Глава 18. Пир поражения

Селин

Ночь была долгой и холодной. Я ворочалась в своей огромной постели, впервые за много лет чувствуя, как простыни леденеют от пустоты. Раньше это тепло, этот тихий вздох за спиной были данностью. Теперь их отсутствие было физической болью, постоянным напоминанием о трещине, что прошла между нами. Но когда первые лучи утра пробились сквозь мутное стекло, я встала, отряхнув слабость, как пыль с платья. Жалость к себе была роскошью. У меня был план. Я не стала звать Тею. Вместо этого я надела одно из тех платьев, что мать сочла бы слишком вольными для незамужней девушки — из светло-серого шелка, с глубоким вырезом и рукавами, сквозь которые угадывались контуры плеч. Оно не кричало, а скорее об интимности шептало, и в этом был весь расчет. Кухня уже кипела жизнью. Повара и служанки замерли в изумлении, увидев меня. Я коротко отдала распоряжения, выбрав самые изысканные, но легкие блюда: сладкие груши в меду, теплый хлеб с пряностями, запеченную дичь с ягодами. Я наблюдала, как их упаковывают в изящную плетеную корзину, а затем, не позволив никому себя опередить, взяла её сама. Сердце колотилось где-то в горле, пока я шла по коридорам в покои Ренара. Это была вольность, граничащая со скандалом. Принцесса, разносящая завтрак… Но именно в этом и был смысл — сломать ожидания, показать ему не официальную невесту, а женщину, которая может быть непредсказуемой. Я постучала в его дверь легким, уверенным движением. Сайлас, открывший дверь, остолбенел. — Я принесла завтрак его высочеству, — сказала я, не дожидаясь вопросов, и шагнула внутрь. Ренар стоял у окна, спиной ко мне, он был в простой рубашке и мягких штанах, его белокурые волосы были слегка растрепаны. Он обернулся на шум, и на его лице застыло самое ценное, чего я могла добиться, — чистое, немое удивление, оно сменилось медленным, оценивающим интересом. Его взгляд скользнул по моему платью, по корзине в моих руках, и в его глазах вспыхнули те самые искорки азарта, которые я надеялась увидеть. — Принцесса, — произнес он, и в его бархатном голосе прозвучала легкая, приятная насмешка. — Вы сами? Какая честь видеть вас так рано утром. — Некоторые моменты должны оставаться приватными, — ответила я с той самой загадочной улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. — Разве не так? Я подумала, вам может наскучить наша чопорная столовая. Я подошла к низкому столику и начала, не спеша, расставлять яства. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и пристальный. Каждое мое движение было теперь частью спектакля. Я наклонилась, чтобы поставить тарелку, давая шелку платья обтянуть бедра. Налила ему подогретого вина в массивный кубок, протягивая его так, чтобы наши пальцы едва коснулись. — Надеюсь, вы не разочарованы моей наглостью, — сказала я, встречая его взгляд. Он взял кубок, его губы тронула та самая улыбка хищника, что одновременно пугала и возбуждала. — Разочарован? — он сделал глоток, не отрывая от меня глаз. — Напротив, моя дорогая. Это самый очаровательный сюрприз, который мне готовили с тех пор, как я переступил порог вашего замка. Вы… постоянно меня удивляете. Он подошел ближе, и воздух вокруг нас сгустился. — Я начинаю думать, — продолжил он тихо, — что под маской образцовой принцессы скрывается куда более интересная натура. И мне не терпится… познакомиться с ней поближе. Я улыбнулась, опустив ресницы, изображая смущение, которого не было. Внутри все ликовало. Первый ход был сделан, и он сработал — Ренар был заинтригован. Но в глубине души, за этим торжеством, шевелился холодный червячок сомнения: а что, если его интерес вызван не мной, а тем, что я отважилась прийти без сопровождения? Ренар перевел взгляд на Сайласа, все еще стоявшего у двери как вкопанный. — Ты свободен. Иди, позавтракай на кухне, скажи, что я велел дать тебе нормальной еды, а не объедков со стола, — произнес он тоном, не терпящим возражений. Сайлас метнул на нас быстрый, удивленный взгляд — на меня в моем вызывающем платье, на расслабленную позу его господина, — затем коротко поклонился и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, мы остались одни. — Ну вот, — Ренар жестом пригласил меня сесть, а сам устроился напротив. — Гораздо уютнее. Признаться, я не ожидал такого… личного внимания. Это наводит на мысль, что день обещает быть интересным. Какие еще сюрпризы приготовила мне моя невеста? Он отломил кусочек хлеба, его глаза не отрывались от моего лица. Ловушка захлопнулась. Вопрос был задан. Я сделала глоток вина, чтобы выиграть секунду. — Сюрпризы должны оставаться сюрпризами, иначе они теряют всю свою прелесть, — парировала я, пытаясь сохранить игривый тон. — Но я надеюсь, что и ваша сторона подготовила что-то приятное. Меня утомила эта зима, все мысли заняты переездом, но вы говорили о неких обстоятельствах… Надеюсь, они скоро будут