Глава 21. Свадьба

Селин

Витражные окна эларийского храма отбрасывали на каменные плиты разноцветные пятна, словно лужи расплавленного рубина и сапфира. Воздух гудел от приглушенных голосов знати, пахнул ладаном и холодом векового камня. Я стояла в центре этого великолепия, застывшая, как изваяние, в платье из белоснежного шелка, которое вдруг стало тяжелее любых доспехов. Ренар сиял, его золотой камзол слепил глаза, а улыбка была такой же отточенной и безупречной, как клинок. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось не любовь, а торжество охотника, наконец прижавшего добычу к земле. «О чем ты мечтала в детстве, Селин? — яростным шепотом звучало в моей голове. — О любви? О нежности?» Сейчас каждый шаг к алтарю отдавался в висках глухим стуком, будто я шла по собственному надгробию. Я искала в толпе глаза поддержки и нашла лишь родителей с натянутыми улыбками, радостного Золтана и сияющую Астрею. И самое главное — я не нашла Тею, её не было. Никто не заметит дрожи в моих пальцах, никто не увидит, как трещит ледяная маска на моем лице. Мой взгляд зацепился за темный провал между колонн — Сайлас, он стоял там, как тень, в своей ливрее, но в его глазах я прочла выражение обреченности. Он был единственным живым существом в этом зале, кто знал правду. Горячие пальцы Ренара сжали мою руку. Голос священника раскатился под сводами, вещая о долге и союзе. Я произносила клятвы, и каждое слово обжигало губы, как яд. «Обещаю… Согласна…» Гвоздь за гвоздем вбивался в крышку моего гроба. Когда он наклонился для поцелуя, его губы оказались мягкими и теплыми. Для толпы это был прекрасный финал сказки, для меня — печать, клеймо. Вкус его поцелуя был как медь. Мы повернулись к ликующему храму, я улыбалась, и по моим щекам, скрытым под фатой, текли слезы — их никто не видел. Принцесса Селин умерла под сводами эларийского храма, и я, незнакомка в её платье, пошла за руку с её убийцей навстречу оглушительным аплодисментам.

***

Яркое весеннее солнце ударило в глаза, когда мы вышли на паперть. Колокольный звон, крики «ура!», море цветов и сияющих лиц. Нас ждала открытая позолоченная карета. Контраст с тем, как мы покидали Морвейн, был оглушающим. Там — грязь, ненависть и камни; здесь — улыбки, воронка из лепестков под колесами, счастливые дети, бегущие за каретой, женщины махали платками, мужчины кричали здравицы. И тут случилось невозможное. Маленькая девочка, вырвавшись из толпы, сунула мне белый цветок. — Спасибо, принцесса! — пронзительно крикнула она. Цветок обжег меня, как раскаленное железо. Этот жест, такая простая, искренняя благодарность, ранила больнее любых оскорблений. Ледяная скорлупа вокруг моего сердца с треском дала трещину. Если мой народ меня ненавидит, а этот — любит… Может быть, здесь, на этой чужой, но цветущей земле, я смогу начать все заново? Построить новую жизнь? Стать не пленницей, а настоящей принцессой для этих людей? Я украдкой взглянула на Ренара. В лучах солнца его профиль казался почти прекрасным. Образ жестокого мучителя на мгновение расплылся, уступив место картине могущественного принца, любимого своим народом. В душе, вопреки всему, шевельнулся слабый, опасный проблеск: «А что, если…?»

