Глава 34. Танец волка в овечьей шкуре

Сайлас

Капитуляция пахнет мокрым камнем, холодным железом и лепёшками, которые пекли на площадях для эларийских солдат. Приторный, чужой запах победителей, которым накормили побеждённых, чтобы те молчали. Я смотрел не с балкона главного здания, а из-за узкой бойницы на втором этаже полуразрушенного ткацкого цеха на всё происходящее на площади. Меня здесь не должно было быть, моё лицо красовалось на плакатах с надписью «ВРАГ КОРОНЫ». И всё же я был здесь, потому что руины города, даже оккупированного, помнят свои потайные ходы и хранят молчание для тех, кто сражался за него. На площади был Золтан. Король Эларии стоял на специально возведённом деревянном помосте, облачённый не в боевые доспехи, а в парчовый плащ и горностаевую мантию — одежду для триумфа, а не для войны. Его лицо, знакомое мне до тошноты по годам службы, выражало презрительное удовлетворение, как у хозяина, наблюдающего, как строптивый пёс наконец-то ест с его рук. Перед ним, согнувшись в почтительном, отвратительном поклоне, стоял Торвин, и Золтан возлагал на его плечо не меч, а тяжелый, позолоченный скипетр наместника. Жест был театральным, рассчитанным на зрителей. — …и да будет воля короля Золтана законом в землях Вальгрийских! — голос эларийского герольда, резал слух. — А верный его слуга, лорд Торвин, да правит здесь миром и порядком от имени Его Величества! Затем началось самое горькое. Лорды Вальгрии, один за другим, поднимались на помост. Я видел седую голову старого Даркула, видел, как его могучая, когда-то негнущаяся спина, сгибалась в низком поклоне перед Золтаном, как он, не поднимая глаз, целовал перстень с гербом Эларии на руке короля. В его движении не было покорности, была смертельная, ледяная точность машины, выполняющей необходимый манёвр, но для толпы и для Золтана — это было поражение. Полное и окончательное. Рядом со мной в пыльном полумраке дышали двое: Бренн, бывший сержант пограничной стражи с шрамом через пустую глазницу, и Лира, дочь казнённого эларийцами кузнеца, чьи руки уже уверенно держали лёгкий арбалет. У них не было титулов, которые можно было бы предать, только ярость, и это делало их надёжнее любого лорда. — Смотри-ка, старик Даркул целует ручку, — прошипел Бренн, его единственный глаз сверлил спину своего бывшего командира. — И ведь не дрогнул, сволочь благородная. Я бы на его месте плюнул в эту самодовольную рожу. — И ты лежал бы сейчас на плахе, а не в засаде, — тихо, но чётко сказала Лира, не отрывая взгляда от эларийских лучников на крышах. — Он делает то, что должно, как и мы. — Она права, — сказал я, и мой голос прозвучал в темноте спокойно, как приказ. — Даркул кланяется не Золтану — это необходимость. Каждый из них там, на площади, сейчас глотает свою долю дерьма, чтобы завтра иметь возможность вонзить нож в спину тому, кто их предал. Мы планировали этот ход… На площади Золтан поднял руку, обращаясь к «своим новым подданным», его слова терялись в расстоянии, но высокомерная осанка говорила сама за себя: «Я великодушен. Я дарю вам мир, цените его». — И что теперь, капитан? — спросила Лира, на этот раз глядя на меня. Она и Бренн по-прежнему называли меня так, хотя от моего капитанства давно остались лишь воспоминания да ответственность за их жизни. — Будем ждать, пока этот Торвин высосет из страны последние соки? Я отвернулся от бойницы. В полумраке её глаза и глаз Бренна светились одним и тем же вопросом — жаждой действия. — Нет. Мы будем ждать, пока Золтан не сочтёт свою победу полной, пока он не нагрузит обозы «дарами верности» и не увезёт свою гвардию обратно в Эларию пировать. Он оставит здесь гарнизон и Торвина, — я сделал паузу, давая мыслям оформиться в план. — А потом мы напомним Торвину, что в Вальгрии у предательства есть своя, особенная цена, и это не будет быстрая милостивая смерть, а медленный, публичный конец, чтобы каждый, кто думает повторить его путь, видел и понимал. — А когда Золтан вернётся мстить? — в голосе Бренна прозвучало мрачное предвкушение. — Тогда, — сказал я, и впервые за весь день что-то похожее на холодную улыбку тронуло мои губы, — мы встретим его не на улицах, которые он уже «завоевал». Мы встретим его в горах, на перевале Сломанных Копий. Там, где численность его армии будет ей же в ущерб. И там мы сомкнём стальные челюсти, а Морвейн, который уже точит когти, клюнет ему в спину. Внизу на площади заиграли фанфары — эларийские, громкие и фальшивые. Золтан покидал помост. Представление окончилось. — А пока, — я кивнул в сторону потаенной лестницы, ведущей в подполье, — мы должны выжить… Копим ярость, точим клинки и следим за каждым движением Торвина. Мы вычислили предателя среди своих — это того стоило. Наш праздник начнётся, когда их закончится, и он будет для них последним. Мы спустились в сырой подвал, где пахло плесенью, холодным железом и терпким дымом неразожжённых ещё костров будущей войны. Это был мой воздух — теперь и всегда. Мой план действовал безоговорочно, и я был готов к следующему шагу.

