Глава 17. Новые правила

Селин

Утро застало меня уже одетой и сидящей у окна. Я теребила тяжелое кольцо на пальце, вглядываясь в заснеженные сады. Холодный синий кельдонит, казалось, впитал в себя весь мороз прошедшей ночи и теперь леденил мне кожу, как напоминание и вызов. Когда я вошла в столовую, воздух показался мне гуще обычного, наполненным тихим гулом невысказанных слов. И тогда я увидела его. Сайлас. Он сидел по левую руку от Ренара. Не стоял в стороне, не ждал у стены, а сидел за общим столом, и это было не единственным потрясением. Вместо грязных лохмотьев на нем был темно-зеленый шерстяной камзол, простой, но явно новый и теплый. Его волосы, обычно падающие грязными прядями, были откинуты со лба, открывая бледное, исхудавшее, но до жути знакомое лицо. Он сидел сгорбленно, уставившись в свою тарелку, будто боялся, что одно неловкое движение разрушит эту немыслимую иллюзию. У меня перехватило дыхание. Это был не тот жалкий «мусор», которого я представляла. Обласканный и одетый, он вдруг стал… опасным. В нем проступило то самое аристократическое происхождение, которое обычно затмевали грязь и страх, и от этого воспоминание о его грубых, обветренных губах на моих стало не отталкивающим, а тревожно-манящим. В горле запершило, и я сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается краска — смесь стыда, злости и того самого, порочного возбуждения, что я украла вчера в темноте. Ренар поднялся мне навстречу с той самой ослепительной улыбкой, что свела меня с ума накануне. — Доброе утро, моя прекрасная невеста, — его голос был медом, но глаза, голубые и пронзительные, скользнули по моему лицу, будто читая каждую мою мысль, отразившуюся на лице. — Я надеюсь, вы хорошо отдохнули? — Доброе утро, ваше высочество, — мой ответ прозвучал автоматически. Я позволила ему подвести себя к столу, к моему месту, прямо напротив него. — Я взял на себя смелость пригласить к завтраку своего верного Сайласа, — невозмутимо продолжил Ренар, садясь. — Полагаю, в вашем суровом климате ему требуется больше сил, чем обычно. Его слова были обращены ко мне, но его взгляд, быстрый и многозначительный, метнулся к Тее, которая замерла у моего кресла, стараясь стать частью гобелена на стене — в этом взгляде не было ничего случайного. Тея опустила глаза, но я видела, как побелели её костяшки, сжимающие спинку моего стула. Завтрак начался. Ренар вел непринужденную светскую беседу, он был остроумен, внимателен и обворожителен, обсуждал погоду, планировал прогулки, восхищался архитектурой нашего дворца. И все это время он бросал на Тею эти странные, будто оценивающие взгляды — не грубые, не похотливые, а… какие-то владельческие. А я сидела, отрезала изысканные кусочки ветчины, подносила их ко рту и чувствовала, как во мне закипает яд. Яд ревности, обиды и страха. Он был моим женихом, он оказывал мне всяческое внимание, но его истинный интерес был направлен на мою тень, а напротив сидел тот, чья настоящая страсть была обращена к той же тени, но чей поцелуй, украденный мною, теперь жёг мне губы своим запретным жаром. Я была зажата между ними, словно между мечом и плахой, и оба смотрели не на меня… — …конечно, ваши сады сейчас не так прекрасны, как летом, — говорил Ренар, откладывая нож, — но в этом есть своя, суровая поэзия. Ледяные узоры на ветвях, алмазная пыль на снегу… — Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула искра расчета, притворяющаяся беззаботностью. — Селин, моя дорогая, я бы не хотел тебя утомлять прогулкой на холоде в такую рань, но, возможно, твоя прелестная подруга… — его взгляд мягко скользнул к Тее, — согласилась бы оказать мне небольшую услугу? Сердце у меня упало, я почувствовала, как все мышцы тела напряглись. — Услугу? — прозвучал мой голос, слишком резко для светской беседы. — Конечно, — он улыбнулся, обращаясь уже к Тее, но его