Глава 13. Под надзором

Королева сидела в своих покоях над столом, заваленным пергаментами и сургучными печатями. Пламя свечей бросало резкие тени на её лицо, когда она в который раз перечитывала письмо от королевы Эларии. Почерк был тонок, словно вытянутые нити, но в каждой строке чувствовалось скрытое давление: «Как чувствует себя юная Селин? Не заметили ли вы признаков, столь необходимых для её будущего брака?» Слово «здоровье» встречалось в письме трижды, и всякий раз оно звучало как укор. Элария умела язвить с благовоспитанной улыбкой, но под ней ясно слышался холод: вы недоглядели, вы скрываете, вы не правы. Королева раздражённо сжала пергамент в пальцах. — Думают, что я слепа… что моя дочь может утаить от меня то, что положено знать матери и государыне, — прошипела она и позвонила в колокольчик. — Позвать лекаря, сейчас же!

***

Я спала беспокойно, и первые удары в дверь слились для меня со звуками сна. Я вскрикнула, когда двери резко распахнулись, и стража вошла внутрь. В свете факелов всё вокруг казалось кошмаром наяву. — Её величество желает видеть вас немедля, — сказал один из стражников, даже не удосужившись склонить голову. — Но… сейчас же ночь… — я натянула повыше одеяло, голос дрогнул. — Дело не терпит отлагательств, — холодно ответили мне, и руки в латах уже потянулись, помогая, или скорее вынуждая, подняться. Тея вскочила с постели, глаза её метали искры возмущения. — Это безумие! Принцесса только проснулась! Но слова утонули в грохоте сапог. Я, всё ещё сонная и растерянная, в длинной ночной сорочке, была выведена из покоев почти насильно, не успев ни волосы поправить, ни одеться. В длинных коридорах дворца ночная прохлада жалом била в кожу. Я шла босиком по холодному камню, сердце билось где-то в горле. Меня вели «к королеве, на осмотр». Это звучало жутко… В этот момент я чувствовала себя не принцессой, а узницей, которую ведут на суд. Меня втолкнули в материнские покои. Воздух там был спертым, тяжёлым от ладана и горячего воска, в свете десятков свечей всё казалось резче, чем в ночном коридоре: блеск золочёных рам, тяжёлый бархат занавесей, и среди этого — лекарь в тёмной мантии, склонившийся над тазом с водой. Он тщательно мыл руки, медленно, будто готовился к какому-то священнодействию, и вытирал их длинным полотенцем. Королева стояла неподвижно, руки её были скрещены, лицо суровое, как высеченное из камня, она не крикнула, не обняла — только смерила меня взглядом. — Снимай белье, — коротко бросила она. — Мама!.. — я прижала ткань сорочки к груди. — Молчать, — отрезала она ледяным тоном, и в её голосе было столько стали, что ноги мои подкосились. — Думаешь, ты можешь меня обманывать? Думаешь, я не замечаю? Даже если ты играешь в свои девчоночьи тайны, я — королева и мать. Она сама шагнула ко мне, рванула панталоны и ночную сорочку и решительно уложила меня на длинную кушетку, покрытую вышитым покрывалом, холодная ткань обожгла спину. Я дёрнулась, но мать прижала мои запястья к подлокотникам. — Лежи смирно, ты не жеребёнок, который дёргается на привязи. Я смотрела на неё в ужасе: в этот момент она была вовсе не матерью, а женщиной, для которой я — всего лишь товар на будущей сделке. Лекарь приблизился, его руки пахли травами. Он говорил вежливо, но холодно, словно всё происходящее было не с человеком, а с телом для осмотра: — Ваше величество, всё будет сделано быстро. Его пальцы коснулись моего бедра, приподняли подол сорочки, я почувствовала, как дыхание сбилось, щеки горели от стыда. Королева не отвела взгляда — напротив, её глаза были прикованы к моему лицу, словно она хотела уловить малейшую фальшь. — Ничего не бойся, — процедила она сквозь зубы. — Это для твоего же будущего. Но в её голосе не было утешения, только холодный контроль. Лекарь взял со столика блестящий железный инструмент — тонкий, с изогнутыми концами. В свете свечей он сверкнул так, что я едва не вскрикнула. — Расслабьтесь, — произнёс он так же сухо, как велят больному открыть рот у зубника. Я зажмурилась, но ощутила холодное прикосновение к самому сокровенному. Металл коснулся кожи — чужой, ледяной, от этого хотелось вжаться в кушетку, исчезнуть, но мать всё так же держала мои руки. Я слышала своё собственное дыхание — сбивчивое, рваное. Каждый толчок инструмента, каждый осмотр пальцами врача отзывался в теле жгучим стыдом. Там, где меня никто и никогда не видел, теперь копались чужие руки. — Девственная плева цела, — наконец произнёс лекарь ровным голосом. — Следов кровотечений или выделений не обнаружено. — Что это значит? — резко спросила королева. — То, что принцесса, вероятно, ещё не вступила в женский возраст, — пожал он плечами. — Но… — он чуть наклонился ближе, — иногда бывает задержка. Мать стиснула зубы. — Я не потерплю задержек, она должна быть здорова, а не вызывать насмешки соседнего королевства. Есть ли способ ускорить процесс? Лекарь кивнул, будто уже ожидал этого вопроса. — Есть старые средства. Отвары из полыни и тысячелистника, усиленные настоем луковой шелухи. Пищу — более грубую, тяжёлую: мясо с кровью, копчёности. А ещё… — он замялся. — Иногда помогают горячие компрессы из кроволиста на низ живота, но это может вызвать неприятные ощущения… Я задыхалась от унижения. Слова «копчёности» и «луковая шелуха» звучали как издевка после всего, что он только что со мной сделал. Королева отпустила мои запястья, и я почти рухнула с кушетки. Её лицо было холодно-рассерженным, словно я совершила преступление. — Слышала? — её голос хлестнул, как плеть. — Ты будешь пить и есть всё, что велят, каждую каплю, каждую крошку! Я не позволю, чтобы меня считали лгуньей. Назначьте компрессы с сегодняшнего дня. Я прикрылась сорочкой, дрожащими руками натянула ткань до подбородка, хотелось закричать, но я только кивнула, боясь, что иначе меня снова прижмут к кушетке.

