игрушкой. Ни ты… ни я. Я смотрела на этого худого, почти костлявого мальчика с торчащими в разную сторону чёрными волосами, что почти прикрывали одну сторону лица, и не понимала, как ему удаётся прятать столько силы внутри. Я положила руку на его ладонь, от чего он смутился. — Спасибо… — я не знала, что добавить. Он кивнул, и я поняла, что даже этих слов достаточно. — Что у тебя с волосами? — наконец вырвалось у меня и он, зардевшись ещё сильнее, отдернул руку. — Это… ну, их отрезали ножом наспех. Раньше они были длинные, их укладывали в хвост… — он вспоминал об этом, заправляя постоянно лезущую в глаза прядь за ухо. — Я выглядел… красиво, — он совсем спрятал глаза, его щеки горели. Никогда бы не подумала, что Сайлас такой застенчивый. От этого контраста я невольно улыбнулась. Да, он умеет удивить…

***

Вскоре началась подготовка к отъезду королевской семьи вместе с гостившей делегацией в Эларию. Дорога занимала время, и все спешили, чтобы успеть аккурат к празднику — ко дню рождения принца. Этот обмен гостеприимством должен был скрепить будущий союз, и все старались, чтобы все прошло гладко. В кратчайшие сроки для принцессы было сшито походное платье и плащ — надвигающаяся осень уже дышала в воздухе первой утренней прохладой, оставляя на коже мурашки. Все эти приготовления не обошли вниманием и меня — я должна была быть всегда рядом с её высочеством. Накануне отъезда я проверяла вещи и помогала принцессе со всеми приготовлениями. Всё должно было быть безупречно — обувь, перчатки, тёплая сорочка и прочее. Селин несколько раз лично проверяла лошадей — она любила верховую езду, я в отличии от неё держалась в седле посредственно, и для меня она приказала изготовить особое седло, чтобы легче переносить долгую езду. Дни проходили быстро, наполненные примерками, составлением гардероба и визитами мастеров, которых Селин пожелала принимать лично.