Ренар

Воздух в Большом зале был густым и сладким — от дыма сотен свечей, запаха жареного мяса и всеобщего, хмельного ликования. Победа без крови. Отец, вкушающий плоды своего коварного триумфа в самой Вальгрии, поручил мне отпраздновать её здесь, в сердце Эларии. Это было признанием, пусть и мелкой монетой в его большой игре, но — признанием моего нового статуса. Я стоял на возвышении, рядом, на меньшем, но всё же почётном кресле, восседала Астрея. Её присутствие было моей легитимностью, благословением матери. Мы были лицом династии — сильной, единой, празднующей расширение своих владений. — Друзья! — мой голос, окрепший за последние месяцы, перекрыл гул толпы. — Мы пьём сегодня не за кровь, пролитую на поле боя. Мы пьём за мудрость наших правителей! За силу, которая приносит земли под нашу руку без слёз вдов и сирот! За будущее великой Эларии! Зал взорвался аплодисментами. Я ловил на себе взгляды — уже не насмешливые, а уважительные. Это был мой час. Час принца, которого наконец-то стали воспринимать всерьёз. Мой взгляд скользнул к колонне у края возвышения. Тея. Она была одета не как служанка. Платье из тёмно-синего бархата, строгое и безупречное по крою, говорило о статусе человека, который нужен. Оно не требовало внимания — оно само его притягивало. Её волосы были убраны гладко, открывая лицо и шрам — она не прятала его. Эта бледная линия была её щитом и знаменем одновременно. Она стояла в тени, готовая отступить ещё глубже, но её поза, её спокойный, всё оценивающий взгляд кричали об одном: я здесь не случайно, я — часть этого нового порядка. Астрея, уловив паузу, поднялась с бокалом. Её голос, чистый и холодный, как горный ручей, прорезал зал: — И где же наша дорогая невестка, принцесса Селин? Её место здесь, среди нас, в этот великий день! Разве не она — живое воплощение связи с нашими новыми землями, наша надежда на будущее? Пусть же она разделит с нами эту радость! Её слова прозвучали как укор и как напоминание. Шёпот пробежал по рядам: «Да, где принцесса?». Натянутая улыбка не сходила с моего лица. Я уже собирался что-то сказать, какое-то изящное оправдание о «женском недомогании», когда Тея у колонны внезапно вздрогнула. Это было едва заметно, но я видел. Она резко обернулась не к залу, а в сторону, будто прислушиваясь к чему-то за стенами. Её рука непроизвольно схватилась за каменную колонну, пальцы побелели. На её обычно невозмутимом лице мелькнула гримаса — острая, физическая боль, словно удар хлыстом. Она зажмурилась на секунду, её дыхание сбилось. Это длилось мгновение, но было таким искренним, таким чужим на её лице, что у меня похолодело внутри. Что это было? И будто в ответ на её немой спазм, у высоких дверей возникла суета — перепуганный паж, бледный как полотно, не разбирая дороги, рванулся прямо к возвышению, к Астрее. Ещё до того, как он открыл рот, Тея выпрямилась. Боль исчезла, смытая ледяной собранностью, но в её широко раскрытых глазах я прочитал нечто большее, чем служебное внимание — предчувствие. Паж, запыхавшись, упал на одно колено перед Астреей: — Ваше величество… у принцессы… в покоях… воды отошли… начались схватки… Тишина, наступившая в зале, была оглушительной, потом её прорвал сдавленный жадный возглас Астреи. В её глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, что я видел лишь в моменты высшего напряжения. — Сейчас? Сейчас начинается?! — прошептала она скорее себе, чем окружающим, и резко встала. Все её помыслы о празднике, о Вальгрии, о троне растворились, уступив место единственной, всепоглощающей цели. — Извините меня, друзья, меня ждёт дело поважнее пира. Она понеслась прочь от стола, её тёмные одежды взметнулись, как крылья огромной птицы, устремившейся к своей добыче. Вся её величие, весь холодный расчёт сменились одной первобытной страстью — быть рядом в момент рождения наследника. Я остался стоять один посреди внезапно притихшего зала. Все глаза были устремлены на меня. Триумф над Вальгрией мгновенно поблёк, отодвинутый на второй план главным событием династии. Но в моей голове, вместо страха или надежды, зазвучал холодный, отстранённый голос — голос того Ренара, который