***

Я вернулась в покои бледная и обессиленная, словно из меня вытянули все силы. Тея подскочила ко мне, едва стража закрыла за мной дверь. — Селин! — её руки легли мне на плечи. — Что они с тобой сделали? Я опустилась на край постели, натянув одеяло до подбородка, и только тогда смогла выдохнуть: — Лекарь… осматривал меня прямо при матери. Инструментами… и руками, это было… ужасно. Глаза Теи загорелись возмущением, но она лишь сжала мою ладонь. — Ты со мной сейчас, они ведь ничего не обнаружили? Я кивнула, но голос дрогнул: — Хорошо, что у меня в этот момент не было месячных. Если бы они нашли хоть след… Тея стиснула губы, прижалась ко мне ближе. — Да, но в другой раз может и не повезти, надо быть осторожнее. Еще осторожнее. Мы лежали рядом, её дыхание согревало моё плечо. И всё же внутри жило чувство — будто стены уже слушают каждое наше слово. Мы не знали тогда, что материнский приказ уже исполнен: наблюдать, следить, искать улики. Я заснула только рядом с Теей, уткнувшись носом в её волосы.

***

С тех пор еда в моих покоях изменилась. Вместо лёгких фруктов и сладких лепёшек мне приносили грубые блюда: мясо с жиром, горькие травы, отвары с едким привкусом. Я давилась ими, но королевский приказ не оставлял выбора. А вечером приходила новая служанка — молчаливая, с низко опущенными глазами, я её раньше не видела. Она ставила на стол миску с горячим настоем, пахнущим болотом и железом, и приносила полотна, пропитанные соком кроволиста. — Для вашего здоровья, — говорила она ровно и, не дожидаясь ответа, прикладывала влажные компрессы к моему животу. Холодная влага жгла кожу, оставляя красные следы, и я сжимала зубы, чтобы не застонать от боли. Кроволист славился своим согревающим действием. Тея стояла рядом, кулаки её дрожали, но она молчала — потому что знала: любое слово может выйти за стены этих покоев.