***

Я вошла в покои почти на цыпочках — Селин всё ещё не вернулась, занятая выбором завтрашней еды в дорогу, и тишина встретила меня так мягко, что я облегчённо выдохнула. Я собиралась взять вещи и уйти, но шагнула всего пару шагов — и замерла. В кресле у окна, погружённый в полумрак, сидел Ренар, словно тень, которая терпеливо ждала. — Вы удивлены, миледи? — голос его звучал спокойно, даже вежливо. — Двери были не заперты. Сердце дрогнуло. Я хотела ответить что–то, но слова застряли. Мне пришлось кивнуть, стараясь держать спину прямо. Странно, почему я не вижу рядом Сайласа? Ренар поднялся и подошёл ближе, мягко, будто хищник, у которого нет нужды спешить. Его рука неожиданно коснулась моей ладони, движение было обманчиво заботливым: он осторожно развернул кисть, большим пальцем коснулся следов от повязки. — Ваши раны зажили? — тихо, почти ласково. — Рад это видеть. Я отдернула руку, но он удержал. Секунда — и его пальцы сжались крепче, надавив ровно там, где боль ещё не ушла. — А так? — он всмотрелся в мое лицо, уголки губ чуть дрогнули, похожие на усмешку. — Уже не больно? Боль полоснула остро, и я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Я заставила себя смотреть ему в глаза, не выдавая страха. — Отпустите, — голос прозвучал неожиданно твёрдо. Ренар задержал руку ещё на миг — и вдруг отпустил. Отступил на шаг, словно ничего не произошло, и с холодной вежливостью склонил голову. — Ах, извините мою неловкость, я не хотел сделать вам больно, — он виновато вскинул руки. — На самом деле я пришёл с подарком, — он достал из нагрудного кармана маленькую вещь, что блеснула в сумерках. — Это мелочь, так, безделица… В его руке была серебряная подвеска с маленьким камнем, что отсвечивал голубым. — Принцесса получила много подарков на своё день рождение, несправедливо, что вашу отвагу обделили вниманием в этот день. Вы позволите? — он обошел меня с подвеской в руках, так что мне ничего не оставалось, кроме как откинуть волосы. — Она не очень ценная, но прекрасно подходит вашим глазам. Я буду рад, если вам она придётся по душе, — он ловко застегнул застёжку и в одно мгновение вновь оказался передо мной. — Благодарю, ваше высочество, я ценю ваше внимание, — я должна быть вежливой, как учили. Стало любопытно, я коснулась пальцами подвески: камень был гладким, на его дне будто плескалось море. — Что это? — Это сапфир, я попросил изготовить её, когда увидел ваши глаза, — он потянулся рукой к моему лицу, я в нерешительности замерла. Его пальцы откинули прядь волос. — Разве может нечто столь прекрасное быть просто фальшивкой? — Ваше высочество?.. — под его взглядом было неуютно, я сделала шаг назад. — Я о камне, конечно же — их часто подделывают, вы не знали? — В дверь кто-то тихо поскрёбся, с лица принца сошла улыбка. — До встречи в Эларии, — произнёс он, словно ставил печать. — Постарайтесь не попасть в беду раньше времени. Он прошёл мимо и вышел, оставив после себя тишину и странный запах — то ли пряный, то ли металлический. Я ещё несколько мгновений стояла на месте, сжимая руку, и только потом смогла снова дышать свободно. Нужно собрать вещи, о которых просила Селин… Я взяла то, за чем пришла из сундуков и вышла за дверь. Старалась идти спокойно, будто ничего не случилось, но внутри всё ещё тряслось — от его взгляда, от тяжёлого прикосновения к руке, от холодной ласки в голосе. И тут я услышала глухой звук удара. Потом второй. Я замерла в коридоре, едва дыша, и шагнула ближе к повороту. — Я велел тебе предупредить! — голос Ренара был резким, в нём больше не осталось и тени той вежливости, что он только что показывал мне. — Если принцесса будет идти, а здесь никого — ты меня намеренно одурачил, выродок?! Ответа я почти не расслышала — лишь приглушённое: — Простите, ваше высочество, мне показалось, что кто-то идёт… Ещё один удар. Сайлас пошатнулся, но не упал, его худое тело словно поглощало злость Ренара, и я видела, как он крепко сжимает кулаки за спиной, не дерзая защищаться. — Ты ничтожество, — процедил принц, и снова раздался звук ладони по щеке. — Запомни: в следующий раз заплатишь дороже. Он резко отвернулся и зашагал прочь по коридору. Я стояла, прижавшись спиной к стене, сердце билось так громко, что я боялась — его услышат. Только когда шаги Ренара затихли, я решилась выйти. Сайлас стоял, опустив голову. На щеке багровел свежий след удара, губа чуть рассечена, но в глазах — ни страха, ни покорности. Он поднял на меня взгляд и, словно читая мои мысли, сказал тихо, почти устало: — Лучше он ударит меня… чем тронет тебя. Я замерла, горло сжало так, что я не смогла вымолвить ни слова, лишь шагнула ближе и коснулась его руки. — Ты… ты ведь сделал это нарочно, — прошептала я. — Чтобы я не осталась с ним одна. Сайлас криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем радости. — Я же обещал. В груди стало тяжело. Совестно и радостно одновременно — непривычная смесь, которую я еще не испытывала. Радостно, что есть кто-то, желающий мне помочь и способный держать обещания, и совестно, что за это ему приходиться платить болью. — Принц дал тебе её? — он указал взглядом на подвеску. — Это поддельный камень… — Да, он упоминал об этом. Фальшивка для фальшивки, — я невесело засмеялась. — Остроумно, — он даже улыбнулся, поморщившись от боли в губе. — Извини, я должен идти, иначе он разозлиться… — Конечно… и извини за это… — я не знала, как подобрать слова, но он отмахнулся, как бы говоря «всё в порядке», и поспешил догнать Ренара.

***

Утро выдалось шумным. Дворец гудел, словно потревоженный улей: слуги таскали сундуки и корзины с провизией, конюхи выводили коней, стража проверяла оружие и снаряжение. Всё говорило о том, что путь будет долгим и непростым. Селин сияла от восторга. — Можно мы поедем верхом? — она буквально умоляла отца позволить нам сопровождать делегацию не в закрытых каретах, а на лошадях. — Я обещаю, что буду осторожна! Король запретил это, и мы выезжали из города в карете, наглухо завешенной занавесками — я понимала, что это нужно, чтобы никто не увидел меня и принцессу вместе. Только уже будучи далеко от города, нам позволено было сесть на лошадей, чему поспособствовал принц Ренар. — Пусть едет рядом со мной, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я пригляжу за принцессой Селин — обещаю! Селин вспыхнула радостью и тут же увязалась за ним, как за центром притяжения. Она держалась близко, едва не соприкасаясь поводьями с его конём, задавая вопросы о дороге, о городах, что они увидят. Я ехала позади — рядом с Сайласом. Его лошадь казалась такой же измождённой, как и он сам: тонкая шея, вздымающиеся от каждого шага тощие бока. На мне был плащ с длинным капюшоном, который закрывал всё моё лицо. Когда мы проезжали через деревни, мне приказали натянуть капюшон и не высовывать нос наружу. — Путешествие обещает быть тяжелым, — тихо сказала я, глядя, как впереди мелькает золотая эмблема на плаще Ренара. — Всё путешествие или только его конец? — Сайлас прищурился, и я поняла: он думает о том же, о чём и я. Мы ехали медленнее, чем остальные, и это давало иллюзию тишины, но в этой тишине всё казалось слишком хрупким: дорога впереди, лесные чащи по бокам, блеск оружия на солнце, и где-то там — Элария, о которой я знала слишком мало. В груди холодно шевелилось предчувствие: впереди ждёт что-то большее, чем просто дорога.