***

Пир в замке был грандиозным. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи радужных зайчиков на стены, украшенные золотом и бархатом. Воздух был густым от ароматов дичи, пряностей и дорогих духов. И я, к своему удивлению, поймала себя на том, что играю свою роль с новой, странной энергией. Мой смех за столом звучал почти естественно, улыбка не сходила с губ. Я позволяла себе на секунды забываться, погружаясь в этот ослепительный спектакль. Я видела, как король Золтан с редким, одобрительным кивком смотрит на меня, и это незнакомое чувство — быть одобренной — придавало мне сил. Когда заиграла музыка и Ренар пригласил меня на танец, его рука на моей талии впервые не вызвала спазма отвращения. Она казалась просто частью ритуала, изящным и формальным жестом. Мы скользили по паркету, и он неожиданно нарушил молчание, его голос был тихим, предназначенным только для меня, и в нем не было привычной язвительности. — Вы сегодня невероятно прекрасны, Селин, — сказал он, и в его глазах плясали огоньки от свечей. — Похожи на ожившую статую из лунного света. Весь зал заворожен. Я встретила его взгляд с настороженностью, ища скрытую насмешку. — Вы слишком любезны, ваше высочество. Это всего лишь платье и умелая работа служанок. — Нет, — он мягко парировал, его пальцы чуть сильнее прижали мою ладонь. — Это не платье, это вы. И я… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — я хочу извиниться. От неожиданности я чуть не сбилась с шага. — Извиниться? — За ту… неуместную резкость в Морвейне. Охоту и тот случай в пещере, — его взгляд стал серьезным, почти искренним. — Я был груб, хотел показать силу, но, кажется, лишь напугал вас. Здесь, в Эларии, все будет иначе. Я хочу, чтобы вы были счастливы здесь. Это было так непохоже на него, что у меня закружилась голова. Ледышка недоверия внутри начала таять, смываемая теплой волной смутной надежды. Может, он и правда старается? Может, все его жестокие игры остались там, за границей, а здесь, перед своим народом, он хочет быть другим? — Я… не знаю, что сказать, — прошептала я, опуская взгляд. — Ничего не говорите, — он улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то новая, обезоруживающая мягкость. — Просто знайте — отныне я ваш покорный слуга, ваш муж и защитник. Он говорил так убедительно, его бархатный голос окутывал меня, как дымка. Я не находила в его словах лжи, видела лишь красивую картину — прекрасного принца, который просит прощения и обещает заботу. И в этот миг, под чарующие звуки музыки, в блеске тысячи свечей, я позволила льду растаять. Я не хотела искать подвох, я хотела верить. Его рука на моей талии больше не была оковами, она была опорой, а его слова — тем якорем спасения, за который мое измученное сердце ухватилось с отчаянной силой. Музыка смолкла, и мы вернулись к нашему столу, возвышавшемуся над пиршественным залом. Вино лилось рекой, блюда сменяли одно другое, но в воздухе витало напряжение — все ждали речей. И первым поднялся Ренар. Он встал, и зал мгновенно затих, в его руке сверкал хрустальный бокал. Он обвел взглядом собравшихся, и его взгляд на мгновение задержался на мне. — Друзья! Союзники! — его голос, громкий и уверенный, легко заполнил пространство. — Сегодня мы празднуем не просто брак. Мы празднуем рождение нового союза! Союза двух великих королевств, который принесет мир и процветание нашим землям. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей. — Я знаю, зима была долгой и суровой для наших друзей из Морвейна. И пока мы здесь празднуем, я не могу не думать о тех, кому эта зима принесла нужду, — Он повернулся и посмотрел прямо на моих родителей, а затем — на меня. Его взгляд был теплым и полным понимания. — Поэтому в честь моей прекрасной невесты, в честь нашего союза, я объявляю о первой помощи от Эларии нашему верному союзнику. Элария направит в Морвейн десять кораблей, груженых лучшим зерном наших житниц, чтобы никто в ваших землях, — он снова посмотрел на меня, — ни один ребенок, ни одна семья не знали голода в этом году. Пусть это станет моим подарком тебе, моя дорогая Селин, и знаком доброй воли для всего Морвейна. В зале на секунду повисла тишина, а затем взорвалась оглушительными аплодисментами. Я видела, как лица моих родителей просветлели, в их глазах вспыхнула надежда, смешанная с изумлением. А я… я сидела, не в силах пошевельнуться, чувствуя, как по щекам у меня катятся горячие, неконтролируемые слезы облегчения. Не слезы горя или унижения, а слезы благодарности. «Он услышал, он понял», — эта мысль пронеслась в моей голове, сметая последние остатки страха и недоверия. Он видел ту ненависть в глазах моего народа, видел мой стыд, и он… он исправил это. Пусть и ценой моего заточения здесь, но он спас их от голода. Моя жертва, мое согласие на этот брак — все это не было напрасным. Оно спасло жизни. Я подняла на него сияющий, полный слез взгляд. Он улыбнулся в ответ — мягкой, почти нежной улыбкой, и поднял свой бокал в мою честь. — За мою невесту! За будущую королеву Эларии! И за нашу общую, процветающую судьбу! Я подняла свой бокал дрожащей рукой, и в тот миг мне казалось, что я пью не вино, а чистый, холодный эликсир надежды. Он был не монстром, он был моим спасением… И я, как глупая, доверчивая девочка, выпила эту ложь до дна.