***

Кровь пришла внезапно — не как спасение, а как расплата. Я проснулась от слабости, всё внутри будто обернулось пустотой, и даже дыхание отдавалось в висках тупым стуком. Простыни были тяжёлыми от влаги, пропитанными медным запахом. Тея уже знала, что делать, не спрашивала, молча принесла воду, помогла умыться, переодеться, спрятала испачканное бельё — туда, куда служанки редко заглядывали. — Никому ни слова, — прошептала она. — Скажем, что ты простудилась. Я кивнула, но через час слабость стала невыносимой, кровь текла без остановки, и я не могла ни сидеть, ни стоять — только лежать, вцепившись в край постели. Комнаты плавали перед глазами, а горький запах кроволиста снова заполнил воздух. — Селин, нужно позвать лекаря, ты плохо выглядишь… — её обеспокоенное лицо выплывало из тумана слабости, окутавшего моё тело. — Нет, не смей… это пройдёт, мне уже лучше… — мне вовсе не становилось лучше, но я не хотела, чтобы королева узнала. Тея поправила одеяло и в тот же миг её глаза расширились от ужаса. — Кровь не останавливается, Селин, новая простыня уже тоже в крови… — Сделай что-то, прошу тебя, только не дай им узнать, — я вцепилась в её руку, как в спасение. Она сжала кулаки и побежала за одеялами, начала укрывать меня, прятать пятна крови на простыне, подносила тёплый отвар. Она мой ангел, моё спасение… я могла доверять только ей и знала, что она меня не подведёт. Но не прошло и часа, как дверь распахнулась, в покои вошла та же молчаливая служанка с компрессами из кроволиста. Она молча окинула нас взглядом. — Её высочеству нездоровиться? — спросила она настороженно. — Лёгкая слабость, мне уже лучше, — ответила я слабым голосом. — Кроволист разогреет кровь и вам станет легче… — она уже поставила поднос со всем необходимым на стол и начала пропитывать в отваре компрессы. — Не нужно сегодня, — быстро сказала Тея, когда служанка достала компресс, отжимая лишнюю влагу. — Её высочеству стало лучше, отвар подействовал. — Правда, — поддержала я, чувствуя, как пересохшее горло царапает каждое слово. — Лекарь сказал, что нельзя перегревать кровь, это может… навредить. Служанка подняла глаза, в её взгляде не было ни почтения, ни простоты — только оценивающая настороженность, будто она услышала что-то, чего не должно было быть. — Мне не передавали распоряжений от лекаря, — сказала она ровно. — Но был приказ от самой королевы. Она шагнула ближе, и Тея инстинктивно преградила ей путь, расправив плечи — маленькая, но упрямая. — Принцессе сейчас нужен покой, — произнесла она, стараясь не дрожать. — Отойди и не мешай, — спокойно ответила служанка и потянулась к одеялу. — Не трогай её! — сорвалось у Теи почти криком. Эхо её голоса разнеслось по покоям — звонкое, острое, опасное. Служанка на мгновение замерла, потом подошла к постели, оттолкнув Тею, и рывком отдёрнула простыню. Красное пятно горело на ткани белья, густое, тёмное. Служанка не сказала ни слова, просто выпрямилась, отступила на шаг и низко поклонилась. — Я доложу её величеству, — произнесла она холодно. Дверь за ней закрылась, оставив после себя запах железа и страха. Тея стояла, бледная как воск. — Всё… всё пропало, — прошептала она. Я смотрела в потолок и не могла пошевелиться. Лишь слушала, как где-то далеко, за стенами, отзванивают шаги — всё ближе, всё громче. Дверь распахнулась с такой силой, что свечи дрогнули, в покои вошла королева — быстро, почти не касаясь пола, за ней — лекарь с сумкой и служанка, всё та же, с опущенными глазами. — Отойди, — коротко приказала мать Тее. Тея, не успев даже поклониться, сделала шаг назад, прижимая руки к груди. Лекарь склонился надо мной, откинул одеяло. Его пальцы двигались ловко, уверенно, но холод от их прикосновения пробирал до костей. Он осматривал, касался, приговаривал себе под нос: — Сильное истечение… кровоток не прекращается… нужно остановить. Королева стояла рядом, глядя сверху вниз, и даже сейчас в её лице не было тревоги — лишь расчет. — Делайте что нужно, — сказала она. Лекарь вынул из сумки темный пузырёк, развернул тряпицу с порошком. Смешал всё в чаше с густым отваром. — Это остановит кровь, — произнёс он. — Но ослабит тело, её нужно будет беречь. Мать кивнула. — Она справится. Я не могла ни говорить, ни двинуться — только послушно глотала, когда заставляли пить. Горькая жидкость жгла горло, а я ловила взгляд матери, ища там хоть крупицу тепла, но в её глазах отражалось лишь удовлетворение, холодное, как лёд под солнцем. — Ты оправдала моё доверие, — произнесла она сухо. — Теперь всё будет так, как должно. Потом повернулась к Тее. — А ты, — в её голосе впервые зазвенела сталь, — пыталась скрыть от всех правду. — Ваша милость, прошу, простите… — Тея сделала шаг вперёд, но стражники уже вошли в покои. — Уведите её в темницу, — спокойно сказала королева. — Нет! — сорвалось у меня, но голос был слабее шепота. Я попыталась приподняться, тело не слушалось. — Мама, прошу… она не виновата… Королева даже не обернулась. Я видела, как руки стражи схватили Тею за плечи, она не сопротивлялась, только смотрела на меня — с тем самым взглядом, от которого внутри всё рушилось: не страх, не обида, а жалость. Что же за жалость это была, к кому?.. Я не смогла даже дотянуться до неё, не смогла встать, не смогла защитить единственного человека, кто защищал меня. Когда за ней закрылась дверь, в комнате стало тихо. Лишь слабый запах ладана и железа напоминал о том, что всё это было взаправду. Я лежала неподвижно, и мысли били в виски: Я — дочь королевы. И я никого не могу спасти…

