Глава 35. Хрупкие миры

Селин

Тишина после бури оказалась страшнее самой бури. Она была густой, липкой, как кисель, заполняющий каждый уголок моих покоев. Воздух пах старыми травами, кислым молоком и пылью — пылью, которая осела на всём, будто жизнь здесь закончилась и началось медленное гниение. Меня забыли. Нет, это не совсем так. Ко мне приходил лекарь Элвин — щупал пульс, смотрел язык, бормотал что-то о «слабости крови». Иногда появлялась Астрея — входила стремительно, как холодный ветер, подходила к колыбели, смотрела на спящую Лайлу (я назвала её Лайлой, «ночной» — потому что она родилась в темноте и, кажется, только в темноте у нас с ней есть шанс на покой) и уходила, не сказав мне ни слова. Я была для неё прозрачной ширмой, за которой находился предмет её интереса. Единственным человеком, чьё присутствие имело какую-то постоянную, пугающую реальность, была Тея. Она приходила без стука. Приносила бульон, который я должна была есть, и чистое бельё. Молча открывала окно, чтобы впустить воздух, который казался мне слишком резким, слишком живым. Я не понимала, зачем она это делает. Благодарность во мне путалась с подозрением, а подозрение — с отчаянной, унизительной потребностью видеть хоть какое-то человеческое лицо. Она изменилась, в её движениях не было прежней настороженной угрозы или скрытой насмешки — была усталая, железная необходимость, как будто я была сломанным механизмом, который она обязана была поддерживать в рабочем состоянии, не вникая в суть поломки. И я сама себя не узнавала. Во мне жили две женщины, и они сходили с ума по очереди. Одна могла часами сидеть у колыбели, смотреть на это крошечное личико, на светлые, как пух, волосы и чистые голубые глаза — его глаза, смешанные с моими — и чувствовать такую всепоглощающую, болезненную любовь, что мир сужался до этого взгляда. Я шептала ей: «Лайла, Лайлочка, я здесь. Мама здесь». А потом, внезапно, как щелчок в голове, включалась другая, та, что видела в этом ребёнке цепь. Конец. Приговор. И меня охватывал леденящий ужас. Я отшатывалась от колыбели, забивалась в угол, зажимала уши, чтобы не слышать её плача, который казался мне обвинением. «Унесите её! Я не могу! Не хочу!» — кричала я в пустоту. И только Тея могла это остановить — не лаской или увещеваниями, а почти ударом, резким, как пощёчина, голосом: — Заткнись и ешь или ляг и спи. Выбери что-то одно, но перестань орать! Её слова, холодные и простые, как камни, пробивали туман паники. Они ставили меня на место — место больного, бесполезного существа, у которого даже на истерику нет прав. А потом пришёл он, Ренар. Он вошёл как инспектор, пришедший проверить качество товара. От него пахло ароматными маслами и чужим, далёким от этой комнаты миром. Он даже не посмотрел на меня, его взгляд сразу упал на колыбельку, куда я только что уложила Лайлу после долгого укачивания. Он подошёл, наклонился. Я видела, как его взгляд скользит по личику дочери, выискивая, оценивая. И в его глазах что-то погасло. Не разочарование, скорее… досадливое признание факта. Он увидел то, что искал: свои черты, мои. Приговор подтвердился. — Она здорова? — спросил он, наконец глядя сквозь меня. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал ком. — Заботься о ней, — бросил он уже через плечо, отворачиваясь. И тут же, обращаясь к Тее, которая стояла у двери, сказал тоном, каким отдают распоряжение управляющему: — Жду тебя у себя, нужно обсудить один вопрос. Что-то во мне щелкнуло окончательно и бесповоротно. Не боль, не ревность — чистая, белая, обжигающая ярость. Та самая, что копилась месяцами унижений, страха, одиночества и боли. Она вырвалась наружу прежде, чем я успела подумать. — Ты бесчувственный монстр! — мой голос, хриплый от слёз и молчания, прозвучал так громко, что даже Лайла вздрогнула во сне. — Я — мать твоего ребёнка! Лежала здесь между жизнью и смертью! А ты приходишь и… и даже не делаешь вид, что пришёл ко мне! Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу тебя! Ненавижу всех вас! Я кричала, и слёзы текли по лицу, но это были не слёзы жалости к себе. Слёзы яда, который, наконец, нашел выход. Ренар замер, повернувшись ко мне. На его лице я впервые увидела не презрение, не скуку, а искреннее изумление. Он никогда не видел меня такой живой, горящей. Разрушительной… Тея шагнула вперёд, став между нами. — Я разберусь, — сказала она ему, и в её голосе была та самая сталь. — Вам лучше уйти. Он посмотрел на неё, на меня, снова на неё, и беззвучно вышел, оставив дверь открытой. В проёме мелькнули испуганные лица служанок. Когда его шаги затихли, я рухнула на кровать, трясясь от рыданий, в которых теперь была и злость, и стыд, и страх от содеянного. Тея подошла, взяла со стола чашку с уже остывшим отваром из успокоительных трав. — Выпей. Тебе нельзя так нервничать. Её спокойный тон добил меня. Я вырвала чашку из её рук и швырнула в стену. Фарфор разлетелся с жалким звоном. Я вскочила, подняла руку — не знаю, что хотела сделать. Ударить? Вцепиться ей в горло? Тея даже не отпрянула. Она подставила мне своё лицо, своё шрамированное, бесстрастное лицо, — и её глаза вспыхнули холодным вызовом. — Ну, давай! Бей! Если тебе станет легче! — её голос был шипящим шепотом. — Идиотка. Зачем ты это ему наговорила? Не подливай масла в огонь, когда итак всё горит! — Нечему гореть! — закричала я в ответ, и голос сорвался на визг. — Как ты не понимаешь?! Уже всё выжжено! Дотла! Остался только пепел, и я должна в нём жить и делать вид, что всё хорошо! Тея сжала губы. Я видела, как в её глазах борются раздражение и то самое усталое понимание. — Нельзя нервничать, Селин, — сказала она уже ровнее, но безжалостно. — А то молоко пропадёт, а ты нужна дочери. Эти слова, такие практичные, такие чудовищно далёкие от моей боли, стали последней каплей. — Пусть отдадут её кормилицам! Мне всё равно! — я выдохнула, чувствуя, как из меня уходит последняя сила. — У меня нет молока… отнеси её к ним. Она плачет всё утро, а я… я не могу. Я отвернулась, закрыв лицо руками. Слышала, как Тея, не говоря ни слова, подошла к колыбели. Услышала лёгкий звук — её берут на руки, и тогда во мне снова всё перевернулось. Паника, острая и животная, сжала горло. — Нет! — я обернулась, увидела, как Тея с Лайлой на руках направляется к двери. — Нет, подожди! Почему я ни на что не гожусь?! Я потеряю её, да?! Я всё понимаю! Не надо! Я смогу, я успокоюсь, только не забирайте её! Отдайте мне её! Я протянула трясущиеся руки, моля, умоляя. Но Тея даже не обернулась. Она крепче прижала к себе свёрток, из которого уже начинал доноситься недовольный писк, и вышла. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна в тишине, которая теперь была абсолютной без плача ребёнка, который её нарушал. Я скользнула на пол, на холодный камень, и обхватила себя руками. Во мне не было ни мыслей, ни чувств, только пустота — та самая, которую я так боялась, она пришла. И теперь, казалось, останется навсегда.

