Глава 12. Запретное чтение

Сон накрыл меня вязкой пеленой, как густой мёд, и я погрузилась в него без сопротивления. Я стояла посреди зала, стены которого сияли золотом, а сквозь высокие окна падал мягкий свет. Музыка звучала где-то вдалеке — нежная, словно для меня одной. И вдруг появился он. Принц Ренар, не тот, которого я знала в Эларии, а другой — тот, каким я хранила его в памяти по портрету: светлый, с почти ангельской внешностью. Его улыбка была мягкой, глаза — ясными. Он подошёл ко мне, присел в поклоне, взял мою руку так бережно, будто она была драгоценностью. — Селин, — сказал он тихо, и от звука моего имени в его устах сердце затрепетало. Я позволила ему притянуть меня ближе, и его губы коснулись моих. Поцелуй был лёгким, осторожным, как дыхание. Тёплая волна прошла по телу, и я впервые ощутила странное волнение, сладкую слабость в коленях. Я закрыла глаза, отдаваясь этим ощущениям, и тогда что-то изменилось. Его губы стали настойчивыми, почти грубыми. Его пальцы впились в мои запястья сильнее, чем нужно. Золотой зал потускнел, свет погас, а музыка превратилась в гул, похожий на далёкий крик. Я открыла глаза и встретила взгляд — уже не ясный, а холодный, жестокий, в котором не было ничего от того ангела с портрета. — Ты — моя, — прошипел он, и в этом голосе не было нежности. Я попыталась вырваться, но его руки держали меня, как железные цепи. Его поцелуй стал чужим, давящим, в нём было больше власти, чем ласки. Золотой зал растворился, и вокруг меня осталась только тьма, густая и липкая, как смола. Я закричала — и от собственного голоса проснулась. Я открыла глаза. Сердце колотилось так, будто я бежала, а ладони были влажными. Некоторое время я не могла понять, где нахожусь — казалось, тьма из сна всё ещё тянется за мной. — Селин?.. — сонный, но тревожный голос прозвучал рядом. Я повернула голову. Тея приподнялась на локте, её волосы рассыпались по подушке, она смотрела на меня полуприкрытыми глазами, ещё не до конца проснувшимися. — Тише, это просто сон, — сказала она и протянула руку, кончиками пальцев легко провела по моему виску, потом — по щеке, словно стирая следы кошмара. Я вздохнула и позволила себе придвинуться ближе. Голова сама нашла её плечо, и я обняла её за талию, как ищут укрытия от бури. Её тело было тёплым, мягким, я уловила запах её кожи, тонкий, почти неуловимый, но такой живой — настоящий, земной, не как иллюзорное сияние сна. Моя ладонь, сжавшись, оказалась у неё на груди. И только тогда я осознала, насколько близко прижалась. Под пальцами ощущалась её округлость, и это прикосновение было не таким, как раньше — оно больше не было простым случайным жестом близости, а отзывалось где-то глубже странным трепетом. Я задержала дыхание. Мысли мелькнули — запретные, пугающие и вместе с тем манящие. Тея, не заметив моего смятения, всё ещё гладила меня по волосам, шепча успокаивающие слова. А я слушала их и понимала, что тепло, которое она мне дарила, было совсем иным, чем то, что я ощущала раньше. Или же это я теперь воспринимала его иначе?