улажены? Я произнесла это как можно небрежнее, будто меня волнует лишь скорая свадьба, но он не купился. Его улыбка не исчезла, но в ней появилась стальная нотка. Он медленно поставил свой кубок. — А-а, — протянул он, и в его голосе зазвучала тихая, опасная усмешка. — Вот оно что. Так вот в чем дело. Внезапная смелость, ранний визит, откровенное платье… Все эти очаровательные приятности — лишь приманка, чтобы разведать обстановку и узнать, что же там решают за закрытыми дверями старики. Я прав, принцесса? Он наклонился через стол, и его голос стал низким, интимным и ядовитым. — Меня это немного… задевает. Я думал, вы пришли ко мне, чтобы увидеть меня, а оказалось — чтобы использовать как источник информации. Он встал и медленно обошел стол, его тень накрыла меня. Прежняя игривость испарилась, сменившись холодной, нескрываемой более властью. — Вы хотите знать о переговорах? — прошептал он, останавливаясь прямо за моим стулом, его пальцы легли на мои оголенные плечи, и от их прикосновения по коже побежали мурашки — не от возбуждения, а от страха. — Я могу рассказать. Но не за такую дешевую цену. За информацию нужно платить и плата должна быть… соответствующей. Его руки лежали на мне неподвижно, но в их тяжести читалась угроза. Он ждал, наслаждался моим страхом, моей растерянностью. Это был не тот азарт, на который я рассчитывала, это была игра с тигром, который только притворялся ручным. И в этот миг я поняла, что мой ход был не просто разгадан. Он был повёрнут против меня, и теперь мне предстояло заплатить за свою дерзость. — Я… у меня не было никаких намерений, — попыталась я выкрутиться, но мой голос прозвучал слабо и неубедительно. — О, я верю, — он парировал с притворной легкостью, но его пальцы слегка сжали мои плечи. — Но намерения не отменяют факта, и факт состоит в том, что вы пришли сюда не только ради моего общества, а значит, наша беседа перешла в категорию… деловых переговоров. — Он помолчал, давая этим словам повиснуть в воздухе. — А на переговорах, моя дорогая, все имеет свою цену. Вы хотите информацию? Так попросите, как следует. Он отпустил мои плечи и отошел на шаг назад, давая мне пространство. Его взгляд, холодный и ожидающий, был прикован ко мне. — Встаньте на колени, — произнес он тихо, но так, что каждый звук врезался в сознание. — И попросите. У меня перехватило дыхание. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяной ужас. На колени. Перед ним. Это было немыслимо. Это было крушением всего, кем я была. — Я… не могу… — прошептала я. — Не можете? — он поднял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Или не хотите? Вы же не хотите меня разочаровать, Селин? После такого… многообещающего начала. В его голосе снова зазвучала та сладкая, ядовитая нота, но теперь она была обернута в сталь. Это был ультиматум. Отказ означал бы полный провал, он увидел бы во мне слабую, капризную девочку, не готовую к той роли, которую я должна была играть. А от его мнения теперь зависело слишком многое. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Я чувствовала, как дрожат мои ноги, когда я медленно, будто сквозь густую смолу, поднялась со стула. Шелк платья шелестел, словно оплакивая мое падение. Я не смотрела на него, уставившись в узоры на ковре, потом, закусив губу до крови, я опустилась на колени. Холодный камень пола просочился сквозь тонкую ткань, но это было ничто по сравнению с ледяным холодом стыда, сковавшим меня изнутри. — Теперь, — его голос прозвучал сверху, и я почувствовала себя крошечной, ничтожной. — Просите. — Прошу… — мой голос сорвался, я сглотнула комок в горле. — Прошу вас… расскажите мне о переговорах. Он помедлил, наслаждаясь зрелищем, потом мягко вздохнул, снова приняв вид благородного принца. — Ну, раз уж вы так искренне просите… — он произнес это так, будто делал мне великое одолжение. — Переговоры идут. Медленно, но верно. Ваш отец — упрямый человек, но он понимает необходимость компромисса. Думаю, мы найдем решение, которое устроит обе стороны, возможно, даже к концу недели. Я подняла на него глаза, не веря своим ушам. Это была не информация. Это были ничего не значащие общие фразы, которые мог бы повторить любой придворный. Ни слова о военном коридоре, ни о конкретных условиях. Меня одурачили, унизили за горсть пустых слов. Он видел осознание в моих глазах, и его губы тронула та самая, самодовольная улыбка, что я видела в толпе в Эларии. — Надеюсь, вы получили то, что хотели, принцесса, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. Его прикосновение теперь обжигало. — А теперь, боюсь, мне пора одеваться. До свидания. Я стояла, не в силах пошевелиться, пока он вышел из комнаты, оставив меня одну среди остатков завтрака, с тяжелым камнем унижения на сердце и с горьким знанием: я только что добровольно отдала ему часть своего достоинства и не получила взамен ничего.