слова были предназначены и мне. — Будь добра, отведи Сайласа в зимний сад, покажи ему фонтаны, что застыли, будто хрустальные скульптуры. Позаботься о нем. Я уверен, ему будет полезен глоток свежего воздуха и… доброе общество. Он произнес это с такой ядовитой сладостью, что у меня похолодели пальцы. Это была не просьба, а приказ, замаскированный под милость. Он намеренно отправлял их вместе. Неужели он знал?.. Я уставилась на Тею, впиваясь в нее взглядом, пытаясь передать ей весь свой ужас, всю свою запретительную волю. «Нет. Не смей!» Но Тея, бледная как полотно, уже делала реверанс, не глядя на меня. — Как прикажете, ваше высочество, — прошептала она. Сайлас поднялся молча, его поза была скованной, а взгляд, полный смятения, на мгновение встретился с моим. В нем я прочитала ту же растерянность, что ощущала сама. Он был пешкой в этой игре, но понимал ли это? — Прекрасно, — Ренар с удовлетворением наблюдал, как они уходят, два силуэта, исчезающих в дверном проеме, потом он повернулся ко мне, и его улыбка стала иной — более личной, более опасной. Теперь мы остались одни, и тишина в зале зазвенела, как натянутая струна.

Тея

Морозный воздух сада обжег легкие, словно тысячи игл. Я шла по сверкающей аллее, чувствуя, как Сайлас идет рядом, и между нами натянута невидимая стена из неловкости. Вокруг царило ослепительное, безмолвное великолепие: ветви деревьев, одетые в ледяной панцирь, гнулись под тяжестью сверкающих гирлянд. Застывшие фонтаны были похожи на хрустальные дворцы, возведенные самой зимой. Солнце, слепяще-яркое, играло в миллионах льдинок, рассыпая радужные блики, но не давая ни капли тепла. Было так красиво, что перехватывало дыхание, и так холодно, что костенела душа. Мы молча прошли несколько шагов. Тишина давила сильнее зимнего неба. — Мне… мне дали горячую ванну сегодня утром, — вдруг проговорил Сайлас, и его голос, грубоватый и непривычный к тихим разговорам, прозвучал неестественно громко в этой морозной тишине. — С мылом. Я не помню, когда последний раз… Он не договорил, сжав руки в кулаки. Я посмотрела на него краем глаза: чистая кожа на его скулах, темные, еще влажные волосы… Он пах не потом и пылью, а мылом и свежей шерстью, и этот простой, бытовой признак заботы резанул меня острее любого ножа. Я знала истинную цену этой ванны. Знало ли его тело, что его отмыли для демонстрации, как отмывают инструмент перед использованием? — Это… хорошо, — выдавила я, не зная, что сказать. Он сделал глубокий вдох, и его дыхание превратилось в облако пара. —Тея… о вчерашнем… — он замялся, и я почувствовала, как все мое существо напряглось в ожидании. — Я… я не хотел тебя напугать. Я был груб, не сдержался… Прости меня. Он говорил искренне, с раскаянием, но за что он извинялся? Что такого произошло вчера, что он отводит взгляд и не может посмотреть мне в глаза? Я заставила себя заговорить, голос мой дрогнул, притворяясь смущением: — Все хорошо. Я просто… не ожидала, я была так растеряна вчера, наверное, я не совсем поняла, что произошло… — Я рискнула, мне нужно было услышать это от него. Сайлас покраснел еще сильнее, алое пятно залило его щеки и шею. Он смущенно потупил взгляд, и в уголках его губ дрогнула зачарованная, почти мальчишеская улыбка. Он совершенно неправильно истолковал мое притворное смущение, но это мне и было нужно. — Ты не поняла? — прошептал он, и в его голосе зазвучала нежность, смешанная с изумлением. Он шагнул ко мне ближе, поддавшись иллюзии. — Я… я поцеловал тебя. Я не мог больше сдерживаться. Все эти годы… — Он замолчал, перехватив мой взгляд, полный якобы наивного вопроса. — А потом… потом ты коснулась моего лица, провела рукой по моей щеке… — его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Это был самый нежный жест за всю мою жизнь. И ты кивнула, обещала прийти в сад сегодня ночью. Он посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня похолодело внутри. Весь мир словно накренился. Ледяные ветви, сверкающий снег — все поплыло перед глазами. Она… она не оттолкнула его. Она позволила ему поцеловать себя. Она прикоснулась к нему. Она… обещала прийти. Каждое его слово было ударом ножа. Селин не просто столкнулась с ним, она вела себя так, что он подумал… он подумал, что это я, принял её за меня. Решил, что это я отвечаю ему взаимностью, что это я даю ему надежду. — Я… — мой голос сорвался. Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что не раскроет мой шок, но и не даст ему обещания, которое я не могу сдержать. Ужас сковал меня. Если я приду, как отреагирует Селин? Если не приду… что он подумает? Что передумала? Испугалась? А Ренар… Господи, Ренар наверняка знает об этом свидании. Он может подстроить все что угодно. Это может быть ловушкой. — Сайлас… сегодня… — я запиналась, отчаянно ища слова. — Сегодня может быть опасно. После вчерашнего… нас могут караулить, могут увидеть. Его лицо помрачнело, но не от злости, а от беспокойства обо мне. —Ты права, — он тяжело вздохнул. — Черт, я не подумал. Ренар… — он не договорил, но в его глазах мелькнул знакомый страх. — Тогда… когда? Я буду ждать, сколько потребуется. Он смотрел на меня с такой верой, с такой преданностью, что мне захотелось закричать. Он видел перед собой ту, кого любил годами, а я была лишь тенью, в которую вписывались чужие поступки и чужие обещания. И теперь мне предстояло либо обмануть его, разбив его сердце, либо пойти на невероятный риск, бросив вызов и Селин, и Ренару. Я не знала, что делать. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как лед сжимает мое сердце. Его любовь, такая долгожданная, стала для меня источником самой горькой боли и самого страшного выбора. Обида подступала к горлу горьким комом. Она украла это у меня: мой первый поцелуй. А потом… пришла и целовала меня, цеплялась, как утопающий, притворяясь, что ничего не случилось. В какую ужасную игру она играет? Неужели она хочет всего и сразу — и его страсти, и моей преданности? Или она… сама хотела прийти на это свидание? Мы шли молча еще несколько минут, и это молчание стало невыносимым. Мне нужно было понять не только что произошло, но и почему. — Сайлас… — начала я, и голос мой прозвучал хрипло. — Почему? Почему… я? Он остановился и повернулся ко мне, его лицо было серьезным. — Что значит «почему»? — Почему ты… ко мне? — я не могла подобрать слов, боясь озвучить свой самый страшный страх. — Мы оба… мы в одной клетке. Нас бьют, унижают. Эта боль… она что, заменяет чувства? Или… — я сделала глубокий вдох, — …или ты видишь в мне кого-то другого? Того, к кому никогда не сможешь подойти? Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось — уходила робость, проявлялась та самая сталь, что позволила ему выжить. Он понял мой намек, понял мой страх, что я — всего лишь суррогат, доступное отражение принцессы. — Нет, — сказал он тихо, но так твердо, что не осталось сомнений. — Я никогда не путал вас. Да, вы похожи, но я полюбил тебя не за сходство с ней. Я полюбил тебя за различие… Он шагнул ближе, его слова падали между нами, как клятвы, что никто из нас не способен сдержать. — Помнишь, в Эларии, на том празднике? Принцесса сидела в золотой карете и бросала монеты. Она улыбалась, а ты… ты стояла в толпе. Ты смотрела не на монеты, а на старика, который не мог пробиться к ним. Я замерла, не в силах пошевелиться. Я сама забыла об этом. — А потом, в темнице, — его голос стал тише, — когда нас бросили туда после побега… она не могла на нас смотреть. Отворачивалась от страха, от унижения, а ты… ты была рядом со мной, хотя тебе было также больно и страшно. Ты была рядом. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь. — Я полюбил тебя не потому, что ты делила со мной боль. Я полюбил тебя потому, что в самой глубине этой боли ты оставалась человеком. Ты не сломалась, не стала как они — холодной, расчетливой. В тебе есть свет, Тея — настоящий, не отраженный и не заимствованный, твой собственный. И за этот свет я готов был держаться все эти годы, чтобы не сойти с ума. Слезы выступили у меня на глазах, но на этот раз они были другими, не от обиды или страха. Они были от облегчения и стыда. Он любил меня, именно меня настоящую. Он видел разницу, которую я сама порой забывала, и своим молчанием и участием в этой игре Селин осквернила не просто поцелуй — она осквернила самое чистое и искреннее чувство в моей жизни. Я ничего не сказала, просто смотрела на него, а он видел мои слезы в глазах. В его взгляде не было вопроса, лишь понимание и тихая, неизменная преданность. Теперь я знала правду, и от этого мой выбор становился еще невыносимее. Вот он, мой личный ад. Выбор без правильного ответа. Если я пойду на свидание сейчас и буду сбегать на них вообще — я предам Селин. Не просто ослушаюсь — я отберу у нее то, что она, похоже, хочет сама. Я виделa, с какой яростью она вцепилась в меня прошлой ночью. Для нее я — не просто двойник, я её собственность, её отражение, её единственная опора в этом золотом мире лжи. Отнять у нее эту иллюзию контроля — значит обречь нас обеих на уничтожение. Неизвестно, что она сделает, узнав обо всем об этом… Но если я откажу ему во всем… я предам его. Предам эти годы его верности, эту любовь, которую он пронес через боль и унижения. Я дам ему ту же ложь, что и Селин, позволю ему ждать в темноте с надеждой, которую в него вдохнула не я, а она. Я сломаю его сердце, только что распахнувшееся мне навстречу и предам саму себя. Откажусь от единственного шанса на что-то настоящее, теплое, мое… А над всем этим, словно ядовитый туман, витает Ренар. Он знает, он понял, что для меня Сайлас — слабое место. И для него это — лишь очередной ход в игре. Он расставил нас всех, как фигурки на шахматной доске, и теперь наблюдает, кого мы съедим друг друга первым. Как сделать выбор, когда любое движение ведет к падению? Как выбрать между долгом, что стал ядовитым, и любовью, что стала смертельно опасной? Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, зажатая в тисках этой невозможной дилеммы. Ледяной ветер сада казался теперь лишь слабым отголоском того холода, что сковал мою душу. Сайлас видел мою борьбу, он видел, как я замерла, словно парализованная страхом, но не стал ничего говорить. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руки и взял мои. Мои пальцы были ледяными, почти бесчувственными. — Ты замерзла, — тихо произнес он, и в его голосе не было упрека, лишь забота. Он поднес мои руки к своему лицу, прижал их к своим щекам. Искреннее тепло его кожи обожгло меня, заставив вздрогнуть, потом он наклонился и губами, такими же теплыми, коснулся моих коченеющих пальцев, один за другим. Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — жест обета, заботы, благоговения. И в этот миг все сомнения, все страхи, вся ледяная логика рухнула. Это тепло, эта нежность, эта простая, настоящая человеческая ласка растопила лед внутри меня. Она украла у меня поцелуй, но этот жест… этот жест принадлежит только мне. Эта любовь — моя, и я не позволю ни Селин, ни Ренару, ни всему этому проклятому дворцу отнять её у меня. Я не сказала ни слова, просто посмотрела ему в глаза, и, должно быть, он прочитал в них мое решение. Я не вырвала руки, наоборот, мои пальцы слабо сомкнулись на его. Это был мой ответ, мой выбор — я выбирала его. Я выбирала этот миг тепла, этот шанс на собственную жизнь, пусть даже ценой страшного риска. Пусть мир рухнет завтра, сегодня он был здесь, смотрел на меня так, как не смотрел никто и никогда, и целовал мои руки, словно они были сделаны из хрусталя, а не из боли и грязи. И этого было достаточно.

