Глава 27. Шествие в белом

Ренар

Ожидание — вот самая изощренная пытка, оно заполняет пространство между ударами сердца, растягивая секунды в часы. Я стоял у окна в своих покоях, сжимая в ладони рукоятку кинжала, холод металла был единственной реальной точкой в мире, расплывавшемся от нервного напряжения. Сегодня Традиция — мой личный судный день. Я подготовился. Тонкий, как игла, клинок был надежно спрятан в специальном кармашке у манжеты. Одно быстрое движение — и он окажется в моей ладони. Я мысленно репетировал его, представляя, как вонзаю сталь в глотку первому, кто посмеет протянуть ко мне руку. Мысленно я вернулся к тому вечеру, к Сайласу, к его сломанной, покорной фигуре и глухому стуку кулаков о живую плоть. Это ненадолго прогнало прочь тень отцовского презрения и холодный страх перед сегодняшним днем. Это будоражило кровь, напоминая, что я все еще могу быть причиной, а не следствием. Селин… Я слышал, она все еще прикована к постели, её лицо — теперь бледная копия лица Теи. Мысль об этом вызывала у меня не жалость, а циничное удовлетворение. По крайней мере, я был не единственным, кого отметили шрамом — пусть и разной природы. Мое пятнадцатилетие «великодушно» перенесли, чтобы её величество могла почтительно присутствовать. Как будто мне было до этого дело. В комнате послышалось осторожное шарканье. Я обернулся. Сайлас — он двигался на цыпочках, словно боясь разбудить спящего зверя, его лицо было бледным полотном, на котором щедрой рукой были выписаны синие и багровые пятна, а губа распухла и была разбита. Он молча принялся помогать мне облачаться в парадные одежды, пальцы дрожали, когда он застегивал застежки. — В этот раз я буду готов, — проговорил я вслух, глядя в свое отражение в полированном щите на стене. — Я дам им отпор. Слышишь, пес? Ты ведь скучал по нашим играм? Он молчал, сосредоточенно поправляя складки на моем плече. — Я задал вопрос, вшивая ты псина, — мои слова повисли в воздухе, острые и не терпящие игнорирования. Я видел, как все его тело вздрогнуло, словно от удара плетью, он замер, уткнув взгляд в пол. — Очень скучал, — его голос прозвучал глухо и монотонно. — Думал, что я вам наскучил, и вы готовитесь меня казнить. Я счастлив, что вновь вам интересен. Фальшь в его голосе была столь очевидной, что это вызвало у меня улыбку, его отчаяние было слаще меда. — Вот что, — я повернулся к нему, заставляя встретить мой взгляд. — Ты должен быть неподалеку на площади, чтобы защитить меня, если я не справлюсь один. Ты понял? Его глаза, полные затаенной боли, на мгновение встретились с моими. — Я сделаю все для вашей безопасности, — ответил он без колебаний. В этом, по крайней мере, он не лгал. Его честь, даже сломанная, не позволяла ему поступить иначе. Я отпил последний глоток вина, ощущая, как кисловатая жидкость придает решимости, потом развернулся и вышел, не оглядываясь. Мои одежды были белоснежными: цвет невинности, цвет капитуляции или, быть может, савана? Я сиял, как ангел, сошедший с церковной фрески — золотая лента в волосах, безупречный камзол, высокие сапоги. Весь мой облик был ложью, идеально упакованной для толпы. Карета медленно двигалась по улицам. Я сидел, сжимая в руке рукоять кинжала, спрятанного в манжете. Сердце колотилось, выбивая яростный ритм. Я собирал волю в кулак, готовясь к крикам ненависти, к летящей грязи, к ощущению боли. Лошади остановились. Гул толпы обрушился на меня, как стена, я сделал глубокий вдох и распахнул дверцу. И замер. В меня не летели камни, меня не осыпали проклятиями. Воздух был наполнен ароматом белых цветов. Лепестки роз, лилий, незнакомых полевых соцветий падали с неба, засыпая мои плечи, волосы, путь под ногами. Люди, толпящиеся за оцеплением