Тея

Я проснулась от непривычной тишины. Солнце уже было высоко, а место рядом со мной в постели — пустым и холодным. Селин не будила меня. В горле встал комок — то ли от обиды, то ли от тревоги. В столовой царила неестественная пустота. Ни запаха еды, ни звуков посуды. Служанка, протиравшая пыль с подсвечников, на мой немой вопрос лишь пожала плечами: — Её высочество не приходили. И принц тоже. Тревога сжала сердце сильнее. Куда она могла деться? С новыми правилами, запрещавшими мне выходить, я чувствовала себя пойманной в ловушку, но голод и беспокойство оказались сильнее. Я пошла на кухню — последнее место, где можно было узнать что-то помимо официальных сводок. Воздух в кухне был густым и теплым, пахнул дымом, специями и свежим хлебом. И именно там, в углу, у огромной кадки с водой, я увидела его — Сайласа. Он сидел на низкой табуретке и доедал миску густой похлебки. Увидев меня, он вздрогнул и быстро встал, по привычке, выработанной годами побоев. — Тея… — его голос прозвучал тихо, он огляделся, проверяя, не слышит ли кто. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, подходя ближе. — Где все? Где… принцесса? Он снова сел, его плечи сгорбились. — Она… она у принца. В его покоях. Я замерла, пытаясь осмыслить эту информацию. Селин у Ренара? Одна? Утром? — Зачем? — прошептала я. Сайлас посмотрел на меня, и в его глазах читалось странное смятение — смесь удивления и чего-то, похожего на стыд. — Она пришла к нему сама с корзиной еды. В таком платье… — Он отвел взгляд, будто ему было неловко за нее. — Шелковом с открытыми плечами. Она… налила ему вина и подавала еду. Каждое его слово было как удар. Сама. В откровенном платье. Подавала. Картина выстраивалась сама собой — отчаянная, рискованная и, черт побери, расчетливая попытка соблазнить. После всего, что она сказала вчера о «судьбах королевств» и «новых правилах»… — А потом, — продолжил Сайлас, прерывая мои мысли, — принц велел мне уйти. Сказал, чтобы я позавтракал здесь и не мешал. Он не смотрел на меня, уставившись в свою пустую миску. — Они остались одни. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и многозначительная. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по мне разливается ледяная волна. Вчера она кричала на меня, запрещала даже смотреть в сторону Сайласа. А сегодня… сегодня она сама пришла к его хозяину, облаченная в шелк, играя в опасные игры. Где же были её «судьбы королевств» сейчас? Где её гордые принципы? Они испарились, стоило ей решить, что она может привлечь Ренара своей внезапной раскованностью. И самое ужасное — где была я в этот момент? Я была здесь, на кухне, униженная и сбитая с толку, в то время как она делала именно то, в чем меня же и обвиняла — переступала все границы приличий ради мужского внимания. Только её цель якобы была выше, но методы куда более лицемернее. Во рту стоял горький привкус. Не ревности, нет. Это был привкус предательства и горького, беспомощного понимания: Селин не просто отдалилась от меня. Она стала абсолютно непредсказуемой, и от этого становилось страшно. Я стояла, не зная, что делать дальше, когда Сайлас прервал молчание. —Ты… ты ела сегодня? — спросил он тихо. Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Он встал, подошёл к большому котлу, что булькал на краю очага, и зачерпнул еще одну порцию похлебки. Затем вернулся и протянул мне миску, стараясь поймать мой взгляд. — Вот, пока горячая. Я автоматически взяла миску, руки дрожали. — Спасибо, — прошептала я. Мы сидели в углу кухни, в стороне от суеты поваров, и ели простую, обычную пищу. Это было так знакомо, так далеко от изысканных яств, что подавали для принцессы. Вдруг Сайлас тихо фыркнул, я подняла на него глаза. На его лице играла смущенная, почти мальчишеская улыбка. — Знаешь, — сказал он, указывая на мою миску своим хлебом, — я тут как принц, подаю тебе яства. Достоин ли я благодарности, моя леди? Это была неуклюжая, наивная шутка, пародия на ту сцену, свидетелем которой он стал, но в его глазах не было насмешки. Была лишь попытка развеять мое мрачное настроение, вернуть хоть каплю того легкого чувства, что было между нами вчера в саду. И это сработало. Уголки моих губ дрогнули, и я не смогла сдержать слабую, измученную улыбку. — Пожалуй, достоин, — ответила я, играя вдогонку. — Но вина, кажется, не хватает для полного сходства. — Эх, — он с комичной грустью вздонул. — Значит, я пока лишь принц кухонный. Мы замолчали, но теперь тишина между нами была теплой и мирной. Он доел свой хлеб и тихо сказал, глядя в стену, словно видя в ней что-то далекое: — Помнишь… тот пир, четыре года назад? В честь приезда делегации. Нас тоже тогда не позвали в главный зал. Я кивнула, память о том дне оживала перед глазами. Мы были детьми, но уже понимали свое место. — Мы сидели тут, почти на этом же самом месте, — продолжил он. — Просили немного еды. — Да, ели похлебку, — негромко добавила я, и в груди что-то болезненно сжалось от этого простого, давнего воспоминания. — Да, — он улыбнулся, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый мальчик. — И я был груб с тобой тогда… прости за это, — он виновато потупил взор. — Нет, ты на самом деле тогда был прав… Мы сидели в теплом, пахнущем дымом и хлебом углу, два изгоя, вырвавшие у судьбы крошечный, украденный миг покоя. За стенами этой кухни бушевали страсти, ломались судьбы и плелись интриги. А здесь, сейчас, было тепло, простая еда и тихое понимание в глазах друг друга. Это было так просто и так невозможно важно. Это было что-то только наше. И никто — ни Селин, ни Ренар — не мог этого у нас отнять. По крайней мере, в этот миг.