Селин

Звуки удаляющихся шагов Теи и Сайласа затихли, и в зале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Я осталась наедине с ним, с моим женихом. С тем, кто вручил мне кольцо через руки Теи. Я чувствовала, как злость и обида кипят во мне, как ядовитый отвар. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, с тем же самоуверенным, томным выражением лица, изучая меня, словно редкий экспонат. — Ну вот, — начал он, его бархатный голос был тихим, но заполнил все пространство между нами. — Теперь мы можем поговорить без лишних глаз. Ты кажешься взволнованной, моя принцесса, или, может быть, расстроенной? Его взгляд был настолько проницательным, что мне показалось, он видит все: и мой стыд, и мою ревность, и след чужого поцелуя на моих губах. Он выманивал меня, просил быть честной, но честность в этом дворце была равноценна самоубийству. Я заставила себя улыбнуться холодной, безупречной улыбкой, которую я отрабатывала перед зеркалом с семи лет. — Взволнованной — несомненно, ваше высочество, — мой голос прозвучал ровно, будто его отточили на точильном камне придворного этикета. — Присутствие за столом вашего… спутника, стало неожиданностью, но я рада видеть, что в Эларии чтят верность, даже в лице… слуг. Я вонзила в него этот укол, надеясь, что он почувствует его, но он лишь усмехнулся, как бы снисходительно. — Милосердие — добродетель королей, — парировал он. — А я всего лишь учусь. Кстати, о добродетелях… — его взгляд упал на мою руку. — Кольцо сидит на твоем пальце идеально, как будто было создано для тебя. Это была ловушка. Он хотел, чтобы я заговорила о том, как оно ко мне попало, чтобы я выдала свою обиду. — Оно прекрасно, — сказала я, поднимая руку и делая вид, что рассматриваю камень, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я благодарна за ваш дар и за ту… деликатность, с которой вы его вручили. Я ценю это. В моих словах не было ни капли искренности, лишь лед и сталь. Мы оба это понимали. Ренар отпил из кубка, его глаза не отрывались от моего лица. Он наслаждался этим, наслаждался тем, что заставляет меня изворачиваться. — Я рад, что оно тебе нравится, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та сладкая, опасная нота. — Я уже с нетерпением жду дня, когда смогу увезти тебя из этой… суровой Морвейнской зимы. В Эларии сейчас тепло, наши зимы мягкие. Солнце греет берега, сады цветут… Там тебе не понадобятся эти тяжелые платья и вечно горящие камины. Он рисовал идиллическую картину, но для меня она звучала как описание новой, более красивой клетки. — Это звучит заманчиво, — согласилась я, все так же улыбаясь. — Когда же, по вашим предположениям, это может случиться? Когда состоится свадьба? Прямой вопрос. Перевод стрелок. Я больше не могла выносить эту игру в кошки-мышки. Ренар сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Есть некоторые формальности, моя дорогая. Договоры, которые нужно пересмотреть. Переговоры наших отцов. Это займет некоторое время. — Он широко улыбнулся. — Но я не в обиде. Это дает мне прекрасную возможность насладиться вашим… гостеприимством. И, что куда важнее, узнать свою невесту получше. Не волнуйся, милая, свадьба состоится этой зимой — я гарантирую. Он произнес это с таким значением, что по моей спине пробежали мурашки. «Узнать получше». Что он имел в виду? Мои привычки? Мои страхи? Или ту паутину лжи и ревности, что я пыталась скрыть? Он встал, его тень упала на меня. — А теперь прошу простить меня. У меня назначена встреча с твоим отцом. До скорой встречи, принцесса. Он взял мою руку и поднес к губам. Его поцелуй был холодным, как металл кольца на моем пальце. Он вышел, оставив меня сидеть за столом, среди объедков завтрака, с тремя истинами, жгущими мне душу: Первая — он играет со мной, как кошка с мышкой. Вторая — он не спешит с браком, а значит, у этой пытки нет скорого конца. И третья, самая горькая — «узнать меня получше» значило, что он будет продолжать водить меня за нос, наслаждаясь спектаклем, главными актерами в котором мы были. И я была бессильна это остановить.