***

Утро было слишком обычным, почти обыденно ясным после той ночи. Солнечный свет падал сквозь тонкие занавески, золотил стол и посуду, на которой дымились тарелки с кашей и свежим хлебом. Я сидела напротив Теи и пыталась сосредоточиться на завтраке, но ложка в моей руке то и дело замирала. Ночь не отпускала меня, в памяти всплывал то липкий кошмар, то её объятия, запах её волос и тепло. Я украдкой посмотрела на неё — она ела спокойно, задумчиво наматывая локон на палец, будто всё вокруг было привычным и простым. Слуги тихо сновали вокруг, но их присутствие только раздражало. Они мешали тишине, в которой я хотела бы остаться наедине с Теей. — Можете оставить нас, — сказала я чуть резче, чем собиралась. Слуги поклонились и ушли, двери мягко закрылись. Комната сразу будто изменилась — стала теснее и тише, но в этом было что-то желанное. Я придвинула стул ближе к Тее. Она удивлённо подняла на меня глаза, а я, не найдя в себе сил скрывать, тихо сказала: — Мне приснился сон. — Этой ночью? — её голос был мягким, но в нём сквозило любопытство. Я кивнула, чувствуя, как жар подступает к щекам. — Это был странный сон… — начала я, глядя на свою тарелку. — Он вызвал у меня такие эмоции, которые я… не испытывала раньше. Я сделала паузу, слова о том, что это было волнение и сладкий жар, не решались сорваться с языка. Но Тея уже улыбнулась — чуть насмешливо, но и тепло. — Хочешь рассказать подробней? — её глаза лукаво блеснули, и она подалась чуть вперёд. Я рассмеялась неловко, словно это могло стереть напряжение, и прикусила губу. — Возможно… лучше не рассказывать всё. Но я… чувствовала себя иначе. Тея тихонько хмыкнула, будто поняла больше, чем я сказала. — Иначе? Это как? — она явно заинтересовалась. Я смутилась, вспоминая поцелуй во сне. — Мне приснился поцелуй, и это ощущалось так реально… от этого было такое странное чувство в животе, — я прикрыла глаза, вспоминая ощущения, Тея слушала меня, замерев. — Не знаю, как описать… — Может стоит поискать книги, — произнесла она невинным тоном, но с такой искоркой, что я улыбнулась. — Книги? — Ну… о любви. Там наверняка есть описания твоих «странных чувств», — она сделала паузу и добавила ещё тише: — Или хотя бы что-то, что даст подсказку. Мы переглянулись, и в этом взгляде было что-то новое — тайное согласие, как будто обе мы знали: после уроков мы непременно окажемся в библиотеке, роясь на самых верхних полках в поисках запретных страниц. Нас раньше не интересовали такие книги. Любовь, брак — всё это было похоже на сказку, в которой все закончится счастливо, но никто из нас не знал, что будет между началом и этим счастливым концом.

***

Библиотека всегда казалась мне священным местом — здесь говорили шёпотом, здесь пахло старой бумагой и пылью, и казалось, что стены пропитаны тяжестью знаний. Мы приходили сюда, чтобы искать летописи или учебники, и никогда — ответы на щекотливые вопросы. Тея шла первой, свет её свечи дрожал на высоких полках. — Ну и где искать что-то такое? — шепнула она, и от её улыбки мне стало ещё жарче. Мы двигались вдоль стеллажей, перебирая том за томом. Книги о травах, географии, истории… всё казалось слишком серьёзным. — О! — вдруг воскликнула Тея, и я испуганно зашикала на неё. Но она только усмехнулась и приподняла тяжёлый фолиант. — «Наставление для хирургов». Слушай! — она распахнула страницы и прочла вслух: — «При сильном кровоизлиянии следует приложить пиявок к внутренней поверхности бедра». Мы обе прыснули от смеха, и смех прозвучал в пустоте слишком громко, будто кто-то чужой мог нас услышать. — Великолепный совет, — пробормотала я, сдерживая хихиканье. Дальше нам попадались хроники рыцарских походов, где один «доблестный межевой рыцарь» слишком часто попадал в описания чужих жён. Тея нарочито выразительно зачитывала эти места, и я снова смеялась, но уже с ощущением, что мы с ней совершаем что-то запретное — как дети, нашедшие ключ от сундука взрослых тайн. И вдруг мой взгляд зацепился за тонкую, почти неприметную книжицу в тёмном переплёте. Я вытащила её и раскрыла наугад. — Это стихи, — сказала я и прочла вслух: «Она идёт — и воздух дрожит, все розы бледнеют у ног её…» Слова были наивны, но в них горело что-то, что отзывалось во мне. Я почувствовала, как Тея наклонилась ближе, её