Селин

Дверь в мои покои показалась неподъемной. Я толкнула её, почти ввалившись внутрь, и прислонилась к прохладному дереву, пытаясь отдышаться. В ушах все еще звенело от его тихого, повелительного голоса: «Встаньте на колени». На губах был привкус крови и стыда, такой горький и отчетливый, что, казалось, пропитал все нутро. Я проиграла. Не просто проиграла — меня раздавили, превратили в жалкую побитую собаку, которая ползает у ног хозяина. — Ваше высочество… Я вздрогнула, в комнату постучала и вошла служанка. — Что? — мой голос прозвучал хрипло и резко. — Вам записка от королевы, — она протянула мне записку, потупив взор. Я развернула лист, пробегая взглядом по строчкам. «Сегодня вечером на ужине я ожидаю твоё присутствие. Наше положение нестабильно, я рассчитываю, что внимание наследницы растопит лед и поможет делу. Я ожидаю от тебя учтивости и деликатности — Элария хочет озвучить какие-то свои особые условия… Это загадка для всех нас, будь готова ко всему. Твой долг — согласиться на все, что они предложат». Ирония судьбы была такова, что я чуть не расхохоталась. Сейчас, когда каждый мускул дрожал от унижения, а внутри выл голос ярости и боли, я должна была изображать деликатность и проявить внимание… Вечер. Всего несколько часов, чтобы собрать в кучу осколки своего достоинства и надеть маску. Я подошла к распахнутому гардеробу: платья, одно другого роскошнее, висели безмолвными укорами. Алые, как кровь, сапфировые, как ночь, изумрудные… Все они кричали о статусе, о власти, которой у меня не было. Они были доспехами, которые сегодня казались неподъемными. Я провела рукой по рукаву платья цвета слоновой кости, расшитого серебряными нитями. Оно было красивым, невинным и абсолютно фальшивым, как и все, что меня сейчас окружало. В зеркале отразилось другое лицо — Тея аккуратно вошла, стоя на пороге спальни, прислонившись к косяку. Её глаза, голубые и бездонные, были полны молчаливого осуждения. Она смотрела на мое утреннее платье, на мой растрепанный вид, и в её взгляде читалось все: и знание, и презрение. — Красивое платье, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Для утреннего визита к принцу… очень подходящее. Настолько… откровенное. Интересно, новые правила, которые ты вчера провозгласила, для всех одинаковы? Или только для меня, пока ты сама наносишь визиты в покои мужчин в одиночестве? Горечь подступила к горлу. Она не понимала, она видела лишь поверхность — платье, визит, — не видя пропасти, в которую я шагнула, и того позора, в котором оказалась. — Ты ничего не понимаешь, — выдохнула я, отворачиваясь от зеркала. Голос дрожал, срывался. — Ты думаешь, это была прихоть? Лёгкая утренняя прогулка? Я пыталась… Я должна была что-то сделать! Узнать, что происходит! Мы висим на волоске, Тея! Нас могут разменять, как пешек, продать, уничтожить! Я пыталась взять под контроль то, что еще можно контролировать! Она покачала головой, и в её глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное, обидное неверие. — Контроль? — она фыркнула. — Это выглядело как отчаянная попытка привлечь внимание. Как уличная девка, которая приносит завтрак в откровенном наряде, надеясь, что её позовут остаться. Ты так боялась, что он потеряет интерес, что решила опередить события? Прыгнуть в его постель первой, пока есть возможность выторговать себе место получше? Каждое её слово было как нож, потому что в самом темном уголке души этот страх действительно жил, но услышать это от нее… От Теи, которая должна была понимать меня лучше всех… — Замолчи, — прошипела я, чувствуя, как по телу разливается знакомый, пьянящий жар ярости. Он был единственным, что могло заткнуть ту дыру от стыда и страха, что разверзлась внутри. — Почему? Правда колет? — она не отступала, её спокойствие было невыносимым. — Вчера ты читала мне нотации о судьбах королевств, а сегодня сама бежишь к нему, когда еще не рассвело. Где твои высокие принципы, Селин? Или они действуют только для прислуги? Это было последней каплей. Слово «прислуга», произнесенное с такой горькой насмешкой, перечеркивало все — наше детство, наши секреты, наши слезы, которые мы вытирали друг у друга на плече. В её глазах я была теперь не Селин, а хозяйка, принцесса, которая пользуется двойными стандартами. Я больше не думала. Я не могла думать, лишь чувствовала ослепительную, белую вспышку боли и гнева. Я в несколько шагов преодолела расстояние между нами, рука поднялась и опустилась сама по себе, с резким, оглушительным хлопком, от которого зазвенело в ушах. Пощечина. Тея отшатнулась, прижав ладонь к щеке, на которой проступал красный след от моих пальцев. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с шоком, болью и… странным удовлетворением. Как будто она этого и ждала, как будто этот удар лишь подтверждал все её самые худшие подозрения обо мне. Мы замерли, тяжело дыша, две стороны одной треснувшей медали. Тишина в комнате стала густой и звенящей, как натянутая струна, и в этой тишине я наконец увидела непоправимость того, что только что совершила. Я не просто ударила её, я разрубила последнюю нить, что связывала меня с тем человеком, которым я была когда-то. С той Селин, которой больше не существовало… Мы стояли, как два изможденных бойца после схватки, в густом, звенящем молчании. Воздух был тяжелым от невысказанного, от той пропасти, что разверзлась между нами за последние минуты. Я смотрела на её покрасневшую щеку, на отпечаток моих пальцев, и внутри все сжималось в ледяной ком: стыд, гнев, отчаяние. Она первой отвела взгляд. Молча повернулась и пошла к двери, её плечи были напряжены, спина — прямая, как клинок. — Стой, — мой голос прозвучал хрипло, не как приказ, а как просьба утопающего. Она замерла, не оборачиваясь. — Вечером… мне нужна помощь с платьем и прической. Я не смогу справиться сама… Это было максимальным признанием слабости, на которое я была сейчас способна. Призыв к перемирию, брошенный поверх руин нашего доверия. Тея медленно кивнула, все еще глядя в дверь. — Как прикажете, принцесса… — До вечера ты свободна… Она вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Я осталась одна с призраком той, кем только что была, и с дамокловым мечом грядущего вечера.