научился за последние месяцы видеть лазейки даже в каменных стенах. А что, если… Что, если это не мой ребёнок? Мысли пронеслись, ядовитые и освобождающие. Её тоска в эти месяцы, её отстранённость во время моих… визитов. Что, если семя попало в почву до меня? Что, если сейчас рождается не наследник престола, а живое доказательство её измены? Сердце не сжалось от боли при этой мысли, оно замерло в ледяном, расчётливом ожидании. Позор? Да. Но чей позор? Её! Её, которая осквернила брак, родила бастарда от беглого сына изменника. А я… да, я буду жалкой фигурой, обманутым мужем, но жалостью можно управлять. Обманутому мужу можно сопереживать, его можно освободить от брачных уз, от этого бледного, ненавистного призрака из Морвейна. И тогда… тогда путь будет чист. Может будет другой брак, другие жены, другие дети, а та, что стоит в тени колонны… с её холодным умом и жгучими ночами… она поможет найти на них управу. Она поможет превратить любой позор в новую силу. Я заставил себя поднять кубок. Рука не дрогнула. Внутри была лишь сталь. — Друзья! — мой голос прозвучал громко и ясно, без тени сомнения. — Видно, боги решили, что одного праздника для Эларии сегодня мало! Ко мне… к нам только что пришла весть. У моей супруги, принцессы Селин, начались роды! Зал взорвался грохотом. Крики «За наследника!», «Да хранят боги мать и дитя!». Но теперь я слышал в них не только надежду, я слышал будущие пересуды, которые можно будет направить в нужное русло. Всё зависело от того, что появится на свет — наследник… или предлог для скандала. Я отпил. Вино было горьким, но горечь эта была знакомой. И когда я опустил кубок, мой взгляд снова нашёл Тею. Она уже пришла в себя, стояла всё так же прямо, но в её глазах, встретившихся с моими, я не увидел ни ликования, ни страха. Я увидел холодный, безжалостный расчёт, зеркальный моему собственному. Она уже мысленно взвешивала те же варианты. Она понимала: позор Селин мог стать нашим трамплином. А я стоял перед ликующим залом, и под маской будущего отца и наследника престола во мне зрела новая, циничная надежда: надежда не на сына, а на скандал, на шанс сбросить с себя этот навязанный, гнилой груз и начать всё заново, пусть даже в грязи чужого позора. Главное — выйти из него чистым. Или, по крайней мере, с союзницей, которая знает, как отмыть любую грязь. Я отпил из кубка и сел на трон, бросив взгляд на Тею у колонны. Но её там не было…

Селин

Боль была моей вселенной, она не приходила волнами, а жила во мне — тупая, рвущая, всепоглощающая материя, из которой состоял мир. Голоса доносились сквозь туман: приказные выкрики повитух, монотонное бормотание молитв, и сквозь них — острый, как лезвие, голос Астреи. — Тужься, милая! Не задерживай! Каждая секунда — риск для наследника! Её пальцы впивались в моё плечо, но не в поддержке, а как якорь, приковывающий к муке. Я задыхалась, плакала, теряла сознание и возвращалась вновь в этот ад. Пот заливал глаза, губы были изжеваны в кровь. Меня заставляли ходить, приседать, лежать в немыслимых позах. Я была не человеком, а сосудом, который пытались силой вытряхнуть, чтобы добраться до драгоценного содержимого. — Ещё! Ещё раз! Я вижу головку! Последний крик вырвался из меня не по воле — он был самой душой, изгоняющей из себя чужеродную, измученную жизнь. И наступила тишина, мгновенная, оглушительная, а потом — тонкий, хриплый писк. Я упала на подушки, обессиленная, пустая, разбитая. Сквозь пелену в глазах видела, как повитуха поднимает крошечное, покрытое белым и кровью тельце. Комната затаила дыхание. — Де… девочка, ваше величество. Здоровая девочка. Тишина стала ледяной. Я видела, как фигура Астреи у кровати замерла, окаменела. Молитва оборвалась на полуслове, потом я ощутила перемену в её душе: ярость, холодная и абсолютная. Она не произнесла ни слова, не взглянула на меня, не взглянула на ребёнка, просто развернулась и вышла. Дверь не захлопнулась — она грохнула, так, что задрожали стёкла в окнах. Этот звук был приговором. В комнате остались только я, плачущая дочь и перепуганные, растерянные женщины. И тишина, та самая, густая и беспросветная, что была до