Глава 28. Лик и изнанка

Селин

Время не лечит — оно притупляет, учит жить с болью, как учат жить с хромотой или слепотой. Ты просто забываешь, каково это — быть целым. Я сидела в карете, и привычный вес серебряной маски на левой стороне лица был таким же неотъемлемым, как некогда — ощущение гладкой кожи. Маска стала моим новым лицом: холодным, красивым и бесстрастным. Под ней пряталась моя правда — грубая, багровая полоса, перечёркивавшая всё, чем я была. Мою прежнюю жизнь, мою наивность и веру в доброту. Всё это было смыто одним движением лезвия и одной фразой королевы: «Это необходимо». Карета подъезжала к храму. Сегодняшний день мог всё изменить, сегодня лекарь должен был подтвердить, что мое тело достаточно окрепло, что я могу… наконец-то… исполнить свой долг: родить наследника. Мысль об этом вызывала не радость, а леденящий ужас, приправленный горькой решимостью. Это был мой шанс, единственный способ вернуть себе хоть каплю утраченного значения — не для них, для себя. Я вошла в прохладную полутьму храма, и запах ладана окутал меня, как саван. Я опустилась на колени перед алтарем, и слова молитвы потекли сами собой — заученные, пустые. «Дай мне сил, дай мне терпения… ниспошли дитя…» Но внутри не было смирения. Была лишь тихая, яростная сделка с божеством, в существование которого я уже почти не верила. Дай мне это, и я… а что я? Я ничего не могла предложить, кроме собственной сломленности. Молитва сменилась отчаянным, беззвучным воплем в глубине души. Пожалуйста! Я больше не могу быть никем. Дай мне эту одну возможность! Я не заметила, как ко мне подошли. Сначала одна женщина, потом другая, они робко протянули полевые цветы. — Ваша светлость… мы молимся за вас… В их глазах не было лести, была искренняя, душевная боль за меня. Эта народная любовь, которую я когда-то так легкомысленно собирала, теперь была единственным источником тепла в моей жизни. Она была настоящей в отличие от всего остального в этом замке. — Благодарю вас, — мой голос прозвучал тихо и, я надеялась, тепло. Я взяла цветы, сжимая стебли в пальцах. Их вера давала мне призрачную силу. Они верят в меня, значит, во мне ещё есть что-то, стоящее веры. Обратная дорога в замок показалась мгновенной, чем ближе мы подъезжали, тем сильнее сжимался желудок, камень давил на грудь. В своих покоях меня ждал лекарь, его мудрое, морщинистое лицо было серьёзно. Он никогда не смотрел на меня с жалостью, только с профессиональной внимательностью. — Ну что, ваша светлость, — он открыл свой деревянный чемоданчик, — как самочувствие? — Я готова, — сказала я вместо ответа, и голос мой не дрогнул. Я была готова к тому, чтобы это кошмарное ожидание закончилось, готова стать наконец не бесполезным украшением, а инструментом в руках короны. Это была убогая роль, но она была лучше, чем никакой. Пока он готовил свои инструменты, я смотрела в окно на знакомые башни Эларии. Где-то там была Тея — моя тень, моя копия, самая живая и самая болезненная рана. Мы были связаны прочнее, чем кто-либо мог предположить — не просто шрамами — ненавистью, которая была единственным, что согревало меня изнутри. Мысли, как назойливые мухи, возвращались к Тее. После того дня всё изменилось, она больше не была запуганной тенью, в её глазах поселилась та же ярость, что пылала во мне, но её огонь был живым, опасным. Она научилась использовать нашу связь, наше проклятое сходство, как оружие. Помню, как впервые она, вместо того чтобы