Глава 20. Прощальный взгляд на пепел

Селин

Последние утра в Морвейне были самыми тяжелыми. Замок, еще недавно бывший воплощением праздника и роскоши, теперь кипел, словно растревоженный улей. По коридорам сновали слуги, таская сундуки и узлы, а в воздухе стоял густой запах воска для мебели, кожи и тревоги. Я стояла посреди своей пустой гардеробной и смотрела, как две горничные укладывают в ларец мои шелка и бархат. Каждое платье, каждая безделушка казались теперь не частью моей жизни, а реквизитом для спектакля. Дверь открылась без стука. Я обернулась, ожидая увидеть служанку, но на пороге стоял Ренар. В его руках был небольшой горшок из темной глины. — Заглянул перед дорогой, моя дорогая, — произнес он с той сладкой ядовитостью, что стала для меня привычнее утреннего кофе. — И принес вам сувенир на память о Морвейне. Чтобы вы не забывали о своих корнях… и о своем долге. Он протянул горшок, в нем, ухоженный и пересаженный в плодородную землю, красовался тот самый кустик «Сердца Зимы». Его алые лепестки, похожие на капли крови, и жемчужное сияние в сердцевине казались теперь не проявлением чуда, а дурным предзнаменованием. — Мой верный пес ухаживал за ним как за собственным ребенком, — продолжал Ренар, наслаждаясь моим молчанием. — Говорят, он даже не спал ночами, боясь, что цветок замерзнет. Такая преданность… трогает. Пусть он напоминает вам, что даже самое стойкое и прекрасное можно вырвать с корнем и заставить цвести там, где укажет новая рука. Я взяла горшок, глина была холодной. Это был не подарок, а символ моего изгнания, моей вырванной жизни. Мой взгляд скользнул за спину Ренара, в сумрак коридора, где застыла фигура Сайласа, он стоял, опустив голову, но по напряжению его спины я поняла — он слышал каждое слово, и в его позе читалось не смирение, а горечь от осознания, что его вынужденная забота была использована как очередное напоминание о моем унижении. Час спустя наш кортеж тронулся в путь. Впереди — эларийские стражники в сияющих, чуждых нашей серости доспехах, затем — моя закрытая карета с гербами Морвейна, которые уже казались забытой символикой. Рядом с моей каретой ехал Ренар на своем вороном жеребце, за нами — остальная свита, обозы. Замыкали шествие несколько морвейнских стражников — их мрачные лица были красноречивее любых речей. Когда мы въехали в столицу, я ожидала тишины, скорбного молчания обреченных, но то, что я услышала, было хуже. Гул, низкий, раскатистый, полный ненависти гул толпы. Я откинула занавеску на мутном окне и увидела лица. Не слезы, не цветы, а скаженные гримасы злобы и предательства. — Продажная! — пронеслось из толпы. — Продала нас, как скот! — кричал другой. — Смотрите, едет на золотых подушках, пока наши дети голодают! Что-то шлепнулось о дверцу кареты — комок грязи, потом еще один. Карету закидывали всем, что попадалось под руку. Я сидела, выпрямив спину, стараясь дышать ровно, но каждый крик, каждый удар был как нож в сердце. Я была не героем, приносящим себя в жертву, я была козлом отпущения, на которого выплеснули всю боль и страх перед грядущей оккупацией. Рядом тихо всхлипывала Тея, я повернулась к ней, она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и её плечи мелко дрожали. Вдруг, сквозь гнев и обиду последних дней, прорвалось старое, почти забытое воспоминание — мой десятый день рождения, пир в замке, я в красивом платье, доедаю безе, а где-то там, за стенами, моя тень, мое отражение, стояла перед лицом того самого народа и принимала на себя его гнев, его требования, его суд. Я тогда даже не задумалась об этом, это была просто абстрактная цена за мой статус, которую заплатила не я. Глядя на заплаканное лицо Теи, я вновь осознала чудовищную несправедливость, лежавшую в основе нашей жизни. — Они ненавидят не тебя, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно. — Они ненавидят меня, а ты… просто еще одна жертва в этой игре. Тея подняла на меня глаза, полные слез и удивления. Это было не оправдание, а горькое, беспощадное признание. — Мы… теперь только мы остались друг у друга, — выдохнула я, с трудом подбирая слова. Все, что было между нами — зависть, ревность, гнев — оказалось пеплом, развеянным над пропастью, но пепел нельзя собрать обратно. Наша связь была как треснувшее стекло: склеить можно, но прежней прочности уже не будет. Каждая из нас будет хранить свою боль и свой страх в глубине этой хрупкой конструкции