***

Я стояла перед зеркалом в одном лишь нижнем белье и роскошном пеньюаре, глядя на свое отражение как на чужое. Лицо было бледным, под глазами — синева. Никакие травы и притирания не могли скрыть внутреннего опустошения. Вошла Тея, она двигалась бесшумно, её лицо было застывшей маской вежливости. На щеке все еще виднелся легкий розовый след, или это я видела его, ощущая вину… — Ваше высочество, — произнесла она без интонации. — Вы готовы? Мы не обменялись ни словом. Процесс одевания превратился в странный, безмолвный ритуал. Она помогала мне надеть корсет, затем — то самое платье цвета слоновой кости. Её пальцы, быстрые и умелые, застегивали крошечные пуговицы на спине. Она укладывала мои волосы в элегантную, но не вычурную, чтобы казаться сдержаннее, прическу, вплетая в них жемчужные нити. Она делала все безупречно, с холодной, отточенной эффективностью, и в этой безупречности было больше отчуждения, чем в любой ссоре. Когда она наносила последние штрихи, я посмотрела на наше отражение в зеркале: две куклы. Одна — нарядная принцесса, готовая к балу. Другая — её тень, исполняющая обязанности. Между нами лежала целая жизнь, которую мы больше не могли разделить. — Готово, — тихо сказала Тея, отступая на шаг. Я поднялась. Платье было тяжелым, корсет сдавливал грудь, мешая дышать, но это было ничто по сравнению с тяжестью в душе. — Спасибо, — выдавила я, глядя на её отражение. Она молча поклонилась и вышла. Я осталась одна, готовая выйти на сцену и сыграть самую трудную роль в своей жизни. Роль счастливой невесты, согласной на все условия, пока за стенами этой комнаты её королевство готовились принести в жертву, а её собственное сердце было разбито в прах.

***

Дверь распахнулась, и глашатай громко возвестил мое имя. Я сделала шаг вперед, и сотни глаз устремились на меня. Ткань платья шелестела, жемчуг холодно отсвечивал в свете тысяч свечей, а внутри все сжималось в ледяной ком. Зал был полон, наши придворные в своих лучших нарядах, вельможи, послы — все слилось в пестрый, гудящий ковер. И все они смотрели на меня с немым вопросом, с надеждой, с любопытством. «Спасительница, разменная монета» — я видела в их взглядах отзвуки и то, и другого. Мой взгляд скользнул к возвышению, где стояли высокие стулья для королевской четы. На одном, прямом и жестком, сидел отец, его поза была неестественно прямой, руки с белыми костяшками сжимали резные подлокотники. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым, устремленным в какую-то точку за стенами замка. Казалось, он видел крах всего, что строил всю свою жизнь. Рядом, в кресле чуть меньше, восседала мать. Её осанка, как всегда, была безупречна, словно выточена из мрамора, на лице — привычная, отстраненная маска величия, но я, знавшая каждую её морщинку, видела и другое. Легчайшее напряжение в уголках губ, стеклянный блеск в глазах, — она напоминала изысканную фарфоровую куклу, которую поставили на полку слишком близко к краю и которая вот-вот разобьется. Напротив, на другой стороне возвышения, где должны были располагаться элариские гости, было пусто. Три роскошных кресла, обитых пурпурным бархатом, ждали своих хозяев. Эта пустота была красноречивее любых слов. Она кричала о пренебрежении, о демонстрации силы. Я медленно шла по центральному проходу, чувствуя, как тяжелое платье сковывает движения. Шепот катился передо мной волной. «Какое платье…», «Выглядит бледной…», «Говорят, эларийцы выдвигают новые условия…». Я улыбалась. Легкий, едва заметный изгиб губ, который мы с матерью репетировали до автоматизма, улыбка, за которой можно было скрыть все — и страх, и ярость, и отчаяние. Я поднялась на возвышение, поклонилась родителям. Отец кивнул мне, коротко и сухо, мать улыбнулась в ответ той же самой, выверенной до миллиметра улыбкой. Никаких объятий, никаких слов поддержки. Мы были актерами, занявшими свои места на сцене перед началом спектакля. Я заняла свое место слева от матери, сложив руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Музыканты в стороне беспомощно перебирали струны, не решаясь начать без главных гостей. В зале нарастало нервное напряжение. Сначала тихий, приличный гул, потом — все более громкие разговоры, в которых уже слышались нотки недоумения и задетой гордости. Они заставляют нас ждать. Это был расчетливый, унизительный ход. Элария давала нам понять, кто здесь настоящий хозяин, каждая проходящая минута была напоминанием: наше время, наши традиции, наше достоинство — ничего не значит, пока не явятся они. Я сидела с высокой, неподвижной спиной, глядя в пустоту напротив, и чувствовала, как стыд и гнев застывают во мне ледяной глыбой. Где-то там, в своих покоях, Ренар знал, что мы его ждем, и он наслаждался этим. Он заставлял ждать не просто короля и королеву, он заставлял ждать меня. После утра это было особенно горькой пилюлей. И вот, когда напряжение в зале достигло пика, а лица придворных стали откровенно недовольными, главные двери снова распахнулись, но глашатай молчал. Первым вошел Сайлас, он стоял у двери, скрестив руки за спиной, его взгляд был устремлен в пол. Затем, не спеша, обходя нас как слуг, в зал вошли они — королевская семья Эларии. И первым, конечно, был он. Ренар.