Тея

Тишина в коридоре после её воплей была оглушительной. Я прижимала к себе маленький, тёплый комочек — Лайлу, которая уже утихла, убаюканная ритмом моих шагов и, видимо, окончательно выбившись из сил. В ушах всё ещё стоял крик Селин: «Ненавижу вас всех!» Он вибрировал где-то под рёбрами, неприятным, чужим эхом. Я отнесла ребёнка кормилицам в их тёплое, пропахшее молоком помещение. Девочку приняли без слов, привычными движениями. Здесь был порядок, предсказуемость, здесь не было этой всепоглощающей, удушающей бури отчаяния, которая царила в покоях её матери. «Безумие», — холодно констатировал мой разум, пока я шла по обратному пути, в сторону его покоев. Не просто слабость, настоящая трещина в рассудке. Раздражение клокотало во мне, кислое и усталое. Я вытирала пот с ладоней о складки платья. Месяцы этой каторги, месяцы разрыва между беспомощной, скатывающейся в пропасть принцессой, её ребёнком и моим… моим принцем, который всё глубже погружался в свою собственную яму. Золтан вернулся из Вальгрии, нагруженный «дарами» и самодовольством. Весть о рождении внучки была встречена им не громом радости, а ледяным, унизительным молчанием. «Ну что ж, — сказал он Ренару при всём дворе, — у тебя ещё есть время исправиться. Если, конечно, найдёшь в себе силы». Его презрение стало новым, ежедневным гнётом. Селин перестала быть просто проблемой, она стала угрозой — живой, дышащей, непредсказуемой угрозой всему, что я так осторожно строила. Пока она в таком состоянии, не может быть и речи о втором ребёнке, а без наследника… Без наследника всё здание репутации Ренара, весь наш «фундамент», который мы с таким трудом возводили, превращался в карточный домик. Золтан уже фыркал, Астрея смотрела сквозь неё, как через разбитое стекло. Но бросить Селин? Отдать её на растерзание Астрее, которая наверняка найдёт «аккуратное» решение этой проблемы? Нет, смерть Селин, особенно сейчас, стала бы петлёй и на моей шее. Вечным рычагом против меня. Я не могла позволить им сделать из меня соучастницу или козла отпущения. Я вошла в его кабинет без стука. Он сидел за столом, но не работал. Перед ним стоял уже почти пустой кубок. В воздухе висела тяжёлая, горькая волна невысказанной ярости. Он даже не взглянул на меня. — Она моя, эта девочка? — спросил он, глядя в тёмное вино на дне бокала. Голос был плоским, но в нём дрожала заноза страза. — По-твоему? Он цеплялся за это, за последнюю соломинку, надеялся, что чужое семя избавит его от этого брака, от этого долга, даст ему моральное право на гнев и отторжение. Я подошла к столу, положила ладони на холодное дерево, заставляя его поднять на меня глаза. — Посмотрите на неё, — сказала я безжалостно, выжигая эту надежду калёным железом фактов. — Ваши глаза, форма вашего подбородка, ваш цвет волос, который уже проступает. Никаких сомнений, Ренар — она ваша кровь, ваша дочь. Он откинулся в кресле, и на его лице появилось выражение не боли, а горького, циничного признания поражения. Лазейка захлопнулась. — Ей нужна помощь, — продолжила я, пользуясь моментом его опустошения. Говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. — Не как жене, как матери вашего ребёнка. Если она сломается окончательно… ваша дочь останется с бабушкой. Что скажут при дворе? Что принц не может обеспечить даже уход за собственной дочерью? Что его династия — сумасшедший дом? Весь авторитет, который мы с вами наращивали, рассыплется в прах, — я сделала паузу, давая ему это осознать. — А вам… вам всё равно нужен сын, и чтобы его родить, нужна женщина если не в здравом уме, то хотя бы способная выполнить свою функцию. Селин сейчас на это неспособна, но она может выздороветь, если ей помочь. Если вы позаботитесь о том, чтобы ей помогли. Я играла на его страхе потерять контроль. На страхе оказаться снова всеобщим посмешищем, перед будущим без наследника. Он сжал кулаки, и вдруг всё его напускное равнодушие рухнуло. — Помочь? — он фыркнул, и в звуке был сдавленный рык. — Ты слышала её? Она ненавидит меня! Она кричит это мне в лицо! Я ненавижу эту клетку! Этот проклятый долг! Я ненавижу… — он оборвал на полуслове, провёл рукой по лицу, и вдруг его голос стал тише, сломаннее. — Я даже уважения от неё не дождусь. Ничего. Только тихое презрение, а теперь и крик. Но я её понимаю, я сам это допустил… Он смотрел на меня, и в его глазах был не принц, а мальчик, который не понимает, что ему делать. Это была его рана — рана непризнания. Ему было нужно хотя бы видимость уважения, покорности, значимости. И Селин, даже в своей слабости, отказывала ему и в этом. Я обошла стол и села на его подлокотник, не касаясь его, не как любовница, которая хочет утешить, а как сообщник по этому грязному, безнадежному делу. — Я понимаю, — сказала я просто, и это была правда. Я понимала его злость, его бессилие. — Это невыносимо тяжело, но вы не одиноки в этом. Я не обняла его, просто оставалась рядом, позволяя моему присутствию быть щитом от внешнего мира. Я давала ему то, в чём он отчаянно нуждался — подтверждение, что он не сходит с ума, что его чувства имеют право на существование, что я на его стороне. В этом и была моя сила — в тихом, беспрекословном соучастии. Он опустил голову, долго молчал, потом глухо произнёс: — Делай что должно с ней и дочерью, чтобы не было позора. Его капитуляция… Передача полномочий. Я кивнула и поднялась, усталость давила на плечи, как плащ, свитый из свинца. Выйдя в коридор, я прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. Всё легло на меня. Каждое звено этой разваливающейся цепи: истеричная мать, циничный отец, беспомощный ребёнок. Я была единственной, кто держал их всех вместе, не давая этому хрупкому миру разлететься на осколки. Это была власть — да. Страшная, всепоглощающая власть быть нужной, быть незаменимой, но это была и ноша, от которой кости ныли, а в душе поселилась холодная, не проходящая усталость. Я оттолкнулась от стены и пошла обратно к Селин. Её нельзя было оставлять одну, не потому что я жалела её — её падение утянуло бы за собой и меня, и этот хрупкий, жестокий мир, который я теперь вынуждена была защищать, даже ненавидя его…