из стражников, кричали, но это были не ругательства, а приветствия. — Да здравствует принц Ренар! — Здоровья вам, ваша светлость! — Благослови вас бог! Я стоял, ошеломленный, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это… подстава, такого не может быть. Это какая-то уловка, чтобы усыпить бдительность. Сейчас они улыбаются, а когда я поднимусь на помост, их ярость вырвется наружу. Сжав челюсти, я пошел сквозь этот безумный, цветущий ад. Каждый шаг давался с трудом, каждый крик «да здравствует!» — я воспринимал как насмешку. Я поднялся на помост, глашатай начал зачитывать древний текст, призывая начать ритуал. Стража сделала шаг ко мне, держа в руках Вериги Справедливости — тяжелые, уродливые кандалы. И тут толпа взревела, но не от одобрения. — Нет! — Довольно! — Не надо вериг! Какой-то седой старик у самого оцепления упал на колени. — Мы видим его чистоту! Он не должен этого нести! Глашатай растерянно умолк, глядя на толпу, вместо суда — они выражали свою любовь, вместо требований крови — они умоляли о пощаде. Для меня… Я стоял в центре этого белого безумия, сжимая манжет со спрятанным кинжалом, и чувствовал себя абсолютно, окончательно сбитым с толку. Все мои расчеты, вся моя броня из цинизма и ненависти оказались бесполезны против этого неожиданного, нелогичного, дурацкого проявления… доброты. И это пугало куда сильнее, чем любая угроза. Гул толпы нарастал, превращаясь в сплошной, оглушительный рокот: не злобы, а какого-то дурацкого, нелепого восторга. — Нет суду! — Он и так чист! — Да здравствует принц! Я стоял на помосте, и белые лепестки прилипали к моим волосам и плечам, словно снег. Внутри все закипало. Почему? Что случилось? Какие дурацкие законы они отменили? Уменьшили налоги? Раздали хлеб? Или… или это все она… Её проклятые, лицемерные визиты к черни, её дешевые улыбки и брошенные монетки? Она украла это. Украла мою… мою что? Мою ненависть? Мою войну? Я был готов к битве, а они устроили праздник. Я чувствовал, как ярость пульсирует у меня в висках. Я сжимал спрятанный кинжал так, что металл впивался в ладонь. Я ждал этого дня с тёмным, липким ужасом, но я его ждал. Я был готов, а это… это была неправильная реакция. Диссонанс между ожидаемой болью и этой приторной сладостью вызывал тошноту. Они вырвали у меня ногти, когда я жаждал их признания, а теперь, когда я возненавидел их всеми фибрами души, они осыпали меня цветами. Это была насмешка, самая жестокая из всех. И тут из толпы, словно шип из розового куста, донесся чей-то громкий, восторженный крик: — А где наша принцесса? Где прекрасная Селин? Мы хотим видеть её! Волна новых возгласов подхватила этот вопрос. «Селин! Селин! Да здравствует принцесса!» Кровь ударила мне в голову. Так вот оно что, это не ко мне, это все к ней… Эти цветы, эти крики — они для нее. Я просто её суррогат, замена, которую они вынуждены приветствовать в её отсутствие. Они пришли не для Традиции и не для меня. Они пришли из-за нее. Холодная ярость, острая и четкая, наконец-то вытеснила растерянность. Это была знакомая территория — ненависть. Здесь я чувствую себя, как дома… Я поднял руку, и толпа постепенно стихла, ожидая моего слова. На моем лице расцвела та самая, отрепетированная до автоматизма, галантная улыбка. Маска идеального принца, любящего мужа. — Возлюбленные подданные! — мой голос прозвучал ровно и тепло, будто я не сжимал в это мгновение лезвие. — Ваша любовь и забота согревают мое сердце! Принцесса Селин, моя прекрасная жена, тронута вашей преданностью! Но, увы, жестокая болезнь пока не отпускает её, — я сделал театральную паузу, изображая печаль. — Она слаба и не может разделить с нами этот день, но я знаю, сила ваших молитв и добрых пожеланий способна