***

Обеденный зал с его призраками и невысказанными угрозами остался позади. Я шла по коридорам, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым, навязчивым стуком: «Формальности. Переговоры. Узнать получше». Слова Ренара висели в воздухе, словно ядовитый туман. Он что-то скрывал. Что-то большое. Я не пошла в свои покои, где меня ждало бы лишь гнетущее ожидание возвращения Теи. Вместо этого я направилась в кабинет матери. Как наследница, я должна была отчитаться о утреннем приеме и сегодня этот отчет будет включать вопросы. Королева-мать сидела за своим массивным дубовым столом, заваленным свитками и картами. Она была воплощением невозмутимости, её строгое лицо при свете дневных факелов казалось высеченным из того же холодного камня, что и стены дворца. Я вошла и, соблюдая церемонию, сделала реверанс. — Матушка. — Дитя мое, — она не подняла глаз от карты, на которой были отмечены наши горные перевалы. — Как прошел завтрак? — Принц Ренар был, как всегда, учтив и внимателен, — начала я механически, отрабатывая заученную роль. — Он восхищался нашим гостеприимством. И… выразил нетерпение в отношении скорой свадьбы. Вот он, мой шанс. Я сделала паузу, выдерживая её изучающий взгляд. — Однако он упомянул, что некоторые формальности могут занять время. Переговоры с отцом… Он сказал, что это даст ему возможность «узнать меня получше». Я произнесла последнюю фразу с легкой, наигранной дрожью в голосе, позволяя ей услышать недоумение и обиду невесты. Королева наконец оторвала взгляд от карты. Её глаза, цвета зимнего неба, сузились. — И что же тебя смущает, Селин? Желание жениха узнать свою будущую супругу кажется мне естественным. — Его тон, матушка, — не сдавалась я. — Это прозвучало не как любезность, а как… отсрочка. Что это за формальности, которые важнее самого брака, гарантирующего наш союз? Разве наша свадьба не является конечной целью и гарантией мира с Эларией? Королева медленно отложила перо. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым. — Ты наивна, дитя, — её голос был ровным, но в нем зазвучала сталь. — Брак — это печать на документе, но прежде чем поставить печать, документ нужно составить. И в нем прописываются все условия. — Какие условия? — настаивала я, чувствуя, как тревога сжимает мне горло. — Что они могут требовать сверх уже оговоренного? Королева помолчала, оценивая меня. Потом её взгляд снова упал на карту, на зубчатые линии гор, что веками защищали Морвейн от вторжений. — Они требуют ключи от наших ворот, Селин, — наконец произнесла она, и ее слова прозвучали как приговор. — Элария хочет военный коридор через горные перевалы. Право беспрепятственно проводить свои армии через наши земли. Мир на мгновение перевернулся. Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Наши горы… наша неприступная крепость, наша главная защита… — Но… это безумие! — вырвалось у меня. — Это же полная капитуляция! Отдать им наши перевалы — все равно что подписать себе смертный приговор! Они превратят нас в вассалов, в буферную зону для своих войн! — Они превратят нас в союзников, — холодно поправила меня мать. — На своих условиях. Альтернатива — увидеть эти самые армии не проходящими через наши перевалы, а штурмующими их. Мы не выстоим в одиночку против всей мощи Эларии, пока остальные королевства наблюдают со стороны. Твой брак и эти… уступки… — она почти что с презрением ткнула пальцем в карту, — это цена, которую мы платим за то, чтобы у Морвейна вообще было будущее. Пусть и не такое суверенное, как нам бы хотелось. Я стояла, парализованная, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Вся