***

Дни слились в одно серое пятно. Я почти не вставала. Отвары лекаря делали меня сонной, а тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Кровь остановилась, но слабость не уходила — казалось, вместе с ней из меня вытекло всё, что было живым. Тея не появлялась. Я спрашивала о ней каждое утро — сначала тихо, потом всё громче, но служанки отворачивались, будто не слышали. Только та, молчаливая, с опущенными глазами, теперь не отходила от меня ни на шаг, она следила, чтобы я пила отвары, ела, спала — и чтобы не выходила из комнаты. Иногда, по ночам, мне чудилось, что я слышу крик где-то из глубины дворца — короткий, хриплый, будто от боли. Я зажимала уши ладонями, но звук не исчезал. Он жил где-то внутри меня. На пятый день королева велела мне явиться с утренним отчётом. Я стояла перед ней, едва держась на ногах, руки дрожали. Она, как всегда, сидела за своим столом, среди бумаг и печатей. — Ты выглядишь лучше, — сказала она, не поднимая глаз. Я кивнула. — Благодарю, ваше величество. Наступила тишина, только скрип пера по пергаменту. Я уже думала, что она отпустит меня, но вдруг королева подняла взгляд. — Сегодня ты пойдёшь со мной, — произнесла она спокойно. — Куда?.. — В темницу. Сердце сжалось, дыхание пропало. — Нужно, чтобы ты увидела, к чему приводит ложь и непослушание, — её голос был ровен, будто речь шла лишь о проступке. — И чтобы ты запомнила это навсегда. Я хотела сказать, что Тея не виновата, что всё случилось из-за меня, но слова застряли в горле. Королева поднялась, её мантия коснулась пола, и воздух в комнате стал тяжелее. — Соберись, Селин, королевская дочь должна уметь смотреть на правду. Она пошла к двери, и я поняла, что выбора нет. Служанка молча подошла сзади, накинула мне плащ на плечи. Мы спускались по узким каменным ступеням, свет факелов дрожал, отбрасывая длинные тени. Воздух становился влажным и холодным, пахнул землёй и ржавчиной, и где-то впереди, за следующей дверью, ждала Тея. Каменные стены были влажны, где-то вдалеке капала вода — равномерно, как отсчёт времени. Стражники открыли тяжёлую дверь, и из-за порога дохнуло холодом, в котором чувствовался страх. Я шагнула внутрь. Тея сидела на полу, прислонившись к стене. Волосы её спутались, губы были бледны, а глаза — тусклы, как уголь, в котором потух огонь. На шее виднелся след от верёвки — не рана, но красная полоса, будто память о ней. Она подняла взгляд, и я поняла: она ещё узнаёт меня, это было и облегчением, и пыткой. — Тея… — выдохнула я, голос предательски дрогнул, но королева шагнула вперёд, словно этот миг принадлежал не мне. — Она в порядке, — сказала мать холодно. — Лекарь провёл с ней небольшое испытание. Я медленно обернулась, не понимая. — Испытание?.. — Да, — королева произнесла это спокойно, как будто говорила о будничной процедуре, — лекарь разработал средство, чтобы ускорить её расцвет. Принцесса и её тень — одинаковы во всём, теперь у неё тоже идёт кровь. Сердце сжалось в судороге, я сделала шаг назад, будто от удара. — Что вы… — я не смогла договорить. — Зачем… — Затем, что я не потерплю лжи, — королева резко повернулась ко мне, в её глазах была — только страшная, холодная уверенность. — Вы должны быть одинаковы во всем. Я смотрела на Тею — и не могла дышать, она пыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Всё хорошо, Селин, — сказала она хрипло. — Правда… всё хорошо… Но голос её звучал пусто, как будто часть души осталась где-то под камнем. — Она послужила делу, — произнесла мать. — Можешь забирать свою зверушку. И, повернувшись к стражникам, добавила: — Отведите её в покои принцессы. Я стояла неподвижно, пока Тею поднимали с пола, её шатало, глаза не фокусировались. Когда она проходила мимо, я хотела прикоснуться к ней, но не смогла — пальцы не слушались. Она выглядела, как будто из неё вынули жизнь, оставив только оболочку. Королева вышла первой, и я пошла следом, чувствуя, как от ужаса немеют ноги. Шаги отдавались эхом, будто звуки уходили всё глубже, туда, где нет света. Когда мы вернулись, Тея села у окна, завернувшись в покрывало. Я подошла, опустилась рядом, не зная, как заговорить. Она смотрела куда-то в пустоту, за стекло, где рассвет рождался медленно, без цвета. Я хотела сказать «прости», хотела обнять, но слова сгорели внутри. Я только дотронулась до её руки — холодной, как камень, и подумала: иногда зеркало разбивается не со звоном, а молча.