творить чудеса! Помолитесь же за её здоровье, и я верю, она скоро предстанет перед вами, еще прекрасней, чем прежде! — я знал, что это ложь, прекраснее она точно уже не станет. Я видел, как по толпе пронесся вздох разочарования, смешанного с умилением. Сработало, они купились на этот дешевый спектакль. Я стоял, улыбаясь, кивая, ловя летящие цветы, и чувствовал, как ненависть к этим людям, к Селин, к этому миру кристаллизуется во мне в нечто твердое и вечное. Они лишили меня даже моего законного страдания, они отняли у меня мою боль и подсунули вместо нее вот это — слащавый, фальшивый восторг, предназначенный другой. Хорошо, отлично… Если они хотят ангела, они его получат, но ангел, которого они создали, несет в своем рукаве не благословение, а сталь. И когда-нибудь он им ответит за вырванные когда-то пёрышки…

Сайлас

Когда за мной послали, я уже знал, что меня ждет. Дверь в его покои открылась, и первое, что я увидел — знакомые до тошноты кожаные перчатки без пальцев. Холодок прокатился по спине. Он собирался измываться. После долгого затишья — снова это. — Подойди, — его голос прозвучал ровно, без эмоций. Я подошел, стараясь отключить все внутри, это единственный способ: не чувствовать, не слышать, лишь наблюдать со стороны, как бьют твое собственное тело. И улыбаться, всегда улыбаться — это моя единственная защита, моя последняя насмешка над ним. Первый удар пришелся в ребра, вышибая воздух. Пока его кулаки обрушивались на меня, разум лихорадочно работал. Почему? Почему сейчас? Что случилось? Узнал о связях с Горном? Нет, тогда здесь уже стоял бы палач с топором. Значит, что-то другое. Что-то вывело его из себя настолько, что ему понадобилось выместить это на мне. — Черт бы вас всех побрал… — сквозь зубы выдохнул он, нанося удар в живот. — Я бы тебе так же зарядил, отец! Ненавижу… всех ненавижу! Его слова были обрывистыми, яростными. Значит, дело в Золтане и в Традиции. Его пугало бессилие на грядущем суде народа. Ясно, решил напомнить себе, какая на вкус власть… А я — единственный, кто не может ему ответить. — …и более всего — твою чертову улыбку! Последняя фраза прозвучала как свист рассекаемого воздуха. Кулак, вложивший в себя всю его ярость и разочарование, обрушился мне в лицо. Мир взорвался белой вспышкой боли. Я почувствовал, как губа разрывается, а теплая, соленая кровь заливает подбородок и шею, ноги подкосились, и я рухнул на каменный пол, давясь кашлем, каждый толчок которого отзывался огнем во всем теле. Он постоял надо мной секунду, тяжело дыша. Я видел его полированные сапоги в сантиметре от моего лица. Потом он отступил. — Убирайся с глаз моих долой… Лежать было больнее, чем двигаться. Я уперся руками в пол, оттолкнулся и, пошатываясь, поднялся на ноги. Комната плыла перед глазами. Спиной я чувствовал его взгляд, но не обернулся. Шаг за шагом, цепляясь за стену, я поплелся прочь, оставляя на камнях капли крови. Он успокоился. На сегодня с меня было достаточно. Путь по коридору растянулся в вечность. Каждый шаг отдавался в висках глухой болью, а кровь, сочившаяся из разбитой губы, капала на камни пола, оставляя за собой прерывистый след. Мир плыл перед глазами, но я должен был дойти. Дойти до него. Наконец, в другом, более тихом крыле замка, я нашел нужную дверь. Никакой охраны, никого рядом. Я постучал, с трудом удерживаясь на ногах. — Войдите, — после паузы донеслось изнутри. Я толкнул дверь и ввалился внутрь. Воздух ударил в нос знакомой смесью запахов — сушеных трав, мазей и чего-то металлического, лекарственного. Элвин сидел за столом, разбирая какие-то коренья. Он поднял на меня взгляд поверх очков, и его лицо исказилось гримасой, в которой читались и жалость, и усталое понимание. — Сайлас… — он