сгорбиться под градом моих упрёков, выпрямилась и посмотрела на меня прямо. — Ты закончила? — спросила она тогда, и в её голосе не было ни страха, ни покорности, лишь усталое презрение. Я в ярости швырнула в неё кубок. Она даже не уклонилась, позволив вину оставить багровое пятно на её простом платье, а кубку удариться о кожу, оставив ссадину. — Ударь себя сама теперь, — сказала она тихо. — Чтобы и у тебя была такая же ссадина на видном месте, — её улыбка в этот момент была коварной, с ощущением собственной правоты. Я металась между желанием задушить её и пониманием полного бессилия. Мы достигли дна, ниже уже некуда. Любая попытка причинить ей боль отзывалась эхом во мне. Мы заперты в этой клетке вдвоём, и ключ потерян навсегда. «Довольно, — сурово одёрнула я себя. — Эти мысли губят и без того слабое здоровье». Я сосредоточилась на дыхании, пока старые пальцы лекаря осторожно прощупывали пульс, задавали тихие вопросы. — Ну что? — голос мой прозвучал чуть хрипло от сдерживаемого напряжения. — Прошу, скажите, что я готова… Он отступил на шаг, его взгляд был профессионально-непроницаемым. — Ваше тело… хрупкое, принцесса, но крепче, чем было. Если вы будете беречь себя, избегать волнений… да, вы способны выносить дитя. Я приготовлю для вас укрепляющие настойки. Спокойствие. Я должна была чувствовать спокойствие, но внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок — это был приговор и помилование одновременно. — Благодарю вас, — мои губы сами сложились в безжизненную улыбку. — Пожалуйста, доложите королеве. Пусть всё будет готово к… к сегодняшнему вечеру. Лекарь кивнул и, собрав свои инструменты, удалился. Дверь закрылась, и я осталась одна в гулкой тишине. Что теперь? Идти и выбирать платье? Ночную сорочку? Смешно. Какая разница, в чём я буду? Он смотрит на меня как на обязанность. «Красивая упаковка не изменит сути товара», — от этой мысли в горле встал ком, а глаза предательски наполнились влагой. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Никаких слёз. Слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить. В этот момент дверь снова открылась, и вошла Тея, она несла свежее бельё, и её движения были нарочито небрежными, почти вызывающими. Она швырнула его на сундук с таким видом, будто это была тряпка для пола. И что-то во мне сорвалось, вся накопленная горечь, страх и унижение этого дня вырвались наружу. — Ты что, не научена с вещами аккуратно обращаться?! — прошипела я, делая шаг к ней. — Или ты совсем забыла, как себя вести?! Тея обернулась, она не носила ни маски, ни вуали — ничего, словно выставляла свой шрам, как щит. Её глаза сузились, натянув поврежденную кожу. Она не отступила, а, наоборот, слегка наклонила голову. — Осторожнее, ваша светлость, — её голос был сладким, как яд. — Смотри, не переволнуйся. Нервы могут повредить твоему… хрупкому здоровью. Врач же предупреждал. Она произнесла это с такой убийственной насмешкой, что у меня перехватило дыхание. Она знала, подслушивала, чёрт возьми, она всегда всё знала! И использовала это против меня. Я замерла, чувствуя, как дрожь бессильной ярости бежит по спине, но она была права, я не могла себе позволить истерику. Не сейчас, не сегодня вечером. Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и посмотрела на неё поверх головы, как смотрела в прошлом. — Принеси мне платья, — сказала я, и голос мой вновь обрёл ледяную ровность. — И ночные сорочки на выбор, немедленно.