***

Когда двери моих новых покоев закрылись, оглушительный гул пира стих, сменившись гнетущей тишиной. Я ожидала наконец остаться одной, но вместо этого обнаружила всю королевскую семью. Мои родители стояли с напряженными улыбками, король Золтан восседал в кресле, а королева Астрея поднялась мне навстречу, и на её лице расцвела такая теплая, материнская улыбка, что у меня перехватило дыхание. — Ну вот, дорогая, все волнения позади, — её голос был мягким, как шелк. — Теперь ты часть нашей семьи, а о семье мы заботимся. Наши лучшие лекари осмотрят тебя, чтобы убедиться, что дорога и стресс не подорвали твое хрупкое здоровье. Что-то холодное и тяжелое упало мне в живот. «Осмотрят». — Но я… я прекрасно себя чувствую, — попыталась я возразить, но голос прозвучал слабо. — Конечно, — Астрея ласково взяла меня за руку и подвела к кушетке, застеленной белой тканью. — Но мы должны быть уверены. Не стесняйся, дитя, мы все здесь — твоя семья. Под взглядами Золтана, испуганными глазами родителей и сладкой улыбкой Астреи горничные принялись расстегивать мое платье. Шелк сполз с плеч, упал на пол, потом исчезла и тонкая рубашка. Я стояла голая, пытаясь прикрыться руками, пока лекарь с бесстрастным лицом водил по моей коже холодными пальцами. Потом меня уложили на кушетку. Я зажмурилась, сжимая края обивки, пока происходило самое унизительное вторжение. Воздух стал густым и невыносимым. Наконец, все кончилось. Лекарь что-то тихо сказал Астрее. — Дева совершенно здорова, — объявила королева. — Но… тело её еще не готово: таз узковат. Нужно подождать год, а лучше — два. — Два года? — голос моей матери прозвучал как хлопок, ёе лицо исказила паника. — Но в Морвейне все девушки рожают с приходом первой крови! Наша дочь крепка, она подарит вам много сильных наследников! Я смотрела на мать и хотела провалиться сквозь землю. Она торговалась моим телом. Астрея покачала головой с видом бесконечного снисхождения. — Милая, в Морвейне, возможно, и действуют такие… суровые традиции, но мы не хотим рисковать нашей будущей королевой. Мы предпочитаем подождать — это разумный компромисс. В комнате повисло молчание. Два года полной зависимости Морвейна. Отец сжал кулаки, мать, побелев, безмолвно склонила голову — они соглашались. И в этот миг что-то во мне надломилось. Глядя на заботливое лицо Астреи и сравнивая его с искаженным лицом моей матери, я почувствовала странную благодарность. Они защищали меня, а моя родная мать готова была бросить меня в постель принца, лишь бы поскорее получить выгоду. Слезы, наконец, хлынули. — Я… я сделаю все, что нужно, — прошептала я, глядя на Астрею и Золтана. — Я не подведу вас, я буду хорошей… дочерью. Королева Астрея улыбнулась, её улыбка была подобна солнцу — яркой и тёплой. — Мы в тебе не сомневаемся, дитя. И в тот миг, заливаясь слезами от унижения и вины, я вручила свою сломленную душу в руки своих новых тюремщиков, приняв их опеку за спасение.