этого ада, только теперь она была наполнена крахом. Слёзы текли по моим вискам сами, без рыданий, бесконечной солёной рекой. Кто-то неуверенно положил свёрток мне на грудь. Я машинально обняла его. Маленькое, тёплое, живое. Она утихла, прижавшись ко мне, я разглядела сморщенное личико, лёгкий пушок на голове и… глаза. Чистые, ясные, неземного голубого цвета, как утреннее небо над горами Морвейна. Это его глаза… но она была моей, и в этот миг это было и величайшим счастьем, и самой страшной болью, потому что я понимала: теперь я привязана к этой клетке навеки. Не мужем, не долгом, а самой беспощадной из цепей. И тут я увидела Тею. Она стояла в дверном проёме, будто выросла из тени. Как она вошла — не знаю, но она была здесь. Её лицо было бледным, взгляд пристальным, но в нём не было злорадства, лишь странная, почти болезненная сосредоточенность. — Подайте чистые полотенца и горячую воду. Сейчас же, — её голос, громкий и чёткий, разрезал оцепенение. — Осмотрите роженицу, остановите кровь! Повитухи встрепенулись, засуетились, обретя направление. Тея подошла ближе, её глаза скользнули по мне, по ребёнку, по пуповине, всё ещё связывавшей нас. Я заговорила, голос мой был хриплым шёпотом, полным слёз: — Это… это должен был сделать её отец… или хотя бы кто-то… но всем плевать… Потому что она девочка?.. Потому что она… не та, кого они ждали? Тея села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть. — Перестань. Она красивая и здоровая. И пока у неё есть ты — она не одна. — Она взяла мою дрожащую руку и положила на неё стерильный, острый инструмент, который одна из женщин подала. — Давай, ты сама — перережь пуповину, это твоё право. Её пальцы поверх моих были твёрдыми и уверенными. Я слабо надавила, раздался тихий щелчок. Связь была разорвана. Тея забрала лезвие. Я снова прижала дочь к груди, чувствуя новую, острую пустоту внутри. — Я разочаровала их всех… Они заберут её у меня, да? Как наказание… за то, что я не родила сына? — Прекрати, — сказала Тея резче, вытирая моё лицо прохладной влажной тряпицей. — Никто её не заберёт, не дёргайся, тебе нужен покой. Но её слова не доходили до меня. Стены смыкались, будущее виделось одним сплошным коридором осуждения. — Почему ты здесь? — прошептала я, глядя на неё сквозь слёзы. — Ты же всегда с ним… Пришла посмотреть на мой позор? Но… даже если так… я рада. Мне так одиноко, Тея… Я была права тогда, на башне… Мы в клетке, я вижу её теперь… И эта малышка… она стала ключом. Ключом, который навсегда закроет эту клетку! Истерика поднималась комом в горле, сдавливая, не давая дышать. Ужас перед будущим дочери, перед своей беспомощностью, перед вечным ярмом — всё смешалось в паническом вихре. — Забери её! — вырвалось у меня, и я с ужасом оттолкнула от себя свёрток. — Забери её, Тея! Не могу! Я не справлюсь! Они сломают её, как сломали меня! Забери! Дочь, потревоженная резким движением и моим криком, захныкала, её тихий плач перерос в испуганный рёв. Тея действовала мгновенно. Она подхватила ребёнка, ловко и бережно прижала к себе, отстранив от моих судорожных рук. — Прекрати! Ты можешь навредить себе и ребёнку! Возьми себя в руки, Селин! Сейчас же! Её голос был как жёсткий удар. Она качала плачущую девочку, её движения, против воли, были удивительно мягкими и умелыми. Маленькое тельце постепенно утихло, убаюканное ритмом и странным, новым теплом. Я лежала, раздавленная, истекая слезами, смотря на эту картину: Тея, держащая мою дочь. И в этом был какой-то извращённый, страшный смысл. Круг замкнулся. Она, всегда бывшая в тени, теперь держала на руках моё единственное светлое, а я, принцесса, была бессильной, сломленной тенью на кровати. Это был полный крах. Не просто рождение дочери, это было рождение нового, беспросветного отчаяния. И единственной, кто стояла твёрдо посреди этого хаоса, была женщина со шрамом, укачивающая чужого ребёнка и смотревшая на меня взглядом, в котором странным образом смешались усталость, раздражение и… что-то ещё, чего я понять была не в силах. Что-то, похожее на древнюю, проклятую связь, разорвать которую было нельзя, даже когда всё остальное уже разлетелось в прах.