***

Весь день Тея двигалась за мной, как тень: без слов, без выражения, казалось она даже не дышала. Я слышала её шаги позади — тихие, ровные, как удары сердца. Иногда было ощущение, что она просто отражение, привязанное к моему телу. Я пыталась заговорить — в саду, в библиотеке, за ужином, — но Тея не поднимала глаз, лишь один раз её пальцы дрогнули, когда я случайно коснулась её плеча — этот крошечный жест был громче любого ответа. К вечеру я не выдержала, когда двери покоев захлопнулись и свечи отбрасывали тени на стены, я подошла к ней. — Хватит молчать, — сказала я. — Я должна знать, что произошло. Тея не двигалась, только губы чуть дрогнули, словно она спорила сама с собой. — Лучше тебе не знать, — прошептала она наконец. — Я видела тебя в темнице в ужасном состоянии, — ответила я. — Говори. Она долго молчала, и только потом, будто через силу, произнесла: — Королева сказала… что теперь я должна быть рядом с тобой всегда, следить, слушать, и если ты… если ты попытаешься скрыть что-то — я должна рассказать. Голос её сорвался. — Она сказала, что, если я солгу… — Тея закрыла лицо руками. — Тогда лекарь снова заберёт меня и будет проводить свои опыты… Я стояла неподвижно, чувствуя, как что-то холодное растекается внутри. Она — моя подруга, моя спасительница — теперь превращена в зеркало, что вынуждено отражать даже мои не самые лучше стороны. Я подошла ближе и опустилась рядом. — Слушай, — тихо сказала я. — Если она хочет, чтобы ты рассказывала — пусть слушает то, что мы сами ей дадим. Тея подняла взгляд — в нём светилось изумление и страх. — Но… — Мы будем говорить одно и то же, — перебила я. — Если лгать, то вместе, если молчать — то в унисон, — я коснулась её руки. — Наши тайны имеют право оставаться только нашими. Она долго смотрела на меня, и впервые за эти дни в её глазах мелькнул крошечный живой огонёк. Тея тихо кивнула, а потом, едва слышно, сказала: — Он дал мне отвар из кроволиста, красных ягод и чего-то ещё, от него жгло нутро так, будто я выпила огонь… — она потупила взор, тихо продолжая. — Когда я противилась, стражник подходил и душил меня верёвкой, — её пальцы коснулись шеи. Она замолчала на миг, будто собираясь с силами, пламя свечи качнулось, и её лицо стало похожим на маску — бледную, тонкую, почти прозрачную. — Потом меня оставили одну, — прошептала она. — Там было холодно… и темно. Я не знала, сколько прошло времени, только слышала, как капает вода, — ровно, будто кто-то считал удары сердца. Сначала болел живот, не сильно — как бывает от голода, но боль нарастала, будто кто-то разжигал костёр внутри. Я звала, но никто не пришёл. Когда меня начало тошнить, я пыталась слизывать воду со стены, — она усмехнулась сухо, почти беззвучно. — Камень был влажный, и казалось, будто я пью саму землю. Я молчала, даже дыхание боялась нарушить. — Потом пошла кровь, — тихо сказала она. — Сначала я