***

Дни слились в однообразное, изматывающее месиво. Я жила по расписанию, составленному не мной, но соблюдать которое могла только я. Утро, комнаты кормилиц, моя задача — проверить Лайлу — вес, чистоту, нет ли сыпи; обменяться парой сухих фраз со старшей нянькой. Ребёнок был спокоен, почти безмятежен, он не знал, что его мать медленно разваливается в комнате этажом выше. Иногда, глядя на её голубые глаза, я ловила себя на мысли, что они смотрят на меня с тем же безразличием, что и глаза Ренара в его худшие дни. Без сомнений, чистая кровь. Чистое проклятие… День, покои Селин, открыть дверь — и никогда не знать, что найдёшь внутри. Иногда она лежала, уставясь в потолок. Иногда металась, шепча бессвязные слова о башне, о свободе, о зелёных глазах. Моя задача была проста: убедиться, что она ест, пьёт и не вредит себе. Я говорила с ней коротко, резко, как с капризным ребёнком. «Ешь». «Спи». «Умойся». Любая попытка мягкости тонула в трясине её отчаяния. Любое проявление слабости с моей стороны могло разрушить хрупкий контроль. Я была её тюремщиком и сиделкой в одном лице. Вечер, кабинет Ренара. Он погрузился в апатию, густую, как болотная грязь, сидел над бумагами, но взгляд его был пуст. Я приносила отчёты от управителей, кратко излагала суть, подсказывала решения. Он кивал, подписывал, иногда переспрашивал что-то, и в его голосе сквозила такая усталая беспомощность, что хотелось кричать. Но я не кричала, я была его тенью, его голосом, его волей. Он стал выдавать мои идеи за свои на советах, и лорды, видя его уверенность (заимствованную у меня), начинали соглашаться с ним и действовать. Моя власть росла незаметно, как мох на камне. Ко мне шли: повар с вопросом о меню, начальник стражи с графиком патрулей, казначей с цифрами. Я — регент при трёх сломленных королях, — думала я иногда по ночам, когда наконец оставалась одна. Регент без титула, без прав, только с грузом. Ночью приходили звуки: гулкие шаги в коридоре, её шаги… Селин бродила, как неприкаянный дух, бесцельно двигаясь в темноте. Я лежала, прислушиваясь, єтот звук стал музыкой моих ночей — навязчивый, жуткий, напоминающий, что под тонким льдом порядка, который я наводила, клокочет безумие.

***

Астрея вызвала меня к себе. Не в парадные покои, а в маленькую, аскетичную молельню. — Девочка крепчает, — сказала она без предисловий, глядя на алтарную свечу. — Скоро её отнимут от груди, её воспитанием займутся мои люди в уединённом поместье на севере. Я не удивилась, только спросила: — Почему так далеко? Астрея повернула ко мне ледяной взгляд. — Потому что её мать плохо на неё влияет. Сумасшедшие сродни прокажённым — заразны. Лайла будет воспитываться как подобает принцессе крови, вдали от… всего этого. — Она кивнула в сторону, где были покои Селин. — Ты будешь получать отчёты, иногда сможешь навещать её. Это был приказ. Селин вычёркивали не только из жизни дочери, но и из её будущего. Я кивнула, что я могла сказать? Протестовать? Это было бы безумием, большим, чем у Селин. Астрея смотрела на меня, и в её взгляде сквозь привычную холодность я видела уважение к инструменту, который не ломался под непосильной нагрузкой.

***

Редкие встречи короля с сыном были обменом ледяными взглядами и колкостями. Золтан бросал ему в лицо: «Не можешь сладить даже с одной женщиной, что за правитель из тебя?» Ренар молчал, сжимая кулаки под столом, а потом приходил ко мне, и я снова часами выслушивала его тихую, ядовитую ярость, превращая её в притворное спокойствие для внешнего мира. И вот, в один из таких вечеров, когда я в который раз объясняла ему тонкости сбора податей с новых земель, в дверь ворвался гонец. Лицо его было землистым от пыли и ужаса. — Ваше высочество! Из Вальгрии! Срочная весть! Наместник Торвин… убит! Взбунтовалась знать, объявили о восстановлении Совета! Горят эларийские гарнизоны! Воздух в комнате застыл. Ренар замер, его лицо сначала выразило полную растерянность, а потом… странное, быстро сдерживаемое облегчение. Проблема, большая, страшная проблема, но для отца, а не для него. Он даже обернулся ко мне, будто ища подтверждения: «Видишь? Его победа оказалась фальшивой. Его методы не сработали». А у меня внутри всё схлопнулось в ледяной, ясный ком. Мысли, как щелчки счетной машины: Торвин. Предатель. Убит. Не в бою. Скорее всего, ночью, тихо, с особым цинизмом. Это не стихийный бунт. Это спланированная операция. Чистая, точная, беспощадная. Сайлас. Это он сделал. Первый шаг — он выманил Золтана, заставил его поверить в капитуляцию. Второй шаг — король оставил слабого наместника, веря в свою победу. И третий шаг — убить наместника, разозлить короля… Это была не просто месть, а холодный план.