Тея

Селин ушла, оставив за собой шлейф аромата розовой пудры и холодного отчуждения. Я осталась одна в её покоях, прижимая ладонь к щеке. Боль от пощечины смешалась с гораздо более старой, глухой болью предательства. Она ударила меня, после всего… она ударила меня. Вновь… В дверь постучали резко, два раза. — Войдите, — сказала я, не оборачиваясь. В проеме стоял один из стражников Ренара, в эларийкой форме. — Его высочество принц Ренар требует вашего присутствия. Немедленно. Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Он зовет сейчас, когда я была более всего уязвима, когда все мои защиты рухнули. Меня провели по пустынным коридорам в его личные апартаменты. Они пахли ароматными экзотическими маслами и кожей. Ренар стоял у камина, спиной ко мне, одетый в парадный камзол, но без официальной мантии — словно демонстрируя, что для нашей встречи церемонии не нужны. — Оставь нас, — бросил он стражнику, не поворачиваясь. Дверь закрылась, он медленно обернулся, его глаза, холодные и пронзительные, скользнули по мне с ног до головы, будто оценивая добычу. — Ну вот мы снова встретились, моя маленькая тень, — его губы тронула легкая, хищная улыбка. — Как тебе вчерашняя прогулка в саду? Я решил тебя порадовать. Я молчала, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Я видел, как ты смотрела на моего пса Сайласа, — продолжал он, делая медленный круг вокруг меня, как кот вокруг мыши. — Он тебе нравится? Он остановился прямо передо мной, слишком близко, нарушая все границы приличия. — Не отвечай, я итак знаю - в твоих глазах читается все как на ладони, — он наклонился чуть ближе, его голос стал тише, ядовитее. — А теперь скажи, готова ли ты выполнить свою часть нашего договора? Я выполнил свою, теперь твоя очередь. — Чего… чего вы хотите? — прошептала я, и голос мой предательски дрогнул. Он рассмеялся — тихим, бархатным смехом, от которого по спине побежали мурашки. — О, ничего такого. Унижения ты, я вижу, привыкла сносить стоически. Даже от самых близких людей, — его взгляд на мгновение задержался на моей щеке, и я подумала, что он знает. Он будто знает о ссоре с Селин. Возможно, ему доложили, возможно, он просто угадал по моему лицу. — Но сегодня… сегодня я хочу подарить тебе нечто иное — знание. Он отошел к столу, налил в два бокала темного вина и протянул один мне, я машинально взяла его. — Выпей, тебе нужно успокоить нервы, — он сделал глоток из своего бокала, его глаза сверкали забавным огоньком. — Знаешь, утро сегодня выдалось весьма… продуктивным. Твоя госпожа, принцесса Селин, соизволила нанести мне визит. Во рту пересохло, я представила её в том самом шелковом платье, гордую и прекрасную, идущую к нему. — Она пыталась играть в опасные игры. Соблазнять, выведывать информацию, думала, что её юное очарование и откровенное платье откроют ей все двери, — он усмехнулся. — Глупенькая девочка, она не понимает, что с такими, как я, нужно играть по другим правилам. Он помолчал, наслаждаясь напряжением, нависшим в воздухе. — Я поставил её на место, буквально, — его голос стал тише, интимным, полным сладостного злорадства. — Я заставил её встать на колени передо мной и попросить. Мир покачнулся. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. На колени. Гордая, неприступная Селин. Та, что только что ударила меня за то, что я говорила правду… — Её унижение было… восхитительно, — продолжил Ренар, наблюдая за сменой выражений на моем лице. — Видишь ли, для тебя, Тея, унижение — это привычная данность, а для нее… для нее это было впервые. И видеть, как ломается такое чистое, гордое существо… Разве это не прекрасно? Он подошел ко мне вплотную, его палец лег на мою щеку, туда, где несколько часов назад горел след от руки Селин. — И теперь я спрашиваю тебя, — прошептал он, и в его глазах плясали дьявольские искорки. — Скажи честно, приятно ли тебе это знание? Приятно ли осознавать, что в моей власти поставить на колени даже её? Твою госпожу? Чувствуешь ли ты, как в глубине души, в самых темных уголках, рождается странное, грешное удовлетворение от того, что и она теперь познала твою долю? Что она не так уж и недосягаема? Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Ужас и какое-то темное, постыдное, предательское чувство, похожее на торжество, боролись во мне. Он был прав, это знание било по всем моим ранам, но в то же время… приносило странное, горькое облегчение. Она не была неприкасаемой богиней, она была такой же жертвой, как и я. Просто её падение оказалось сокрушительнее. Я опустила взгляд, чтобы не видеть его торжествующей улыбки, и выдохнула, заставляя каждое слово пробиваться сквозь ком в горле. — Это… неправильно. Радоваться чужому унижению — низко и подло. Я подняла на него глаза, и в этот миг в моем голосе зазвучала не дрожь, а хрупкая, но настоящая твердость. — Но да, мне… неприятно это признавать, но... В глубине души… есть капля той самой грешной радости. Не из-за её боли, а от того, что я наконец вижу — она не из мрамора и не из стекла. Она такая же хрупкая. И она… не неприкасаема. Я произнесла это, и будто камень свалился с души. Я призналась в самом темном, в чем боялась признаться даже самой себе, и в этом признании была своя свобода. Ренар медленно улыбнулся — улыбкой человека, получившего именно то, чего он хотел. Он поймал меня не на лжи, а на откровенности, и это было куда ценнее. — Прекрасно, — прошептал он. — Вот теперь наш договор действительно скреплен чем-то большим — правдой. Он улыбнулся, прочитав ответ в моих глазах. — Видишь, — сказал он мягко, почти по-отечески. — Наша сделка начинает приносить плоды. А теперь… готовься. Скоро я скажу тебе, что делать дальше. А пока… наслаждайся этим знанием, оно целительно. Он уже поворачивался к камину, будто собираясь отпустить меня, но я нашла в себе силы