***

Вишнёвое платье, тяжёлое и роскошное, казалось мне жертвенным нарядом. Каждый шаг по направлению к покоям королевы отдавался в висках тяжёлым, мертвенным звоном. Астрея встретила меня с той самой, отточенной годами, утончённой нежностью, в которой всегда угадывалась стальная воля. — Дитя моё, — она взяла мои холодные руки в свои тёплые ладони, и её прикосновение было одновременно утешением и пощёчиной. — Я буду молиться, чтобы бог послал тебе сына. Не всегда всё получается с первого раза, но мы и так ждали очень долго, — её взгляд, полный безжалостной надежды, скользнул по моему лицу. — Тебе уже восемнадцать лет, моя милая, ты сильна и здорова. Исполни свой долг. Её слова были благословением и приговором одновременно. — Да, матушка, — мой голос прозвучал чужим, плоским эхом. — Я вас не подведу. Путь до покоев Ренара растянулся в вечность. Гулкие, пустые коридоры, казалось, впитывали звук моих шагов, поглощая саму мою суть. Я пыталась успокоиться, внушить себе, что всё может быть иначе. Может, сегодня он будет в настроении? Неважно, каков он, я сделаю, что должна. Стража молча распахнула массивную дверь. Воздух ударил в лицо — густой, спёртый, с примесью дорогого вина и чего-то горького, отчаянного. Ренар стоял у камина, прислонившись к мраморной полке. В руке он сжимал кубок. При моём появлении он неуверенно выпрямился, попытался придать лицу привычную насмешливую маску, но взгляд был мутным, а язык, когда он попытался что-то сказать, заплетался. — Моя… прелестная… ссу…пруга… — он произнёс это с трудом, и от этих заплетающихся слов внутри у меня что-то оборвалось. Моя первая брачная ночь, а он пьян в стельку. Неужели этого я заслужила? Я замерла на пороге, глядя на него. Годы отточили его черты, сделали их хищными и прекрасными одновременно. Он был красив, как падший ангел. Почему внешность так обманчива?.. Он сделал шаг ко мне, покачнулся и, нелепо взмахнув руками, грузно рухнул на ковёр. И… рассмеялся, пьяным, бессмысленным, по-звериному весёлым смехом. Мне стало до тошноты горько. Ему было весело, его личный ад он топил в вине, а мой — только начинался. Молча, движимая каким-то запредельным отчаянием, я подошла и протянула руку. Он, всё так же смеясь, ухватился за неё, и я, из последних сил, помогла ему подняться и добрести до огромной кровати. — Ты… ты прекрасна… — пробормотал он, пытаясь поймать мой взгляд. Его слова, которые когда-то могли бы заставить моё сердце трепетать, теперь звучали жалко и оскорбительно. Он потянулся, чтобы поцеловать меня, но я отвернулась, не в силах вынести запах вина. Он не настаивал, лишь глупо хихикнул и повалился на постель, увлекая меня за собой. Мир перевернулся, я лежала под ним, заточённая в вишнёвом шелке, а он, неуклюже и по-пьяному пытаясь справиться со шнуровкой собственных штанов, что-то бормотал — бессвязный, весёлый бред. А потом… всё закончилось. Его тело обмякло, тяжёлое и беспомощное, ровное, хриплое дыхание раздалось у меня прямо над ухом. Он заснул, просто отключился, лёжа на мне, так и не свершив того, ради чего всё это затевалось. Я лежала неподвижно, чувствуя, как его пьяное тело придавило меня к постели и наконец, тихо-тихо, в абсолютной тишине комнаты, по моим вискам, спутываясь в волосах, покатились первые горькие, обжигающие слёзы. Всё было кончено, даже этого — самого простого, животного акта долга — у меня не вышло. Я была не просто несчастна, я была абсолютно, окончательно никчёмна. Я выбралась из-под его тела, как из могилы. Ноги подкашивались, вишнёвая ткань платья была помята и пропахла винным перегаром. Я не пошла в свои покои — там меня ждали бы лишь стены, видевшие моё падение и взгляд Теи. Вместо этого я выскользнула в ночной сад. Летний воздух был тёплым и густым, пахнущим жасмином и влажной землёй. Луна, холодная и равнодушная, заливала серебром дорожки. Я почти бежала, пока не достигла старой, увитой плющом беседки, скрытой в самой глубине сада. Только здесь, в этой каменной чаше, наполненной лунным светом, я позволила себе сломаться. Я рухнула на каменную скамью, и рыдания вырвались наружу — беззвучные, сотрясающие всё тело. Я плакала не только из-за него и его поступка, я плакала из-за своей наивной веры, что когда-нибудь всё изменится; из-за своего тела, которое оказалось никому не нужным, даже в качестве инструмента; из-за долга, который я обязана исполнить. Слёзы текли по моим щекам, по холодной серебряной маске, оставляя солёные дорожки на коже, которую он так и не коснулся. Я вытирала их тыльной стороной ладони, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу. — Нет, — прошептала я в тишину, и мой голос прозвучал хрипло от слёз, но твёрдо. — Никто не должен знать. Мысль о том, чтобы пойти к Астрее и признаться в своём унизительном провале, была невыносима. Я не позволю им увидеть меня ещё более жалкой, не стану очередной проблемой, которую нужно решать. Я буду достойна, я должна… Я подняла голову, глядя на луну сквозь кружево листьев. — Я ничего не скажу, — пообещала я самой себе, и слова повисли в воздухе, как клятва. — Я буду пытаться снова и снова, сколько потребуется. Я выпрямила спину, сгладила платье. Внутри, вместо горя, теперь тлела холодная, упрямая решимость. Это была уже не надежда, а одержимость. — Я рожу наследника, — прошептала я, и в голосе зазвучали стальные нотки, унаследованные от матери. — Любой ценой. Эта беседка, это тихое убежище, видевшее мои слёзы, стало свидетелем моего перерождения: из сломленной невесты я превращалась в солдата, готового сражаться в самой безнадёжной войне. Войне за своё место в этом мире, и я не собиралась проигрывать.