Ренар

Утро моей свадьбы. Я стоял у окна, глядя на просыпающийся город, и чувствовал лишь скучающее раздражение. Весь этот цирк с нарядами, клятвами и притворными улыбками был не более чем необходимой формальностью, государственной необходимостью. Принцесса была просто пешкой, и мне уже наскучила эта игра, едва успев начаться. Дверь открылась без стука, вошла мать. Королева Астрея была единственным существом в этом мире, перед кем во мне шевелилось нечто, отдаленно напоминающее уважение. Её взгляд, острый как бритва, скользнул по мне. — Ты выглядишь… напряженным, сын мой, — произнесла она, её голос был ровным и спокойным. — Меня душат эти церемонии, — буркнул я, отворачиваясь к окну. — И мысль о том, что мне придется изображать влюбленного болвана ради этой девочки. — Эта «девочка» — теперь твоя жена и будущая королева Эларии, — мягко, но неоспоримо возразила она. — И в этих стенах с ней будут обращаться соответствующим образом. Я фыркнул. — И что? Я должен петь ей серенады и целовать кончики пальцев? — Ты должен быть учтив, внимателен и проявлять к ней заботу. По крайней мере, на людях. Я повернулся к ней, чувствуя, как закипает знакомое, ядовитое раздражение. — Зачем? Мы получили все, что хотели. Её королевство у нас в кармане, она — пешка. С пешками не играют, их разменивают. Мать подошла ближе, в её глазах не было гнева, лишь холодная, неумолимая логика. — Мы уже подарили тебе игрушку для твоих… игр, — её взгляд на мгновение метнулся к двери, за которой, я знал, ждал Сайлас. — Ты можешь делать с ним что угодно, но принцесса… Ренар, она должна родить нам наследника. Здорового, сильного наследника. Для этого ей нужно чувствовать себя в безопасности, она должна доверять тебе. Испуганное, затравленное существо рожает слабое потомство. Это не просто эмоции, сын мой, а физиология. И политика… Она положила руку мне на плечо, её прикосновение было легким, но вес слов — неподъемным. — Если тебе так нестерпимо нужна живая мишень для твоего остроумия… — она пожала плечами, — …у нее есть двойник. Та служанка, с ней ты можешь не церемониться, но Селин — под нашей защитой. Ты понял меня? Это был не вопрос. Это был приказ, облеченный в бархатные перчатки. Я сжал челюсти. Она всегда умела находить самые болезненные рычаги давления. Лишить меня удовольствия ломать эту гордую морвейнскую принцессу… это было жестоко. — Ты обещаешь мне это, Ренар? — её голос стал тише, но оттого не менее весомым. — Ради будущего нашей династии. Я с ненавистью выдохнул, она была права, черт бы её побрал. Всегда права. — Хорошо, — проскрипел я. — Обещаю, буду с ней… учтив. — Умный мальчик, — она улыбнулась той ледяной улыбкой, что я унаследовал от нее, и вышла из покоев. Я стоял, чувствуя, как ярость пульсирует у меня в висках. Её уход оставил после себя вакуум, который требовалось немедленно заполнить, выпустить пар, перенаправить унижение. — Сайлас! — крикнул я, и дверь тут же отворилась. Он вошел, опустив голову, готовый ко всему. — Ваше высочество. — Неси одежду и побыстрее, пес. Не заставляй меня ждать. Я наблюдал, как его пальцы дрожат, расстегивая мой утренний халат, как он старается не смотреть мне в глаза, и в этот миг мое настроение начало улучшаться. Я позволял ему тянуться за туфлями, а затем «случайно» ронял их, заставлял переделывать шнуровку на камзоле трижды, придираясь к несуществующим изъянам. Когда он подносил мне фамильное кольцо, я выхватил его так, что острое ребро впилось ему в ладонь, оставив царапину. — Неуклюжий, — бросил я, наслаждаясь тем, как он бледнеет. — Смотри, не запачкай мою свадебную одежду. Каждое мое слово, каждый жест были направлены на то, чтобы восстановить ощущение власти, которое у меня только что отняли. Он был моим громоотводом, безопасным вместилищем для той ярости, которую мне запретили выплескивать на принцессу. Наконец, я был готов. Я бросил последний взгляд на свое отражение — прекрасное, холодное, безупречное — и вышел из покоев, направляясь в храм. Маска была надета, обещание дано, но где-то в глубине души уже зрело понимание: игра только начинается, и правила, установленные матерью, я однажды с наслаждением нарушу.