задать вопрос, который вертелся у меня на языке. — А разве вас… разве принца не ждут на приеме? — тихо спросила я. — Туда ушла принцесса. Ренар медленно обернулся, и на его лице расцвела улыбка, полная сладостного презрения. — О, еще как ждут, — он сделал паузу, наслаждаясь собственным могуществом. — Мне нравится заставлять их ждать. Каждая лишняя минута — это напоминание вашему королю, кто здесь теперь задает правила. Они там, наверное, уже изнывают от унижения, — он бросил взгляд на резные песочные часы на камине. — Но ты права. Рано или поздно даже самый занимательный спектакль нужно завершить. Мне все же придется явиться. Он отошел к массивному креслу, где висела его парадная мантия — тяжелая, из черного бархата, отороченная темным мехом и расшитая золотыми нитями. — Подай, — бросил он через плечо. Я на мгновение застыла, затем машинально подошла и сняла мантию. Тяжелая ткань обвилась вокруг моих рук. Ренар встал ко мне спиной, ожидая. Я накинула мантию ему на плечи, пытаясь не касаться его. Пальцы плохо слушались, но я справилась, берясь только за прохладную, скользкую подкладку. Я потянулась, чтобы застегнуть массивную золотую пряжку на его груди, но в этот момент его рука молниеносно схватила меня за запястье. Я вздрогнула, застыв на месте, его пальцы были сильными и горячими. — Я только что подарил тебе ценнейшее знание, — тихо произнес он, глядя на меня сверху вниз. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. — А где же благодарность за мою милость, дорогая? Мое сердце бешено заколотилось, я попыталась вырвать руку, но его хватка была стальной. — Что… что вы хотите? — прошептала я. — Ничего сложного, простой знак признательности, — его взгляд скользнул по моим губам. — Поцелуй. Ужас и что-то еще, темное и предательское, зашевелилось у меня внутри. Это было неправильно, безумно, опасно. — Нет… — вырвалось у меня, но в голосе не было уверенности. Я вспомнила, что иначе может пострадать Сайлас… Я зажмурилась на секунду, затем, чувствуя, как по щекам разливается жар, потянулась к нему. Мой поцелуй был робким, быстрым, едва заметным прикосновением к его губам — вымученной данью, жестом покорности. Но он не отпустил меня, наоборот, его рука скользнула к моей шее, мягко, но неумолимо удерживая меня на месте. — Не так быстро, — прошептал он, и его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был совсем другим. Медленным. Искусным. Сознательно соблазняющим. В нем не было грубости, только тягучее, сладкое мастерство, которое растопило лед внутри меня и заставило кровь бежать быстрее. Его вторая рука обвила мою талию, притягивая ближе, и я… не сопротивлялась. Какой-то предательский инстинкт заставил мои губы ответить на его ласку. На миг мир сузился до этого темного, пьянящего ощущения, до тепла его тела и головокружительной сладости, от которой захотелось больше. Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Я отшатнулась, тяжело дыша, с пылающими щеками и губами, все еще хранящими вкус его поцелуя. Во рту пересохло, а в груди бушевала буря из стыда, смятения и какого-то дикого, непонятного желания. Ренар смотрел на меня с торжествующим, довольным выражением хищника, сытого и довольного своей добычей. — Вот теперь, — сказал он, поправляя мантию, которую я так и не застегнула, — Можешь идти. И постарайся не забыть этот урок. Иногда плата за знание может быть… приятной. Он повернулся и вышел из комнаты, направляясь на прием, оставив меня одну — растерянную, униженную и навсегда измененную.

Селин

... Ренар. Он вошел с развязной, почти ленивой грацией хищника, уверенного, что его добыча никуда не денется. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по залу, по моим родителям, и наконец остановился на мне. На его губах играла та самая знакомая, ядовитая улыбка, что я видела утром. Он смотрел на меня, будто сквозь ткань и жемчуг, видя ту униженную девчонку, что стояла перед ним на коленях. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не отвела глаз, заставив себя держать его взгляд. Моя улыбка не дрогнула. За ним, тяжелой, величавой поступью, следовал его отец, король Золтан. Мужчина с лицом, высеченным из гранита, и пронзительными, как лед, глазами. Власть исходила от него почти физически, тяжелым облаком. И наконец — королева Астрея, худая, как клинок, с седыми волосами, уложенными в сложную башню, и тонкими, поджатыми губами. Её взгляд, быстрый и проницательный, сканировал зал, будто составляя опись нашего унижения. Они проследовали к своим местам, не удостоив моих родителей даже формального поклона. Просто заняли пурпурные кресла, как свои собственные. Музыка тут же зазвучала громче, пытаясь заполнить гнетущую паузу, но она уже не могла разрядить атмосферу. Король Золтан поднял руку, и музыка смолкла. В зале воцарилась мертвая тишина. — Благодарим за радушный прием, — начал он, и его голос, низкий и резонирующий, не требовал усилий, чтобы заполнить пространство. Он смотрел на моего отца, но обращался ко всем, как полководец к войскам. — Мы ценим усилия Морвейна, но пришло время говорить о будущем. Нашем общем будущем. Его глаза, ледяные и неумолимые, медленно повернулись ко мне. — Принцесса Селин, — произнес он, и все головы в зале повернулись в мою сторону. Я почувствовала, как под платьем выступает холодный пот. — Брак нашего сына и вашей персоны — это не просто союз двух сердец, это союз двух королевств, и как любой другой, он требует гарантий. Королева Астрея тонко улыбнулась, её взгляд скользнул по мне с головы до ног, будто оценивая товар. — Вы, дитя, еще так юны, — заговорила она, и её голос был тонким, как лезвие ножа. — Четырнадцать лет… Тело хрупкое, не готовое к тяготам беременности и родов. Элария заботится о здоровье своих будущих правителей, нам нужен крепкий наследник. Каждое её