***

На следующее утро я вошла в покои Астреи с лицом, высеченным из мрамора. Внутри всё сжималось в ледяной комок, но я держалась прямо, как и подобает принцессе, исполнившей свой долг. — Моя милая, — Астрея встретила меня лучистой улыбкой, протягивая руки. Её пальцы были тёплыми, почти жгучими на моей холодной коже. — Теперь ты женщина, пусть же бог будет милостив к тебе. Она не стала расспрашивать о подробностях, и я мысленно возблагодарила небеса за это милосердие. Её взгляд скользнул по мне с гордым одобрением, и мне стало до тошноты горько, если бы она знала, какую жалкую пародию на «брачную ночь» я пережила… Позже, проходя по коридору, я мельком увидела открытую дверь в его апартаменты. Ренар сидел, сгорбившись, у стола, лицо его было землистым, глаза ввалившимися, он походил на призрака, измождённого собственной порочностью. Сайлас, бледный и молчаливый, подавал ему кубок с водой и лекарством. Их взгляды встретились с моим на мгновение — в глазах Ренара промелькнуло смутное узнавание, а во взгляде Сайласа — что-то похожее на извинение будто ему было неловко за Ренара. Я резко отвернулась и прошла мимо, не замедляя шага. Нет, сейчас не время для разговоров. Не в таком состоянии. Новый план начал вырисовываться в моём сознании, холодный и безошибочный. Я буду выжидать, подкараулю его, когда он будет трезв, когда у него не останется времени, чтобы укрыться за винной дымкой. Он не успеет напиться и тогда… тогда он будет вынужден увидеть меня не как обязанность, не как назойливую тень, а как реальность, с которой придётся считаться. Пусть это будет война на моих условиях.