***

Стоя у алтаря, я смотрел на нее: в своем белоснежном убранстве она и впрямь напоминала невесту из сказки. Хрупкую, чистую, созданную для обожания. Но внутри меня не шевельнулось ничего, кроме холодного удовлетворения. Моя — вот единственное слово, которое отзывалось эхом в пустоте моей души. Она была моей собственностью. Моей самой ценной и самой разочаровывающей добычей, ибо как можно наслаждаться охотой, когда дичь сама бросается тебе в руки? Я произносил клятвы, и слова лились сами собой — отточенные, правильные, пустые. Мой взгляд скользнул по её лицу, и я заметил то, что, должно быть, ускользнуло от всех остальных — крошечную дрожь в уголках губ и слезы. Да, несомненно, слезы, скрытые под тюлем фаты. И странное дело — именно это зрелище вызвало во мне первую искру настоящего чувства за весь день. Не любви, нет, а того самого, старого доброго удовольствия, которое я знал и любил. Она была несчастна, она плакала в день своей свадьбы. Мысль о том, что я — причина этих слез, согрела меня изнутри куда сильнее, чем все лучи этого назойливого весеннего солнца. Мать запретила мне открыто ломать её, но она не запретила мне наслаждаться тем, как она ломается сама. Когда я наклонился для поцелуя, я почувствовал, как она замирает, её губы были холодными и неподвижными. Идеально. Выйдя к ликующей толпе, я изо всех сил сжимал её руку в своей — не в жесте нежности, а в напоминании: никуда ты от меня не денешься. Мой взгляд скользил по восторженным лицам, и мне приходилось сдерживать гримасу презрения. Какие же они все простодушные, они видели сказку, а не сделку: принца и прекрасную принцессу. Но потом, когда мы сели в карету и тронулись, со мной стало происходить нечто любопытное. Крики «Да здравствует принцесса!», летящие под колеса цветы, сияющие глаза детей… Это был мой народ и он приветствовал мою жену — часть моей собственности, моего статуса. И в этом был свой собственный, особый вид удовольствия. Я позволял себе улыбаться в ответ, махал рукой, я даже наклонился к ней и прошептал что-то банальное и ободряющее, наблюдая, как она вздрагивает от моего дыхания. Эта мягкость была не ложью, она была частью спектакля, маской, которую я надел по приказу матери. Но глядя на восторг толпы, я понимал — в этой маске есть своя сила. Быть любимым правителем… возможно, в этом тоже есть свое удовольствие. Особенно когда ты знаешь, что за этой любовью скрывается абсолютная, ничем не ограниченная власть. И мысль о том, что вечером, когда двери наших покоев закроются, я смогу снять эту маску и снова стать собой, делала улыбку на моем лице самой искренней за весь день.