перемирия. В этот миг что-то тяжелое и глухое ударило в дверцу кареты. Камень. Инстинктивно я снова выглянула в окно и замерла. Всего в двадцати шагах эларийский стражник держал за шиворот тщедушного мужчину в поношенной одежде. Другой стражник, не спеша, обнажил свой длинный клинок. — За покушение на особу, находящуюся под протекторатом Эларии, — прозвучал безжизненный голос. — Рука. Клинок сверкнул на бледном солнце и опустился. Я вскрикнула и отшатнулась, прижав ладонь ко рту, в глазах у меня стоял тот самый, навсегда застывший в воздухе отчаянный взгляд мужчины, прежде чем его отбросило в сторону с культей, хлещущей кровью на грязный снег. Карета тронулась, набирая скорость, но эта картина была выжжена на сетчатке. Я сидела, вся дрожа, и смотрела на Тею, которая, бледная как полотно, тоже все видела. И я наконец все поняла. Меня не везут на свадьбу, меня увозят в новую клетку, роскошную, с более мягким климатом, но клетку. И стеречь меня будут не как принцессу, а как ценный актив, сосуд для будущего наследника, и эта «защита» продлится ровно до тех пор, пока я не исполню свою функцию. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза, пытаясь смириться с новой реальностью. Путь в Эларию начался и он вел прямиком в горнило моего собственного, медленного и церемонного уничтожения. Карета, наконец, вырвалась за пределы ненавидящего города и выкатилась на заснеженный большак. Оглушительный гул толпы сменился давящей тишиной, нарушаемой лишь скрипом колес, цокотом копыт и редкими криками возниц. Я откинула занавеску. Пейзаж за окном был душераздирающим. Воздух уже пах весной — той особой, острой сыростью, что предвещает капель. Кое-где на темных, мокрых стволах деревьев виднелись первые, липкие почки, но повсюду, на полях, в лесах, еще лежал плотный, нетронутый снег, ослепительно белый под редкими лучами солнца. Он лежал и на моем сердце — холодный, тяжелый, не тающий, несмотря на первые признаки оттепели вокруг. Мы ехали так несколько часов, погруженные в собственные мрачные мысли. Внезапно карета замедлила ход и остановилась, дверца распахнулась, и в проеме показался Ренар, его щеки горели румянцем от ветра и, как мне показалось, предвкушения. — Свежего воздуха бы вам, мои леди! — объявил он с деланной бодростью. — Сидеть в карете — дурной тон для такого дня. К тому же, леса Морвейна славятся своей дичью. Я думаю, небольшая охота скрасит наш путь, освежит чувства. Не предложение, скорее приказ, облеченный в форму светской любезности. Мы с Теей беспомощно переглянулись, у нас не было ни подходящей одежды, ни желания. Но через полчаса мы уже стояли на опушке леса, подобные нелепым куклам. На нас набросили простые, но теплые охотничьи плащи поверх дорожных платьев. В руки вложили легкие, изящные арбалеты, которые казались мне бесполезными игрушками в сравнении с мощными луками эларийских стражников. Ренар, сияющий, с большим луком в руках, жестом указал вглубь леса. — Стража останется здесь. Не будем шуметь и пугать всю дичь в округе. Сайлас, — он кивнул своему псу, — пойдешь с нами, поможешь нести добычу. Мы двинулись в чащу. Лес был тихим и прекрасным в своем зимнем убранстве, снег хрустел под ногами, с ветвей иногда срывались хлопья снега. Ренар шел впереди, легкой, уверенной походкой, словно и впрямь наслаждался прогулкой, но я чувствовала — за этой небрежностью скрывался расчет. И я не ошиблась. Мы вышли на небольшую поляну, когда Ренар внезапно замер и поднял руку, его взгляд устремился куда-то в чащу. Я последовала за его взглядом и увидела: стоя спиной к нам, пощипывая кору с молодой осинки, был огромный, матерый кабан, его мощные клыки и щетинистая спина внушали первобытный ужас. Ренар медленно, почти любовно, натянул тетиву своего лука, но его стрела пошла не в тело зверя — она со свистом впилась в ствол дерева прямо над его головой, с громким треском отколов кусок коры. Кабан взревел от ярости и боли, оглушенный и испуганный. Он метнулся, ослепленный гневом, и его маленькие, злые глазки нашли самую близкую, самую беззащитную цель. Тею. Она застыла на месте, парализованная страхом, с бесполезным арбалетом в дрожащих руках. — Ренар! — вскрикнула я, но было уже поздно. Кабан, фыркая и роя копытами снег, уже делал короткий разбег в её сторону. Я увидела, как Сайлас, стоявший чуть в стороне, инстинктивно бросился вперед, но расстояние было слишком велико. В этот