подумала, что умираю — она лилась долго, с запахом ржавчины, как и все вокруг. Я не чувствовала рук, ног… только холод, а когда дверь наконец открылась, я уже не могла встать. Они подняли меня, как тряпичную куклу. Лекарь смотрел так, будто рассматривал вещь, сказал, что теперь я «подобна принцессе», словно это — честь. Её губы дрогнули, и в глазах отразился слабый блеск — то ли слёзы, то ли огонь свечи. — Я думала, что так там и останусь, — добавила она. — И, если бы не приказ королевы вернуть меня тебе… наверное, и не выбралась бы. Она опустила голову, и волосы упали на лицо, скрывая его. Я протянула руку, дотронулась до её плеча. — Всё уже закончилось, — сказала я тихо, хотя сама знала: не закончилось. Ни для неё, ни для меня. Тея кивнула, но не ответила. Мы сидели молча, пока свеча не догорела до основания, и комната не погрузилась в серый сумрак, и в этой тишине я думала о том, что теперь даже кровь делает нас похожими. Но какой ценой? Тишина становилась всё плотнее, как туман. Я слышала, как за окном шуршит ветер, как в камине гаснут последние угли и, не зная, зачем, спросила: — Как ты выдерживаешь боль? Тея подняла взгляд, в её глазах не было ни горечи, ни жалобы — только усталость, глубокая, как колодец. — Не знаю, — ответила она. — Наверное, просто не думаю, что могу не выдержать. Она опустила взгляд, тихо добавила: — Когда боль становится слишком сильной, её уже не чувствуешь. Только холод и страх, что это будет длиться вечно. Я сжала её пальцы — холодные, лёгкие, как перья. В груди что-то сжалось, и я вдруг почувствовала себя маленькой — как тогда, когда пряталась от матери, чтобы не видеть, как она наказывает слуг. — Почему ты так боялась? — спросила Тея вдруг. Её голос был тихим, но прямым, будто лезвие. — Когда у тебя пошла кровь, почему ты так не хотела, чтобы кто-то узнал? Я отвела взгляд. — Потому что знала, что за этим последует, — ответила я после паузы. — Сразу начнут говорить о свадьбе, о наследии, долге. Я не готова к этому…. Я не хочу на самом деле быть чьей-то. Тея слушала, затем спросила: — Ты боишься брака? — Не самого брака, — сказала я. — Боюсь принадлежать, быть просто телом, символом, печатью на документе. Если я сделаю хоть шаг не так — это станет позором для королевства, для матери — для всех. А я… я просто хочу быть собой, хоть немного. Тея кивнула. — Тогда ты чувствуешь то же, что и я. — Может быть… У тебя отняли волю, у меня — выбор, но боль от этого, кажется, одинаковая? Мы замолчали. Тея чуть наклонилась ко мне и прошептала: — Когда боль станет невыносимой — вспоминай, что после остаётся только холод — может, тебе это поможет… — А если станет больно и от холода? — Тогда вспоминай меня. Я не ответила, только обняла её, желая стать ближе, чем когда-либо. Она не заплакала и я тоже старалась держаться. Просто две живые тени, греющие друг друга в замке, где не осталось тепла.