тяжело вздохнул и отложил нож, которым измельчал какой-то корень. — Давно тебя не было видно, и вот ты снова здесь. Присядь, мой мальчик, пока не упал. Я молча доплелся до кожаного кресла в углу и тяжело рухнул в него. Все тело горело. — Дайте… что-то от боли, — выдавил я, с трудом разжимая сжатые челюсти. Элвин покачал головой, но без осуждения. Он подошел к полкам, заставленным склянками, что-то налил, смешал и вернулся ко мне с небольшим пузырьком мутной жидкости. — На, выпей. Быстро не пройдет, но терпеть станет легче. — Он внимательно, по-врачебному, оглядел меня. — Ребра целы? Похоже, на этот раз отделался лицом. Что ж… бывало и лучше. Я сделал глоток, горькая, вязкая жидкость обожгла горло, но я был благодарен за любое облегчение. Элвин был не просто лекарем, он был одним из немногих, кто знал правду и чьей помощи я мог просить, не опасаясь доноса. Пока лекарство начинало свою работу, притупляя остроту боли, я собрался с духом. — Элвин… — начал я, глядя на свои окровавленные руки, которыми то и дело вытирал кровь с лица. — Ты… видел её? Тею? Лекарь вздохнул еще глубже, и в его глазах мелькнула тень. — Видел, — сказал он тихо. — И не только её. Мне довелось… лично нанести такой же шрам на лицо принцессы Селин. — Он отвернулся, поправляя что-то на столе, не в силах смотреть на меня. — Мне жаль девочку, она до сих пор не оправилась. Такое красивое лицо… а теперь… перечеркнуто. Для любой девушки это сродни смерти. В памяти всплыл образ не Теи, а Селин. Та самая прогулка по городу, её беззаботный смех, солнечные блики в волосах, её сияющая, ничем не омраченная улыбка, обращенная к людям. Мне стало резко, до тошноты, жаль её — эта мысль была опасной, предательской. Я попытался отогнать её, заставить себя ненавидеть её, как и всех остальных, но чем яростнее я это делал, тем сильнее понимал — кого я пытаюсь обмануть? — Как… — я сглотнул, голос сорвался на хрип. — Как принцесса перенесла это?.. Элвин обернулся, его взгляд был усталым и печальным. — Её крепко держали, — он помолчал, и в тишине комнаты его слова прозвучали особенно тяжело. — Крики… они разрывали душу, но я не мог ослушаться королевы. Должен признать… — он посмотрел на меня прямо, — …она изо всех сил старалась не дергаться, как я и велел. Она сильнее, чем кажется. Я опустил голову, разглядывая трещины в каменном полу. Сильнее, чем кажется. Да, возможно, но какая теперь разница? Мы все здесь — лишь куклы в чужих руках и у каждой куклы есть своя боль, свой шрам. И свой счет к тем, кто эти шрамы наносит… Глядя на свои руки, я понимал, что мой счет всё растет. Элвин наклонился ближе, понизив голос до едва слышного шепота, даже несмотря на то, что мы были одни в его кабинете. Старые привычки конспирации были сильнее любых стен. — Что касается наших друзей за горами… — он начал, смачивая тряпицу в выедающим глаза антисептике и осторожно прикасаясь ею к моему разбитому лицу. Я вздрогнул, но заставил себя сидеть смирно. — Есть прогресс, медленный, но верный. Мне удалось наладить… скажем так, ресурсный канал. Я удивленно поднял на него взгляд, тут же пожалев об этом от резкой боли в скуле. — Ресурсный? — переспросил я, не понимая. — Организация врачей и аптекарей, — прошептал он, с усердием выводя невидимую грязь из моих ссадин. — Мы обмениваемся лекарствами, редкими травами… а в ящиках с сушеным котовником и корнем краснолиста теперь путешествуют и кое-какие сообщения. Контроль на выезде слабый, их интересует оружие и золото, а не бинты и микстуры. В его словах была гениальная в своей простоте дерзость. Кто станет подозревать лекарей? — И этот канал… он уже работает? — спросил я, чувствуя, как в груди, поверх боли, загорается крошечная искра