Тея

— Где лекарь, чёрт бы вас побрал?! — Мой голос прозвучал в душной комнате резко, как удар кнута, и повитухи вздрогнули, разбуженные от оцепенения. — Почему он не здесь? Нужно дать ей что-то успокаивающее и осмотреть дитя! Сейчас же найдите его, иначе принц будет знать всё о вашем халатном отношении к его дочери! Я не кричала, я рубила слова, как топором, и они действовали. Женщины бросились к выходу, столкнувшись в дверях в панике. Пусть паникуют. Лишь бы шевелились. В комнате остались только рыдания Селин — не плач, а именно рыдания — глухие, раздирающие звуки, полные такой безысходности, что по коже пробежали мурашки. Они звучали слишком знакомо, как будто кричала моя собственная, давно задавленная слабость. Я наклонилась к ней, отсекая этот опасный резонанс. Мой голос стал тише, но в нём появилась та самая сталь, что вырубала во мне любые сомнения годами. — Селин, я обещаю, что позабочусь о твоей дочери, но ты должна взять себя в руки, слышишь меня? Для неё ты сейчас — весь мир. Если ты сломаешься, у неё не будет никого. Она кивнула, слёзы продолжали течь по её бледным щекам, но истерика схлынула, сменившись пустой, безвольной покорностью. В её глазах я увидела то, что видела в зеркале много лет назад: человека, у которого отняли последние силы для сопротивления. Ей не оставалось ничего, кроме как довериться. Даже мне. Особенно мне… Я аккуратно переложила заснувшую девочку — такую легкую, такую хрупкую — в принесённую наконец колыбель и вышла в коридор. Мне было плевать на протокол. Я сама пошла искать Элвина. Служанкам в их состоянии я не доверяла ни на грош. Именно в длинном, продуваемом сквозняками коридоре я наткнулась на Астрею. Она стояла у высокого окна, вглядываясь в ночь за мутным стеклом, но её спина, прямая как клинок, выдавала не созерцание, а окаменевшую, бессильную ярость. Она услышала мои шаги и медленно, как марионетка на тугой нитке, обернулась. Её взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе — и ушёл дальше, туда, откуда доносился слабый звук, который её разочаровал. — Ты столько выстрадала из-за неё, — её голос был ровным, но в нём чувствовалась затаённая сталь, готовая разрезать. — Почему ты сейчас это делаешь? Помогаешь ей и её… ребёнку. Я остановилась, держа почтительную дистанцию, но не опуская глаз. Страх здесь был бы опасным. Страх она чуяла за версту. — Эта девочка — наследная принцесса Эларии, ваше величество. Я забочусь о будущем династии, о её здоровье и благополучии. Её губы дрогнули в подобии усмешки, беззвучной, леденящей. — Династию передают сыновьям, — отчеканила она. — Сыновья носят корону, ведут армии, заключают союзы, а для дочерей… — она сделала паузу, давая словам впитаться, как яду, — оставляют лишь роль красивых украшений и свиноматок, чтобы рожали новых сыновей для чужих тронов. Вот удел этой девочки. Удел каждой из нас… Холодок пробежал по моей спине. Я сделала едва заметный шаг назад, инстинктивно защищая пространство вокруг себя, как будто её слова могли осквернить воздух, которым дышит малышка. — Это первый ребёнок, но не последний, — сказала я, заставляя свой голос звучать твёрдо, почти бесстрастно. — Объявите радостную весть, боги даровали династии здоровую принцессу. Это только начало, ваше величество. Астрея замерла, её пронзительный взгляд впился в меня. Ярость в её глазах поутихла, сменившись чем-то другим — холодным, гибельным интересом. Она приблизилась, и я почувствовала запах её духов — тяжёлый, удушливый, как запах увядающих лилий на могиле. — Ты умная девочка, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня, обволакивая, как ядовитый туман. — Если бы внучка родилась от тебя… я бы ни о чём не жалела. Она ещё секунду постояла, давая этим словам — этому признанию, этому чудовищному предложению — повиснуть в воздухе между