миг Ренар, не спеша, выбрал вторую стрелу, его движения были выверенными, спокойными, почти ленивыми. Он прицелился и выстрелил. Тетива звучно щелкнула. Острая сталь вонзилась кабану в шею, всего в паре шагов от Теи. Зверь рухнул на землю, издав предсмертный хрип. На поляне воцарилась тишина, звенящая от адреналина и ужаса. Тея стояла, не двигаясь, крупные слезы катились по её белым как снег щекам. Ренар опустил лук и подошел к своей добыче, перешагнув через нее, чтобы оказаться рядом с Теей. — Ну вот, — произнес он тихо, с наслаждением глядя на её перекошенное от страха лицо. — Охота удалась, я спас вам жизнь, моя дорогая. Не правда ли, захватывающе? Понимаете теперь, как легко жизнь может оборваться? И как вовремя может подоспеть… защита. Он повернулся и пошел назад, к лагерю, оставив нас среди деревьев — меня, дрожащую от ярости и бессилия, Тею, в полуобморочном состоянии, и Сайласа, чье лицо выражало такое немое, сконцентрированное бешенство, что, казалось, воздух вокруг него звенел. Охота действительно удалась. Ренар добыл не кабана, он добыл новый, еще более острый страх, который будет согревать его в долгой дороге. И мы были всего лишь живыми мишенями в его жестокой забаве… Ренар шел обратно к лагерю с той же небрежной, победной походкой, с какой уходил на охоту. Он даже не оглянулся, чтобы проверить, идем ли мы за ним, он знал, что мы последуем, как привязанные. — Эй, вы! — крикнул он стражам, едва выйдя из леса. — Там добыча, притащите — псу моему невмоготу. Сайлас, бледный и молчаливый, с окровавленной тушей кабана, с трудом перекинутой через плечо, действительно походил на загнанного зверя, жилы на его шее надулись от напряжения. Стражи с усмешками приняли у него ношу и потащили к заранее разожженному костру. Вскоре воздух наполнился неприятным для нас с Теей запахом — смесью дыма, жареного мяса и железа. Повар из свиты Ренара, ловко орудуя ножом, свежевал и разделывал кабана. Мы сидели на принесенных для нас пнях, и вид окровавленного мяса, этого прямого напоминания о только что случившемся ужасе, вызывал тошноту. Тея прижалась ко мне, и на этот раз я не отстранилась. Ёе дрожь была не просто от холода — это была глубокая, нервная дрожь, исходящая из самого нутра, мы были двумя перепуганными птицами, застывшими в ожидании следующего выстрела. — Не сидите сложа руки! — весело провозгласил Ренар, подходя к костру. — Охота — это не только добыча, но и трапеза, которую нужно заслужить. Поддержите огонь, принцесса, а ты, — он кивнул Тее, — можешь повертеть вертел. Почтите нашу добычу. Это было новым, изощренным унижением: заставить нас участвовать в приготовлении того, что чуть нас не убило. Я машинально подбросила в огонь несколько сухих веток, чувствуя, как жар обжигает лицо. Тея, с бледным, отрешенным лицом, взялась за ручку вертела, и её пальцы скользили по гладкому дереву, не находя опоры. Когда мясо было готово, Ренар отрезал себе самый лучший, сочный кусок и устроился напротив нас. Он ел с театральным, преувеличенным удовольствием, смакуя каждый кусок, громко причмокивая и запивая вином из своей походной фляги. — Великолепно, — произнес он, и его взгляд скользнул по мне, потом по Тее. — Самое вкусное мясо — то, что добыто в честной охоте. Когда ты чувствуешь азарт погони, видишь страх в глазах зверя… и торжествуешь, положив его к своим ногам. Не находите? Он откусил еще один кусок, и мне показалось, что я вижу, как он смакует не мясо кабана, а наш собственный, свежеиспеченный страх. Он наслаждался не обедом, а своей абсолютной властью. Он был охотником, а мы — его добычей, и эта трапеза была лишь первым, символическим актом нашего поглощения. Я смотрела на него, на его самодовольную улыбку, и кусок жареного мяса, который я из вежливости взяла на свою тарелку, стоял у меня в горле холодным, тяжелым комом. Он может сломать нас страхом, может унижать и играть с нами, как с мышами… Но однажды, я поклялась, глядя в его торжествующие глаза, — охотник и добыча поменяются местами. И тут же, словно удар обухом по голове, меня настигла другая мысль, леденящая и безжалостная, отстраненная, почти что чужая: «А когда тебе предстоит делить с ним брачное ложе?» Воздух перехватило. Я представила его руки — те самые, что только что держали лук и с такой жестокой небрежностью лишили жизни, — на моей коже. Его поцелуй, который будет не желанным прикосновением, а актом завоевания и