моя личная драма — ревность, обида, украденные поцелуи — вдруг показалась смешной и незначительной на фоне этого чудовищного политического расчета. Я была не просто несчастной невестой. Я была разменной монетой в игре, где ставкой была судьба всего королевства. И самое ужасное, что теперь, глядя в холодные, решительные глаза матери, я понимала: чтобы спасти Морвейн от уничтожения, мне придется стать идеальной актрисой не только в глазах Ренара, но и в своих собственных. Потому что одно неверное движение, одна выданная тайна или проявленная слабость могли разрушить все хрупкие переговоры и обречь мой народ на войну. Королева откинулась на спинку стула, и в её взгляде мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Ты хорошо держалась на пиру, дочь. И сегодня утром — правильно. Ты помнишь о своей роли, это похвально. — Она помолчала, ее взгляд скользнул по мне, оценивающе. — Здоровье не подводит? Нет ли головных болей, слабости? Ты должна сиять, быть очаровательной. Принц должен видеть в тебе не просто союз, а желанную добычу. Его интерес — наша главная ставка сейчас, помни это. Эти слова, похвала, смешанная с приказом, отозвались во мне странным эхом. Я была шестеренкой, и меня хвалили за то, что я хорошо кручусь. — Я помню, матушка, — ответила я, и голос мой прозвучал глухо. Я вышла из кабинета, и тяжесть услышанного обрушилась на меня с новой силой. Мои личные бури, моя ревность, мой страх потерять Тею — все это было детскими капризами на фоне судьбы целого королевства. Его интерес — наша главная ставка, значит, я не могу позволить ему охладеть ни на мгновение. А это значит, что в поле его внимания не должно быть ничего и никого, что могло бы отвлечь его. Особенно — она. Войдя в свои покои, я заперла дверь и прислонилась к ней, пытаясь перевести дух. Нужен был план: четкий, холоднокровный, как сталь. Первое — Тея. Она должна быть под контролем. Никаких тайных встреч с Сайласом. Никаких лишних взглядов от Ренара. Она — моя тень, и она должна оставаться в тени. Её чувства, её эмоции… сейчас они не имеют значения. Второе — Ренар. Мне нужно удерживать его внимание. Быть не просто красивой куклой, а загадкой. Вызывать в нем не только желание, но и любопытство. Он хочет «узнать меня получше»? Что ж, он получит тщательно продуманный спектакль. Дверь скрипнула, я резко обернулась. На пороге стояла Тея, её щеки были красные от мороза, но в глазах пылал не холод, а огонь. — Ну что, — её голос дрожал, она даже не поприветствовала меня, — ты довольна собой, Селин? Она сделала шаг вперед. — Сайлас рассказал мне о том, что произошло вчера, — Она выдохнула слово «вчера» с такой горечью, что меня передернуло. В другой ситуации её боль нашла бы во мне отклик, но сейчас… сейчас она казалась досадной, опасной помехой. — Тея, — я прервала её, и мой голос прозвучал резко и властно, как у моей матери. Я выпрямилась во весь рост, глядя на нее сверху вниз. — Я не знаю, о чем ты говоришь, и мне неинтересно это слушать. Она отшатнулась, словно я ударила её. Её глаза расширились от изумления. — Но… Селин, он сказал… — Я сказала, мне неинтересно! — повторила я, делая ударение на каждом слове. — У меня нет времени на твои девичьи переживания. Сейчас решаются судьбы королевств, а ты говоришь о каких-то поцелуях в темноте? Она стояла, онемев, а я продолжала, выстраивая между нами новую, непреодолимую стену. — С сегодняшнего дня вводятся новые правила, запомни их раз и навсегда. Ты не выходишь из покоев без моего прямого разрешения. Ты не общаешься с Сайласом ни