надежды. — Работает, — кивнул Элвин, начиная накладывать на мои ссадины прохладную мазь. — И по нему мы смогли связаться с Вальгрией. Предупредили их о том, что Элария точит когти. Они были… весьма признательны за столь своевременное предупреждение. От этих слов по моей спине пробежали мурашки, на сей раз не от боли. Мы сделали это, мы протянули руку через горы. Мы больше не одни в этой тенистой войне. — Совсем скоро, — продолжал Элвин, закручивая крышку на баночке с мазью, — я ожидаю ответа от братьев по ремеслу из Вальгрии. Узнаем, что они думают предпринять. Он отступил на шаг, критически оглядывая свою работу. — Готово. Старайся не драться пару дней, — он сказал это с такой невозмутимой иронией, что я чуть не фыркнул, и снова вздрогнул от боли. Я медленно поднялся на ноги. Тело ныло, но голова была ясной, а дух — окрыленным. Новости от Элвина были лучшим лекарством. — Спасибо, старый друг, — сказал я, встречая его взгляд. В его глазах читалась та же решимость, что горела и во мне. Он молча кивнул. Я направился к двери, но на пороге обернулся и бросил через плечо наш пароль, клятву и напоминание: — Пусть ветер с гор не стихает. Элвин, убирающий свои инструменты, не повернулся, но его тихий, уверенный ответ донесся до меня: — Пока сердце в груди бьется. Я вышел в коридор и, прижимаясь к прохладной стене, поплелся в свою каморку. Боль никуда не делась, но теперь она имела смысл. Каждый синяк, каждая капля крови были платой за наше будущее. За будущее, в котором ветер с гор Морвейна наконец сдует ненавистный замок Эларии.

***

Я стоял в толпе охраны, втиснутый между спин стражников, и наблюдал за ним. Ренар в своем ослепительно-белом убранстве был похож на ядовитый цветок, готовый распуститься в самый неожиданный момент. Я видел, как его пальцы нервно теребят манжету, и знал, что там спрятано — тот самый кинжал, который он так заботливо припрятал. «Готовься, принц, — ядовито подумал я, чувствуя, как под ребрами ноет боль. — Готовься к битве, которой не будет.» Тот вечер все еще горел на моем лице багровыми пятнами. Он приказал мне защитить его, и я дал слово. Честь… что от нее осталось, кроме этой исковерканной клятвы человеку-чудовищу? Но я сдержу её по-своему. Мой план был прост: если толпа, как он того и ждал, взбунтуется и накинется на него, я брошусь «на помощь». В суматохе, в давке, один точный удар — и лезвие, предназначенное для кого-то из черни, найдет свой дом в его горле, а я буду героем, не сумевшим спасти принца от разъяренной толпы. Идеально. Но когда он вышел из кареты, мир перевернулся с ног на голову. Не град камней, а дурацкий, нелепый ливень из цветов; не проклятия, а приветственные крики. Я видел, как его собственная маска — маска готового к бою воина — поползла, обнажая растерянность, а затем и ярость. Он был готов к ненависти, но не к любви. И я стоял, сжимая рукоять меча, выданного мне для защиты принца, и чувствовал, как нарастает мое собственное, горькое разочарование. Я смотрел, как он, бледный от злости, принимает их дурацкие поздравления, как лжет о болезни Селин, и ненавидел его еще сильнее. Он снова выиграл, снова ускользнул, он получил то, о чем, возможно, когда-то мечтал, и это заставило его страдать сильнее, чем любое наказание. Ирония была до боли унизительной. Толпа ликовала, празднуя помилование своего принца. Ритуал превратился в фарс, а мой меч так и остался спрятанным. Я не сводил с него глаз, сжимая и разжимая ладонь на рукояти меча. «Что ж, Ренар, — подумал я, глядя на его белую, призрачную фигуру в центре этого цветочного безумия. — Радуйся, ты получил отсрочку, но не прощение. Не в этот раз, так в следующий, твое падение станет лишь слаще от этого ожидания». А я уж дождусь.