Ренар

Сообщение было доставлено днём — сухим скучным тоном слуга напомнил, что «её светлость принцесса Селин почтит ваши покои с наступлением ночи для исполнения супружеского долга». Долг — какое отвратительное слово, оно вонзилось в меня, как отравленный шип. Не желание, не страсть — долг, как будто меня, принца Эларии, вели на случку с чистокровной кобылой. Я презирал её. Сперва — за её лёгкость, за ту дурацкую, беззаботную улыбку, которой она одаривала всех подряд. Потом — за её популярность. Чернь обожала её, в то время как на меня смотрела с опаской, а теперь… теперь я ненавидел её за это её новое, ледяное спокойствие. За эту серебряную маску, скрывающую шрам, который был единственным, что было в ней настоящего. Она даже страдать умела изящно, как на картине. И самое мерзкое — она пыталась быть милой, следовать дурацким наказам матери, говорить тихим голосом и смотреть на меня такими глазами, будто я могу в них растаять. Фу. Мать велела быть мягким: «Она твоя жена, Ренар. Будь обходителен». Обходителен. С куклой, которая не вызывала во мне ничего, кроме скуки и раздражения. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, вызвала у меня тошноту. Поэтому, когда сумерки начали сгущаться за окном, я отдал единственный разумный приказ — принести вина. Сперва один кувшин, потом другой. К её приходу мир уже приобрёл мутные, размытые очертания, а внутри бушевала пьяная, горькая ярость. Мне было не больно, не страшно, мне было до чёртиков смешно. Всё это напоминало какой-то дурацкий фарс. Вот он, наследный принц, которого загоняют в постель к правильной, одобренной невесте, а он мечтает вовсе не об этом… Дверь открылась и вошла она в каком-то багровом, как закат, платье, с этой идиотской маской. И вид её, такой торжественный и готовый к «долгу», вызвал у меня новый приступ хохота. Это было так нелепо! Так жалко и смешно! Мы — две марионетки, пляшущие под дудку своих родителей, и я единственный, кто видит эти нитки. Я попытался что-то сказать, сделать вид, что всё под контролем, но ноги подвели. Я рухнул на ковёр и хохотал, хохотал до слёз, пока у меня не свело живот. Потом были её холодные пальцы, помогающие подняться, её молчаливое упрямство, которое бесило меня ещё сильнее. Я бормотал какие-то пошлые комплименты, которые, как я знал, она хотела услышать, и мне было противно от самого себя. А потом… потом тёплая тьма накрыла меня с головой. Я погрузился в неё с облегчением, как в объятия старого друга. Последнее, что я помнил, — это холод её неподвижного тела подо мной и полную, абсолютную пустоту там, где должно было быть что-то иное. Хоть что-то. Провалиться в сон, не свершив главного, ради чего всё это затевалось, — вот мой последний, жалкий и самый искренний протест.

***

Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, принеся с собой целый ад. Голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый удар пульса отзывался в висках огненным молотом. Язык прилип к нёбу, и во рту стоял мерзкий привкус кислого вина и собственной глупости. Сквозь прищуренные веки я увидел знакомую фигуру — Сайлас, он двигался по комнате с тихой, почти бесшумной эффективностью, ставя на прикроватный столик кувшин с водой и тарелку с лёгкой закуской. Полосы солнечного света, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, резали глаза, как лезвия. — Зашторь, — прохрипел я, отворачиваясь к стене. Голос был чужим, хриплым. — И принеси чего-нибудь, чтоб не сдохнуть. Он молча исполнил приказ, погрузив комнату в спасительный полумрак. Потом протянул мне мятую серебряную чашу с мутным зельем. Я выпил залпом, горькая жидкость обожгла горло, но обещала облегчение. Мир плыл, пол медленно раскачивался, но сквозь похмельную муть пробивалось странное, плоское удовлетворение. «Ничего, — подумал я, с трудом приподнимаясь на локте. — Зато я не стал играть по их правилам. Плевать я хотел на этот их долг». Злости не было — ни на что и ни на кого, была лишь всепоглощающая усталость и лёгкое, презрительное веселье. Я посмотрел на Сайласа, который стоял в почтительной позе, ожидая следующих распоряжений. — Жив ещё, пёс? — спросил я беззлобно. Мне даже его присутствие не раздражало. Всё было покрыто густым слоем апатии. — Помоги подняться. Он послушно подошёл и помог мне подняться. Кое-как я дошёл к столу и тяжело опустился в кресло. — Ещё воды, — я протянул руку, ожидая пока в неё вложат кубок с водой. В этот момент за дверью промелькнул силуэт. Высокий, прямой, в тёмном платье. Селин. Она шла по коридору, не замедляя шага, но её голова была чуть повёрнута в сторону моей двери. Всего на мгновение, будто проверяя. Я замер, следя за ней взглядом, и как только её тень скрылась из виду, во мне снова что-то дёрнулось. Сначала это было просто щемящее чувство, а потом оно вырвалось наружу коротким, хриплым смешком. Смех отозвался в голове новой волной боли, и я застонал, схватившись за виски. — Видишь? — просипел я, обращаясь к Сайласу, хотя говорил скорее сам с собой. — Уже на разведку вышла… Высматривает, когда же я буду в форме, чтобы на неё «вылезти». Я снова фыркнул, давясь смехом и болью. Это было до абсурда смешно. — Распорядись, — выдохнул я, откидываясь на спинку и закрывая глаза. — Чтобы вино в мои покои подавали безостановочно. Понял? Пусть думают, что я слаб, пусть считают пьяницей, зато я остаюсь хозяином хотя бы этого. И это куда лучше, чем быть инструментом в их дурацкой постановке.