слово было публичным унижением. В зале пронесся сдавленный вздох, я видела, как пальцы матери впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. — Поэтому, — продолжил король Золтан, возвращая к себе внимание, — мы настаиваем на следующем. Сразу после заключения брака принцесса Селин переезжает в Эларию, в наш мягкий, целительный климат. Там, под присмотром наших лучших лекарей, её тело окрепнет и будет готово исполнить свой долг. Он сделал паузу, давая нам понять весь ужас этого условия. Меня увозят. Сразу. Отрывают от дома, от корней, бросая в логово врага одну. — Но пока принцесса не подарит Эларии здорового наследника, — голос Золтана стал жестче, — положение Морвейна останется… переходным. Для обеспечения стабильности и в знак доброй воли, Морвейн обязуется беспрепятственно предоставлять Эларии военный коридор через свои земли, а также поддерживать все наши внешнеполитические инициативы своим голосом и ресурсами. В зале повисло ошеломленное молчание. Это был не договор, а условия капитуляции. Морвейн на неопределенный срок становился вассалом, лишенным права голоса, пока я… пока мое тело не «созреет» и не подарит им наследника. И все они смотрели на меня: родители, придворные… В их взглядах был вопрос, мольба, укор. От меня ждали ответа, моего согласия. Король Золтан снова повернулся ко мне, его взгляд был тяжелым, как свинец. — Принцесса Селин, — произнес он с ледяной вежливостью. — Эти условия обеспечат безопасность и процветание вашей родины… в будущем. Готовы ли вы, как будущая правительница, принести эту временную жертву ради долгосрочного блага Морвейна? Согласны ли вы с этими условиями? Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Воздух перестал поступать в легкие. Это была ловушка, согласие — и я предаю королевство, отдавая его на растерзание, отказ — и я объявляю себя врагом, губя все немедленно. Мой взгляд встретился с взглядом Ренара. Он наблюдал за мной с ленивым, усмехающимся интересом, как зритель за особенно напряженной сценой в театре. Он знал, что у меня нет выбора. Я сделала глубокий вдох, заставив свои легкие работать, и подняла подбородок. Моя улыбка была ледяной маской, за которой скрывалась пустота. — Его величество король Золтан мудро рассуждает, — мой голос прозвучал удивительно четко и ровно, будто его издавало не мое тело. — Благополучие Морвейна — мой первейший долг. Ради его будущего… я согласна со всеми предложенными условиями. В зале кто-то громко ахнул. Я видела, как отец зажмурился, будто получив удар кинжалом, мать побледнела еще больше, став похожей на мраморное изваяние. А я стояла, улыбаясь, и чувствовала, как внутри умирает последняя часть меня, та, что еще верила в справедливость, в честь и в то, что у принцессы может быть выбор. Мое слово «согласна» повисло в воздухе, а затем было подхвачено и утоплено в громе, который я сначала приняла за ропот возмущения, но нет — это были аплодисменты. Сначала редкие, вымученные, а затем, подхваченные эларийской свитой, они переросли в оглушительный гул одобрения. Наши придворные аплодировали своему порабощению, с испуганными глазами и натянутыми улыбками. Мой отец поднялся, его лицо было пепельно-серым, но он изобразил нечто, напоминающее благодарную улыбку. — Мы поддерживаем это мудрое решение, дочь, — его голос прозвучал хрипло, но громко для всех. — Ты поступаешь как истинная патриотка Морвейна. Мы… гордимся тобой. Горды. Они были горды тем, что я только что подписала наш общий приговор. Мать кивнула, её рука сжала мою с такой силой, что кости могли хрустнуть. В её глазах я прочла не гордость, а отчаянный, животный ужас и безмолвный приказ: «Держись». И вот, в самый этот момент, поднялся Ренар, в его руке был хрустальный бокал, наполненный темным, как кровь, вином. Легкая улыбка играла на его губах. — Дорогие гости! — его бархатный голос без труда перекрыл гул зала. — Позвольте и мне присоединиться к этим поздравлениям. Я предлагаю тост, за здоровье и благополучие моей прекрасной невесты. Он поднял бокал в мою сторону, и его взгляд, полный хищного торжества, пригвоздил меня к месту. — И позвольте мне открыть небольшой секрет, — продолжил он с притворной легкостью, обращаясь ко всему залу, но глядя прямо на меня. — Когда мой отец обсуждал сроки её переезда в Эларию, я настоял на максимальной поспешности, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Ведь после нашего… утреннего разговора, у меня сложилось стойкое впечатление, что принцесса Селин просто изнывает от желания поскорее окунуться в культуру и атмосферу своей новой родины. Я лишь помог исполнить её сокровенное желание — пусть это станет первым подарком ей на нашу свадьбу. Кровь ударила мне в голову, он не просто лгал, он публично перевирал мое унижение, выставляя его моей собственной инициативой, моим нетерпением оказаться в его объятиях и в его стране. Он заставлял меня выглядеть влюбленной и нетерпеливой дурочкой, которая сама рвется в петлю. — Итак, — Ренар закончил, его голос стал тише, но оттого не менее слышимым, — выпьем же за мою невесту! За её здоровье и за её… горячее, пылкое нетерпение, которое так тронуло мое сердце! Он отпил из бокала, не отрывая от меня глаз. По залу прокатилась волна приглушенного смешка, сдобренного откровенным злорадством эларийцев и смущенными ухмылками наших придворных. Музыканты, уловив сигнал, грянули бравурную, праздничную мелодию. Слуги бросились разливать вино. Начался пир. Пир в честь нашего поражения... Ко мне подходили, кланялись, говорили какие-то слова поздравлений. Я улыбалась в ответ, моя маска была идеальна, но внутри я была совершенно пуста. Я села в кресло, глядя, как льется вино и подаются яства, и чувствовала лишь ледяной холод сделки, холод предательства и холод взгляда моего жениха, который уже праздновал свою победу.