плечо коснулось моего, и от этого книга в руках дрогнула. Мы перелистывали страницы, пока не наткнулись на другую книгу — куда более откровенную. В ней не было намёков или поэтических образов, всё было названо прямо: поцелуи, прикосновения, тела. Тея замолчала, краснея и прикусывая губу. Я тоже онемела, но не от стыда, а от какого-то нового, странного жара, который пробегал по коже. — Может… возьмём её с собой? — прошептала я, будто предлагала украсть королевскую корону. Тея кивнула, и мы, прижимая к себе запретную книгу, почти бегом покинули библиотеку, сдерживая и смех, и смущение, и то волнующее чувство, что сегодня мы узнали о себе что-то новое. Мы заперли дверь, опустили тяжёлые занавеси, и только свеча между нами отбрасывала колеблющиеся тени на стены. Книга лежала на коленях у Теи, и она, торжественно выдохнув, раскрыла её. — «О брачном единении, угодном Всевышнему», — прочитала она заголовок и уже скривилась. — Звучит подозрительно. Я подтянула колени к груди и приготовилась слушать. — «И когда муж приближается к жене своей, да будет он движим не похотью, но стремлением исполнить заповедь плодиться и размножаться». Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Ну, романтика так и сочится, — прошептала я, и Тея фыркнула. Она перелистнула страницу. — «И да не будет жена сопротивляться ему, но смиренно склонится подле, ибо и её плоть взыщет своего, как восходит прилив вслед за луною». Теперь мы обе прыснули в голос, забыв про осторожность. — «Склонится подле»! — выдохнула я, давясь смехом. — Это же хуже, чем наши уроки истории! — Тсс, дальше ещё лучше, — Тея склонилась над страницей и нарочито серьёзным голосом продолжила: — «Когда мужеское семя, подобно живому огню, изливается в утробу, тогда начинается великое таинство зачатия. И да хранит Всевышний от излишеств и непотребства, ибо чрезмерные ласки растлевают душу». Я уже не могла остановиться, смеясь так, что глаза заслезились. — «Чрезмерные ласки растлевают душу»! — повторила я сквозь смешок. — Вот бы сказать это придворным дамам на балу. Тея улыбалась, но я заметила, как её уши порозовели. — А ведь… если подумать… — она медленно повертела книгу. — Всё это звучит нелепо, но… любопытно. Я тоже почувствовала, как смех сменяется странным, греющим изнутри смущением. Мы переглянулись и вдруг замолчали. Тишина между нами была гуще, чем все эти высокопарные слова. Тея листала дальше, и страницы под её пальцами потрескивали сухой кожей переплёта. Она хмыкнула: — «И ещё вразумление: да не позволит муж жене своей касаться себя чрезмерно, ибо чрез то возгорается похоть, подобная дьявольскому пламени». Я моргнула. — Подожди… — протянула я. — «Касаться себя»?.. Тея медленно повела пальцем по строчкам и продолжила читать вслух, на этот раз тише, будто сама боялась услышать эти слова: — «Да не будут супруги искать иных утех, кроме тех, что даны для зачатия. Ибо если муж осмелится целовать жену ниже лица, или если жена позволит себе ласкать мужа руками, или если они вкусят долгие объятия без намерения зачать — это всё равно что пригласить самого искусителя в ложницу». На последнем слове я не выдержала и прикрыла рот ладонью, сдерживая нервный смешок. — «Целовать ниже лица»!.. — выдохнула я. — Они же сами всё во всех подробностях описывают! — Да уж, — Тея прищурилась, явно борясь со смехом. — Если это и предостережение, то оно звучит как пособие. Она прочитала ещё: — «Сладострастные ласки, кои иные дерзают творить — когда муж пребывает между грудей жены, или когда супруги долгое время вкушают поцелуи, не совокупляясь… — суть мерзость». Мы переглянулись. Моё сердце заколотилось сильнее — и от смущения, и от какой-то горячей искры, пробежавшей внутри. — Они называют это мерзостью… — прошептала я. — Но ведь… это звучит… — …как нечто, что можно хотя бы представить, — закончила за меня Тея и тут же покраснела. Мы обе замолкли. Тишина повисла между нами, наполненная не смехом, а чем-то иным. Я слышала только треск свечи и своё дыхание, учащённое и нервное. Тея захлопнула книгу, словно отрезая опасные слова. — Мы… наверное, слишком увлеклись, — сказала она, зардевшись, но голос её дрогнул. А я смотрела на закрытый переплёт и чувствовала, что строки всё равно горят внутри меня, будто выжженные в памяти.