***

Неделя прошла в напряжённом ожидании. Я был уверен, что вот-вот разразится буря, что вот-вот меня вызовет мать, и начнётся допрос с пристрастием, за которым последует привычный шквал упрёков и требований. Я даже придумал несколько колких ответов, которые больно ранят её гордость. И когда вызов всё же поступил, я вошёл в её покои с готовностью к бою, с язвительной ухмылкой, спрятанной за маской почтительности. Но бури не случилось. — Сын мой, — мать встретила меня не гневом, а… гордостью? Её глаза сияли, а на губах играла умиротворённая улыбка. — Теперь ты взрослый мужчина. Исполнил свой долг перед семьёй и королевством. Я замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Что? Какой ещё долг? — Селин… — продолжила она, и в её голосе прозвучала лёгкая озабоченность, — …последнее время выглядит несколько угрюмой. Бедняжка, видно, как она старается забеременеть, как переживает. Я знаю, это нелегко для молодой женщины. Мой разум лихорадочно работал, пытаясь понять этот абсурд. Угрюмой? После того как я проспал всю «брачную ночь»? Да она должно быть в ярости! — Я хочу, чтобы ты бывал с ней чаще, — мягко, но настойчиво сказала мать. — Уделяй ей внимание, сделай для неё что-нибудь приятное. Она твоя жена, Ренар. Это было хуже любого наказания: не гнев, не упрёки, а это… это слащавое, удушающее одобрение. И самое ужасное — осознание. Она не нажаловалась, эта жалкая, холодная кукла прикрыла меня, сказала матери, что всё свершилось. С чего бы, чёрт возьми? Из чувства долга? Чтобы не позориться? Чтобы казаться лучше в глазах Астреи? Внутри всё закипело от новой, свежей злости. Она снова оказалась на шаг впереди. Мать её хвалила, а я оставался в дурацкой роли неловкого юнца, которого нужно подталкивать к собственной жене. — Конечно, матушка, — мои губы сами растянулись в подобие улыбки, голос прозвучал ровно и почтительно. — Я сделаю всё, чтобы Селин была довольна. Выйдя от матери, я шёл по коридору, сжимая кулаки. Хорошо, хочешь играть в образцовую семью? Получишь. Я нашёл Сайласа, дежурившего у дверей. — Пёс, — бросил я, останавливаясь перед ним. — Передай принцессе и её служанке, что я приглашаю её на прогулку к морю с пикником. — Я почти физически ощущал привкус горечи на языке. — Мы поедем в закрытой карете. Скажи, что они могут не опасаться посторонних глаз и… расслабиться. Пусть думает, что это жест примирения, пусть надеется, а я посмотрю, как долго продлится эта комедия, прежде чем её серебряная маска даст трещину.