***

Через день в тронном зале бушевала буря. Золтан, багровый от унижения и ярости, метал громы и молнии перед собравшимся Советом. — Шакалы! — гремел он. — Они думают, что могут укусить руку, которая их кормит?! Я сам покажу им, что такое порядок! Я выжгу эту измену каленым железом! Я сровняю их горные гнезда с землёй! Его взгляд, горящий фанатичной злобой, упал на Ренара, который стоял чуть в стороне, бледный и собранный снаружи, но пустой внутри. — А ты, — прошипел Золтан, и в его голосе было столько презрения, что даже некоторые лорды потупили взгляды, — останешься здесь. Присмотри за замком, может быть, с этой задачей ты справишься, если не будешь отвлекаться на женские истерики. Очередное публичное унижение, приговор: «Ты не годен для войны. Сиди дома и играй в управление». Ренар проглотил это, лишь мышца дрогнула у него на щеке. На следующее утро армия, черная и злая, как туча, двинулась на восток. Я стояла на самой высокой башне, куда меня вряд ли пустили бы, будь я кем-то другим. Но я была Теей — тенью, которая везде и нигде. Я смотрела, как удаляется штандарт с золотыми лошадьми Эларии. Тишина, наступившая после грома уходящей армии, была звенящей, пустой и опасной. Он идет на свою погибель. Мысль пришла не как догадка, а как холодная, неопровержимая уверенность, поселившаяся в костях. Золтан, ослепленный яростью и презрением, мчался в ловушку, расставленную хладнокровным умом. Сайлас знал его, знал его гордыню, его жажду демонстративного наказания. Он вычислил каждый ход. Теперь Золтан шёл не завоевывать — он шёл карать, а каратель, теряющий голову от гнева, слеп. И что будет, если он падёт? Воздух на башне был пронизывающе холодным, но внутри меня горел ледяной огонь ясности. Весь этот хрупкий, выстраданный мир, который я пыталась удержать от распада — истеричная принцесса, апатичный принц, ребёнок, которого вот-вот увезут, — всё это держалось на шатком равновесии, где одним из грузов была давящая тень короля. Его уход не принес облегчения. Всё, что останется от этой империи, будет здесь, в этих холодных стенах с тремя сломленными душами и младенцем, чья судьба висела на волоске. И я останусь здесь. Я, у которой нет титула, у которой нет прав, кроме данных по молчаливому согласию сломленного принца, нет защиты, кроме собственного ума и воли. Но у меня есть понимание. Я видела структуру, слабые места. Я знала, где надавить, чтобы заставить механизм работать. Я знала их страхи, их желания, раны. Я держала нити — тонкие, почти невидимые, но прочные. Когда король падёт, мне придётся решать, что с этим делать. Это был факт, тяжёлый и неотвратимый, как камень на дне реки. Не будет никого, кто мог бы принять эти решения, никого, кроме меня. Забота о Селин превратится в вопрос её выживания и содержания. Контроль над Ренаром станет вопросом удержания хоть какого-то подобия власти в замке. Ребёнок… ребёнок станет разменной монетой в игре с Астреей, единственной, у кого оставались реальные рычаги — люди, земли, легитимность. Я обернулась спиной к опустевшей дороге и спустилась с башни вниз, в гущу наступающей неизвестности. Шаги мои отдавались эхом в пустых переходах. Не было страха, была та же усталая собранность, что и все эти месяцы, но теперь к ней добавилось новое чувство — холодное ожидание развязки. Мир, державшийся на страхе перед одним человеком, вот-вот рухнет, и на обломках придётся строить что-то новое. Или погибнуть вместе с ними. Мне предстояло решить, что именно. И первым шагом было — пережить эту бурю. И так до тех пор, пока гром с востока не возвестит о том, что игра вступила в свою финальную, смертельную стадию, а до той поры — продолжать быть тенью, удерживающей от падения три падающие звезды. Единственной, кто видел надвигающуюся ночь и подсчитывал ресурсы, чтобы её пережить.