при каких обстоятельствах. Ты даже не смотришь в сторону принца Ренара, если на то нет моей команды. Твоя задача — быть моей тенью. Немой, невидимой и послушной, ясно? Я видела, как на её глазах выступили слезы, но сейчас они вызывали во мне не жалость, а раздражение. Её чувства были роскошью, которую мы не могли себе позволить. — Но… почему? — прошептала она. — Потому что я так сказала, — холодно ответила я, поворачиваясь к ней спиной. — И потому что от этого теперь зависит слишком многое. Теперь оставь меня, у меня есть дела. Я слышала, как она стоит, не в силах сдвинуться с места, но не обернулась. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок, но я подавила это чувство. Чувства были непозволительной слабостью для нас обеих. Тишина за моей спиной длилась несколько секунд, а потом она взорвалась. — «Зависит слишком многое»? — её голос, сначала тихий, внезапно сорвался на крик, полный боли и неверия. — От чего это зависит, Селин? От твоей прихоти? От твоего страха, что у твоей тени появится своя жизнь?! Я обернулась, не в силах больше игнорировать этот взрыв. Она стояла, сжав кулаки, слезы текли по её лицу ручьями, но она даже не пыталась их смахнуть. — Ты украла его у меня! — выкрикнула она. — Ты знала, что это был мой первый поцелуй! Ты знала, что он для меня значит! И ты не просто позволила ему… ты ответила ему, притворилась мной! А потом пришла и целовала меня, как будто ничего не случилось! Какая же это мерзкая, грязная игра! Каждое её слово било точно в цель, но я лишь сильнее сжимала челюсти, возводя внутреннюю защиту. — Ты думаешь, я не понимаю? — её голос снова дрогнул, но теперь в нем слышалась не только боль, но и презрение. — Ты не просто ревнуешь, ты боишься, что кто-то полюбит меня по-настоящему. Ты хочешь владеть всем и сразу! Ты… ты стала такой же, как они! Холодной и расчетливой! Это было последней каплей. Слово «они» прозвучало как приговор. — Довольно! — мой голос прозвучал оглушительно тихо после её крика. В нем не было ни гнева, ни оправданий. Лишь ледяная, окончательная усталость. — Я сказала все, что должна была сказать. Правила неизменны. Теперь ты можешь идти. Я видела, как в её глазах что-то погасло. Последняя искра надежды, что я одумаюсь, что мы вернемся к тому, где были раньше. Её плечи сгорбились, и она, не сказав больше ни слова, развернулась и выбежала из комнаты. Приглушенные рыдания долетели до меня, пока она не скрылась в своей маленькой смежной комнатке. Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Я осталась стоять одна посреди своих роскошных покоев, и только сейчас позволила себе дрогнуть. Рука непроизвольно поднялась к груди, где сжималось то самое болезненное, живое место. «Она права», — прошептало во мне что-то маленькое и несчастное. Во всем права. Это мерзко, это несправедливо. Я отнимаю у нее все. Но тут же, как щит, поднялась холодная, тяжелая мысль. Мысль о военных коридорах, о карте на столе у матери, о судьбе королевства, что теперь лежала и на моих плечах. Но долг… Долг вынуждает быть жестокой. Долг требует жертв. Её чувства… её любовь… это та цена, которую мы должны заплатить за выживание. Это ужасно. Это несправедливо, но это единственный путь. Я медленно подошла к окну и уставилась на заснеженные вершины гор — те самые, проход через которые мы, возможно, должны были отдать. Я чувствовала себя самой большой предательницей в мире. Но впервые в жизни я понимала, что быть предательницей — это не всегда выбор. Иногда это необходимость и от этого осознания на душе становилось не легче, а лишь пустыннее и холоднее.