нами. Потом, кивнув всего раз, резко развернулась и пошла прочь, её тёмный шлейф шуршал по камням, словно змеиная кожа. Я осталась стоять одна в пустом, холодном коридоре. Её слова звенели у меня в ушах, впиваясь в сознание. Это был не просто комплимент, а карта, брошенная к моим ногам в этой тёмной игре. Признание моей ценности не как любовницы или советницы, а как… альтернативы. Я сжала руки в кулаки, пока ногти не впились в ладони, пытаясь подавить смесь отвращения и горького, предательского страха перед этими словами. Отвращения — к этой машине, которая перемалывает жизни и видит в детях лишь пешки, и страха перед тем будущим, которое мне вновь писал кто-то другой, а не я. Я никогда этого не хотела. Не этого, нет… Я хотела безопасности, крыши над головой, которая не протекает. Хлеба, который не нужно вымаливать. Хотела понимания — и нашла его в Ренаре, в его сломе, который был так похож на мой. Я поняла, почему он такой — загнанный, язвительный, прячущийся за вином. И я знала, каким он мог быть — умным, восприимчивым, даже благодарным, когда ему мягко указывали путь. Мне нравилось быть его тенью, его советчиком, даже его любовницей — в этом была простая, понятная сделка: его потребность в близости на мою потребность в безопасности и влиянии. Но это… Стать той, кто должен рожать, отдать своё тело, свою кровь, свою свободу этому каменному чудовищу под названием «династия». Превратиться из двойника в оригинал, в объект такого же пристального, ненасытного наблюдения, как сейчас Селин — это было страшнее любой Традиции. Традицию можно пережить, а это — нет. Это навсегда. Нам всего по девятнадцать. Год назад я молилась только о том, чтобы день прошёл без боли, а теперь мне предлагают трон. Вернее, место рядом с троном. Место, которое пахнет кровью и детскими пелёнками. Мой разум, привыкший просчитывать риски, заработал с лихорадочной скоростью. Если Астрея сейчас видит во мне «вариант», то её следующий шаг предсказуем. Она предложит… освободить место, избавиться от Селин. Аккуратно: несчастный случай, послеродовая горячка... И предложит мне занять её место официально со всеми вытекающими… обязанностями. Холодная волна окатила меня с головы до ног. Нет... Я не буду соучастницей убийства. Не из благородства — черт побери, какое может быть благородство в этих стенах? — а из чистого, животного самосохранения. Убийство Селин станет петлёй на моей собственной шее. Вечным козырем в руках Астреи. Каждую ночь я буду видеть её пустые глаза. Каждый раз, взяв на руки свою (боги, свою?!) дочь, я буду помнить, как её настоящую мать убрали с дороги по моему молчаливому согласию. Нет. Я не пойду по этому пути. Я хочу гарантии. Хочу власти, чтобы больше никогда не быть беззащитной, но я не хочу становиться тем самым чудовищем, от которого мы с Селин бежали. Я глубоко вдохнула, глотая холодный воздух, будто он мог остудить пожар в голове. Я снова двинулась вперёд, к покоям лекаря, шаги мои были твёрже. Поле битвы сместилось и да, я оказалась в самой гуще, но правила ещё не написаны. Астрея видит во мне инструмент. Ренар… Ренар видит во мне опору или, может, просто удобное плечо. Что ж. Я буду инструментом, буду опорой, но я буду собой. Пусть они думают, что играют в династические игры, а я буду играть в выживание, как и всегда. Только теперь ставки стали выше, и ходы должны быть умнее. И первым ходом будет — не дать им сделать из меня палача, даже если это означает временно защищать ту, кого я так долго считала своей противоположностью. Даже если это означает держать на руках её дочь и чувствовать, как в груди шевелится что-то чужое, колючее и страшно похожее на жалость. Боги, нам всего девятнадцать. За год может случиться что угодно. Главное — пережить его и не потерять себя в этой игре, где пешкой может оказаться даже будущая королева.