***

На следующий день нас снова тянуло в библиотеку — как будто там лежало что-то большее, чем книги. Мы бродили между полок дольше, чем обычно, и Тея вдруг остановилась, вытащив узкий том с тиснёной обложкой. На корешке значилось: «Песни странствующего лютниста». — Звучит невинно, — усмехнулась я. — Посмотрим, — ответила Тея, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, что я видела вчера. Мы забились в угол между стеллажами, раскрыли книгу — и почти сразу поняли, что нашли нечто иное. Там было не про вразумления и запреты, а про вино и поцелуи, про тайные встречи на лугах и шелест сорванной одежды. Всё было написано витиевато, словно баллада, но каждое слово дышало страстью. — Это… — я запнулась, не зная, как подобрать слово. — Красиво, — сказала Тея тихо. — И… слишком откровенно. Мы переглянулись, и я вдруг поняла: нужно продолжение, но не здесь. Позже вечером мы закрылись в своих покоях. Свечи горели мягко, теплым вином наполнялись кубки, а книга лежала раскрытая на коленях. Казалось, весь мир отступил, остались только страницы, голос Теи и наше дыхание. Она читала вслух: «…И бард, пленённый красотой хозяйки дома, пал к её ногам и, касаясь их устами, клялся в вечной преданности. А она, смеясь, велела ему подняться и вкусить не только её песен…» Я сделала глоток вина, чтобы скрыть жар, подступивший к щекам. Но от этого только стало теплее. — Они… прямо пишут об этом, — прошептала я. — И пишут так, что хочется слушать дальше, — ответила Тея, и её голос чуть дрогнул. Мы устроились ближе, плечо к плечу. Её волосы коснулись моей щеки, когда она наклонилась к книге. Я чувствовала, как от неё тоже идёт тепло, не только от вина, но и от смущения, вызванного этой книгой. Рассказ лютниста звучал в тишине всё более откровенно, и с каждой страницей мне становилось труднее отличить строчки от собственного воображения. Тея перевернула страницу, и её голос стал ещё тише, будто сама книга требовала этого: «…И хозяйка, притянув его за волосы, позволила себе долгий поцелуй, от которого у него дрожали руки на её талии. Он жаждал вдохнуть её дыхание, жаждал касаться, и каждый миг был сладкой пыткой». Тея запнулась, закусив губу. Я заметила, как дрожат её ресницы. — Они… правда так делают? — спросила я почти шёпотом. — Видимо, да, — отозвалась она, стараясь усмехнуться. — Взрослые выражают любовь… иначе, чем в балладах о свадьбах. Я задумалась, чувствуя, как тепло от кубка разливается по телу. — И выходит, это не просто про брак… а и про… наслаждение? Тея кивнула и не сразу перевернула страницу, мы переглянулись. Смущение смешивалось с любопытством, и в этом взгляде было слишком много, чтобы назвать его невинным. Она снова начала читать: «…И бард позволил себе больше — он скользнул ниже, касаясь её кожи губами, и в каждом её вздохе слышал ответное желание». Я вжалась глубже в подушки, пряча горящие щёки. — Это… звучит так… будто… — я не договорила. — Будто что? — спросила Тея, но в её голосе была та же дрожь. — Будто это… может быть приятно, даже слишком. Мы замолчали, я сделала ещё глоток вина и, прежде чем осмелилась поднять глаза, сказала: — Я… тоже хочу когда-нибудь испытать это. — И я, — призналась Тея после долгой паузы. — Но пока у нас есть хотя бы книга… Мы снова рассмеялись, но смех вышел слишком неровным, будто не мог скрыть то, о чём каждая думала. Тея склонилась ближе, чтобы прочесть следующую страницу, и её плечо мягко прижалось к моему. Я слышала её дыхание так ясно, как строки на бумаге. Тея перевернула страницу, её голос стал медленнее, почти певучим: «…И бард скользнул по изгибам её тела, внимая каждому вздоху, словно слушал музыку. Она отвечала ему касаниями, и их дыхание слилось в одно». Я почувствовала, как сердце бьётся слишком быстро. — Знаешь… — я сделала паузу, подбирая слова, — я иногда пытаюсь представить… как это было бы у меня. Тея вскинула глаза. — У тебя?.. — Ну… например, с Ренаром, — поспешно добавила я и сама смутилась от того, что сказала это вслух. — Он ведь тоже повзрослел, и он всегда такой уверенный, наверное, он знает… как быть с девушкой. Тея нахмурилась, словно ей что-то не понравилось, но она всё же ответила: — Может, и знает. Мне вот сложно… представить себя с кем-то. Я посмотрела на неё с любопытством. — Совсем? Ты ни разу не думала об этом? Она отвела взгляд к пламени свечи. — Честно? Нет, для меня это всё… как сказки, красиво, но будто не про меня. Я рассмеялась тихо, пытаясь разрядить неловкость. — А мне наоборот. Иногда думаю: каково это — чтобы кто-то так смотрел, касался… И в то же время эти мысли как-то