клеймления. Его тело, прижимающееся ко мне в темноте чуждой опочивальни, а мои легкие сжимаются в немом крике, который я не смогу издать, потому что это будет мой долг. Долг перед королевством, которое меня уже прокляло. Я буду просыпаться каждое утро и видеть на соседней подушке его лицо, эту улыбку, что сейчас смакует страх. Я буду обязана рожать ему детей — его наследников… Мысль о ребенке вызвала приступ настоящей, физической тошноты. Представить, что внутри меня будет жить часть его… это было похоже на самое чудовищное осквернение, какое только можно вообразить. Он не просто забирал мое тело, он забирал мое будущее, мое право распоряжаться самой собой, превращая меня в сосуд, в территорию, которую нужно завоевать и колонизировать. И самый ужас заключался в том, что у меня не было выбора. Бежать? Куда? Мой народ ненавидит меня, мои родители продали меня, вся страна видела, как я согласилась на эти условия. Эта свадьба, этот брак, эта ужасающая брачная ночь — были той клеткой, дверцу в которую я захлопнула за собой сама, произнеся роковое «согласна». Я отодвинула тарелку, едва сдерживая рвотный позыв. Моя ярость, моя клятва о мести — все это было реальным, но они висели в воздухе, как мираж, а на земле, твердой и неумолимой, лежала моя судьба. Судьба королевской супруги тирана. И единственным вопросом теперь было не «выйду ли я за него», а «смогу ли я пережить это, не сойдя с ума?». Я посмотрела на Ренара, все еще смакующего свою добычу, и впервые за весь день по-настоящему испугалась: не его насмешек или угроз, а того холодного, безразличного отчаяния, что подкрадывалось ко мне из моего собственного будущего…

***

К вечеру мы добрались до места ночлега — наспех разбитого лагеря на опушке леса. Мой «шатер» был чуть больше и роскошнее остальных, но от этого не становился уютнее. Холодный ветер гулял по его углам, заставляя полотнища трепетать и впуская внутрь ледяные струйки воздуха. В центре стояла небольшая железная печь, но её жар едва справлялся с пронизывающей сыростью. Я сидела на походной кровати, закутавшись в плащ, и смотрела, как Тея хлопочет у таза с горячей водой. Она принесла его от общего костра, и пар на мгновение скрашивал унылую обстановку. Она смочила тряпицу, отжала и молча протянула мне. — Спасибо, — тихо сказала я, принимая её. Прохладная влага на лице была благословением. Я смывала с себя пыль дороги, запах дыма и крови, пытаясь стереть и память о сегодняшнем дне. Пока я обтирала шею и руки, Тея подошла к маленькому походному столику, где стоял тот самый горшок с «Сердцем Зимы», она поправила его, проверила землю пальцем и смахнула невидимую пылинку с одного из алых лепестков. В её жесте была какая-то отстраненная, почти ритуальная забота, будто она ухаживала не за цветком, а за могилой. Когда мы наконец легли под груду мехов и одеял, тьма снаружи стала абсолютной. Ветер выл, словно голодный зверь, и этот звук был куда страшнее тишины. Мы лежали спиной к спине, две одинокие души, пытающиеся украсть друг у друга каплю тепла. — Он… он сегодня мог убить меня, — вдруг прошептала Тея в темноту, её голос был таким тихим, что его почти заглушал вой ветра. — Он не стал бы, — ответила я, и мои собственные слова показались мне ложью. Ренар был способен на все. — Это была просто… игра, чтобы напугать. — Он преуспел, — еще тише сказала она. Потом, после паузы: — А что будет… там? В Эларии? Это был вопрос, который я сама себе боялась задать. — Не знаю, — честно призналась я. — Но это будет хуже, чем все, что было здесь. Здесь мы хотя бы на своей земле. Там… мы будем чужими, будем совершенно одни… Она не ответила, но я почувствовала, как её спина чуть сильнее прижалась к моей, в этом жесте не было былой сестринской близости, не было и недавней вражды — лишь отчаянное, животное понимание: мы — последнее пристанище друг для друга в надвигающемся аду. — Я боюсь, Селин, — наконец выдавила она, и в её голосе послышались слезы. Я перевернулась и в темноте нашла её руку, она была ледяной. — Я тоже, — прошептала я, сжимая её пальцы. — Я тоже… Мы лежали так, держась за руки, как когда-то в далеком детстве, когда боялись грозы. Только теперь гроза была не за окном, она была в нашем будущем, и звали её Ренар. И от нее не было укрытия, лишь хрупкий союз двух перепуганных девушек в шатре, завывающем на ветру, и молчаливый укор цветка, алеющего в темноте как застывшая капля крови.