***

Пир гремел вокруг, но в моей голове стояла тишина. Я наблюдал за ней, Селин сидела, прямая как палка, с натянутой улыбкой, и я видел, как её глаза бегают по залу, словно птица в клетке. Скучно, невыносимо скучно… Прозвучали первые аккорды музыки, время исполнять материнский приказ. Я подошел, сделал безупречный поклон. — Танец, моя принцесса? Её рука, которую я взял, была холодной и легкой, как сломанное крылышко. Когда я прикоснулся к её талии, она едва заметно вздрогнула. Хорошо. Мы закружились, я ненавидел эти церемониальные па, но нужно было начинать говорить. — Вы сегодня невероятно прекрасны, Селин, — сказал я, заставляя свой голос звучать мягко. Внутренне я зевнул. — Похожи на ожившую статую из лунного света. Весь зал заворожен. Она посмотрела на меня с настороженностью дикого зверька. Идеально. — Вы слишком любезны, ваше высочество. Это всего лишь платье… — Нет, — я чуть сильнее прижал её ладонь, чувствуя, как она пытается отстраниться. — Это не платье, это вы. Пауза. Драматический эффект. Мать была бы мной довольна. — И я… я хочу извиниться. Она чуть не споткнулась, её глаза расширились. Я видел, как в них вспыхнул огонек — не надежды, нет. Страха, смешанного с недоумением. Это было… приятно. Возможно, в этой игре был свой интерес. — Извиниться? — её голос дрогнул. — За ту… неуместную резкость в Морвейне. Охоту, тот случай в пещере. — Я сделал свое лицо серьезным, почти искренним. Самая трудная часть. — Я был груб, хотел показать силу, но, кажется, лишь напугал вас. Здесь, в Эларии, все будет иначе. Я хочу, чтобы вы были счастливы здесь. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах идет борьба. Ледышка недоверия таяла прямо на моих глазах. Глупышка. Она так отчаянно хотела верить в эту сказку. — Я… не знаю, что сказать, — прошептала она, опуская взгляд. Победа. — Ничего не говорите, — я позволил себе ту самую, «обезоруживающую» улыбку, которую репетировал. — Просто знайте, отныне я ваш покорный слуга, ваш муж и защитник. Её рука в моей расслабилась. Доверчивая дура. Я говорил самые банальные, избитые фразы, а она глотала их, как исстрадавшийся в пустыне путник воду. Её «измученное сердце» цеплялось за мой «якорь спасения». Ирония была настолько горькой и восхитительной, что мне с трудом удавалось не рассмеяться ей в лицо. Когда мы вернулись к столу, я уже почти получал удовольствие. Это был новый вид охоты: не грубая сила, а медленное отравление, и она добровольно пила яд, принимая его за нектар. И вот я стоял с бокалом в руке, готовясь нанести решающий удар. Тост. Подарок. Я видел, как её родители смотрят на меня с подобострастием и страхом. Я видел, как Селин пытается не смотреть, но не может оторвать от меня взгляд. — …Элария направит в Морвейн десять кораблей, груженых лучшим зерном наших житниц… Я видел, как её лицо преображается, как по нему текут слезы благодарности и облегчения. «Идиотка, — пронеслось у меня в голове с ледяным торжеством. — Ты плачешь от того, что я бросаю кость твоему голодающему народу, которого сам же и поставил на грань выживания. Ты благодарна тюремщику за то, что он разрешил тебе глоток воды.» Я поднял бокал, встречая её сияющий, полный слез взгляд. — За мою невесту! За будущую королеву Эларии! И в этот миг я понял, что мать была права. Это куда интереснее: ломать её не грубой силой, а добротой, заковать не в железо, а в бархат, чтобы она сама целовала свои оковы и благословляла имя своего палача. Это была не свадьба, а церемония её капитуляции, и она даже не понимала, что уже проиграла.

***

Дверь в мои покои закрылась, наконец отсекая оглушительный гул пира. Воздух, пропахший вином, духами и человеческой ложью, был тяжел. Я сбросил с себя парадный камзол, и он грузной золотой парчой упал на пол — пусть Сайлас подбирает. Он вошел, как тень, с кубком вина в руках. Я взял бокал, сделал глоток и наблюдал, как он молча поднимает мою одежду, его покорность сегодня казалась особенно пресной. Мне требовалось что-то острое. Новое. — Интересная игра начинается, — произнес я вслух, больше для себя, чем для него. Он замер. — Ты видел её лицо, когда я говорил о зерне? Она смотрела на меня, как на бога, — я усмехнулся. — Дай ей надежду, окутай заботой, позволь ей расцвести в этой иллюзии безопасности… а потом наблюдай, как она разбивается — как хрустальная ваза, падающая с самой высокой полки. Разве это не прекраснее грубого удара? Я повернулся к нему, наслаждаясь его каменным, ничего не выражающим лицом. — Кстати, о наших игрушках. Где подевалась вторая? Та, что попроще, Тея. Я по ней даже… соскучился. Он не дрогнул ни единым мускулом, но я видел — видел крошечную искру в его глазах, мгновенно погашенную. О, да, он не равнодушен к ней! Как забавно. — Не волнуйся, пес, — я отпил вина, растягивая паузу. — Меня не интересует её тело, как, впрочем, и тело принцессы. Пока что, — это была ложь, конечно. Мысль со временем обладать обеими — гордой принцессой и её дикой тенью — была пикантной, но сейчас не время, сейчас — игра. — Они — шахматные фигуры, а ты… ты пока что просто рука, что их передвигает. Не более того. Я поставил кубок и подошел к окну, глядя на темнеющий город. — Можешь идти и передай матери… нет, не передавай ничего, просто иди. Он вышел, бесшумно, как и вошел. Я остался один в тишине с планом, который обещал быть куда увлекательнее, чем простая жестокость. Ломать дух, а не кости, убедить их полюбить свои цепи. Улыбка медленно растянулась на моем лице. Да, эта свадьба оказалась не концом игры. Она её была самым интересным началом.