пугают. Тея прикусила губу, перелистнула страницу и, будто чтобы скрыть смущение, продолжила читать: «…И хозяйка, держа его за плечи, шептала слова, что были и заклятием, и признанием. Их губы встречались вновь и вновь, и не было конца той жажде». Я невольно прошептала: — Жажда… звучит страшно и красиво одновременно. Тея кивнула, но её пальцы дрожали на переплёте. Я вдруг уловила в её взгляде тень — что-то такое, что она пыталась скрыть. — Может, ты и правда не думала об этом, — сказала я мягко. — Но у тебя же есть кто-то, кто вызывает… ну, хоть искру? Она замерла. — Не знаю, — выдохнула она. — Может быть. Но это скорее… не знаю, раздражение? Смущение?.. — Да ладно! Тебе правда кто-то нравится? — я оживлённо вскочила, чувствуя, как вино и книга сделали меня смелее. Тея вспыхнула, словно свеча, и потупилась. — Я не сказала, что нравится! — её голос дрогнул. — Я сказала… вызывает какое-то чувство. Я наклонилась ближе, заглядывая ей в глаза, и хитро прищурилась. — Ну-ка, давай угадаю… Это Сайлас? Тея резко вскинула голову, и её покрасневшее лицо само выдало ответ. — Ты… откуда… — Ах! — я захлопала ладонями и засмеялась. — Значит, точно он! Тея закрыла лицо руками. — Селин, перестань! Но я только придвинулась ближе, почти обняла её. — Признайся, он же интересный? У него эти волосы… чёрные, как смоль, и всегда такие растрёпанные, будто их резали кинжалом. Тея тихо хмыкнула сквозь пальцы. — И эти глаза… он смотрит так, словно внутри у него пылает огонь. Я согласно кивнула, улыбаясь. — Ну, черты лица у него тоже дворянские. Если бы он был одет не так… вечно в чём-то рваном и пыльном… и волосы подстричь, то, думаю, он был бы даже симпатичным. Тея медленно убрала руки с лица, в её глазах блеснуло что-то упрямое. — Дело не только во внешности. Я замерла, уловив в её голосе серьёзность. — А в чём тогда? Она отвела взгляд, словно боялась сказать лишнее, и тихо произнесла: — Он… странный. Иногда грубый, но… когда он говорит, у меня внутри всё будто меняется. Я не могу это объяснить, это… как будто опасность и притяжение вместе. Я посмотрела на неё внимательнее, мне вдруг стало трудно дышать — то ли от её слов, то ли от того, как она их сказала. Я прикусила губу, слушая её признание, внутри у меня зашевелилось странное чувство — не ревность, не раздражение… скорее зависть. — Знаешь… я даже немного тебе завидую, — выдохнула я. Тея удивлённо подняла брови. — Завидуешь? Мне? Я кивнула и опустила взгляд к своим пальцам, которые теребили край платья. — У тебя хоть есть кто-то, кто вызывает в тебе эти… искры. А я… я всё время думаю о Ренаре, но ведь я знаю его жестокую сторону, и я не уверена… хочу ли я его. Может, я хочу кого-то совсем другого. Я замолчала, а потом, словно боясь потерять нить, заговорила мечтательно, почти шёпотом: — Я хочу, чтобы рядом был тот, кто был бы добрым, заботливым, кто понимал бы меня без слов, чтобы я могла доверить ему всё, даже самое страшное, чтобы он не пугал меня… а оберегал. Тея слушала внимательно, глаза её мягко блестели в свете свечей. И тогда я неосторожно добавила: — Такого, как ты, Тея… только мужчину. Слова повисли между нами, и я сама смутилась, осознав, что сказала. Щёки загорелись, и я засмеялась неловко, пытаясь скрыть волнение. — Прости, звучит глупо. Но Тея вдруг улыбнулась — сначала робко, а потом смелее. — Знаешь… я бы тоже хотела любить кого-то такого, как ты, Селин… только мужчину. Мы замерли, переглянувшись, а затем одновременно расхохотались. Смех вышел звонким, искренним, почти освобождающим. Тени на стенах дрогнули от свечного света, будто и они смеялись вместе с нами. Я всё ещё ощущала тепло на щеках, но теперь оно казалось не смущением, а чем-то другим — тёплым, радостным. Смех ещё звенел в комнате, когда мы, уставшие и довольные, откинулись на подушки. Книга лежала раскрытой между нами, вино тёплыми каплями оставалось на донышках кубков. Мне казалось, что всё это — будто маленький праздник, созданный только для нас двоих. Тея улыбалась, её щеки розовели от вина, глаза сияли — и в тот миг я не хотела ничего большего, просто сохранить это. Нашу близость, наши секреты, наши ночи с книгами и смехом. Когда мы читали любовные романы в своих покоях и смеялись, попивая вино, я была так счастлива. Я не знала и не могла представить, что нас ждёт дальше. Улыбка Теи согревала мои вечера… могла ли я тогда сделать хоть что-то, чтобы изменить ход событий? Чтобы удержать её рядом и не позволить яду недоверия разъесть нашу дружбу? Могла ли я предотвратить то, что в один день моя дорогая подруга начнёт меня ненавидеть?..