Прародитель и верная дочь

***

Эймонд Варвар. Грубое слово, что рождало тепло за грудиной. Он носил его глубоко внутри, как тайну, невидимый знак принадлежности. Оно связывало его с прошлым, словно тонкая нить. Золотистая, драгоценная, светящаяся во мраке его неверных решений. Пусть она произнесла его лишь раз — оно всё равно напомнило ему о доме. Не о Красном замке, где умирающий отец много лет делал вид, что их не существует. О другом доме. Что был там, на краю Эссоса, ещё до того, как нога первого андала ступила в Вестерос. Там пахло железом, огнём и её травами. Совсем как в этой маленькой каморке теперь. Он бы многое отдал, чтобы там оказаться. А ещё там не было невесть откуда взявшихся кошмаров, в которых сотни обгоревших тел с лицом его брата тянули к нему руки, пытаясь утянуть за собой в ад. И лишь красные отвары ведьмы Алис успокаивали встревоженный разум. Сделав глубокий вдох, Эймонд на секунду позволил себе прикрыть глаза. Воздух в зале, где прошлый хозяин замка отведал свою оленину в последний раз, был густым от дыма благовоний. Их жгли не для уюта, а дабы изгнать хворь. И заглушить запах жжёной плоти, что теперь слышался принцу-регенту повсюду. Дым этот, впрочем, от заразы не помогал, а лишь портил воздух. Лорд-командующий говорил резкими, короткими фразами; каждое слово, что должно было звучать как удар по металлу, всё больше выдавало его страх. Смерть, витающая повсюду в Вестеросе, здесь приобрела наиболее уродливое лицо. Болезнь была не тем, на что тот рассчитывал, уходя из сытого и нарядного Красного замка. Болезнь забирала медленно, мучительно, выдёргивая достоинство из душ самых бравых мужей. В глазах присутствующих читалась не скорбь, а страх, маскируемый гневом. Страх тот проступил на их лицах ещё сильнее, стоило им получить весть о падении войска Джейсона Ланнистера. Деймон нынче летал по Вестеросу словно трудолюбивая пчёлка. Со всем своим речным сбродом он и вышел навстречу Ланнистеру, застав того прямо на Красном Трезубце. Впоследствии объединившись с невесть как добравшимися сюда северянами, что, по слухам, великодушно предоставили ему голову Джейсона Ланнистера. Эймонда обвиняли в промедлении, которое стоило им поддержки западных земель. Не прямо. Никто не посмел бы ничего ему сказать прямо. Всё происходило молча, за глаза. И лишь Коль припомнил, что северяне пришли сюда в результате союза, заключённого Джекейрой. Наставник, некогда заменивший ему отца, ухмыльнулся невесело, сверкнув тёмными глазами. А завидев его уж очень внимательный взгляд, прямо призывающий продолжить болтать и поплатиться за это жизнью, замолк. Его жена разве что не поселилась в выделенной ей каморке. Она вставала с петухами, шла через весь разрушенный замок в сопровождении стражи и старой служанки. Тихо, пока основная часть войска ещё спала. Её нежелание сталкиваться с солдатами было вполне понятно. В каморке она склонялась над травами, перебирала мешочки и склянки в попытках найти полезные сочетания. В её движениях было что‑то почти механическое: Джекейра перебирала и перебирала их, словно сомневалась, что её знаний, запрятанных в глубине веков, было недостаточно. Она вовсе не выглядела виноватой, когда он сообщил ей о маленьком войске северян, что помогли Деймону разгромить Ланнистеров. Однако и триумфа в её теперь усталом взгляде, что она бросила на него через плечо, он не увидел. В один из дней лорд-командующий всё же посмел заговорить громче и резче, чем прежде: — Нам нужно уходить из этого проклятого места, мой принц, — его голос звучал словно горн, извещающий об отступлении. Отчаянно. Он желал спасения войск от болезни любой ценой. Хотя, возможно, это было желанием спасти свою шкуру, прикрываясь благородной целью. Его дядя Гвейн молчал. Это была не просто сдержанность — скорее горькое понимание всей сложности их положения. Теперь, когда по округе маршировали отряды малолетнего Талли во главе с Деймоном, что звал к себе своих ручных бастардов на драконах в любой удобный момент. Их звали драконьими семенами. По слухам, и эту стратегию в своё время предложила Джекейра. Когда Эймонд спросил её об этом, она лишь коротко кивнула и вернулась к чугунному котелку, словно это её вовсе не касалось. — Нет более нелепой смерти для армии, чем гибель от хвори, — в этом утверждении слышалось затхлое бессилие, пустившее корни в разуме его дяди. Эймонд остался сидеть неподвижно. Внутри него застыл невероятный сумбур из гнева, замыленной тревоги за будущее и странного безразличия. Тишина, которую он удерживал взглядом, была острее любого приказа — в ней каждый слышал свои собственные страхи. Эймонд теперь почти не летал на Вхагар. Не потому что боялся столкнуться с вражескими драконами, а потому что всерьёз опасался, что пока он будет парить в небесах, Джекейра уйдёт. Растворится, как туман на озере. Вхагар, оставшаяся без дела, нынче то устраивалась у проклятого Божьего Ока, то улетала охотиться. Огромная, словно холм. Спокойная в своей лености. Его сердечные дела её явно не беспокоили. Однако и Джекейра не пыталась бежать. Она работала от зари до ночи: чёрный котёлок, чан, ступка и мешочки с травами — её мир был прост и суров. Она не жаловалась, даже когда пар от котла обдавал лицо, даже когда жара делала её движения медленнее. Вскоре там, где в её работе проскальзывала неуверенность, появилась точность и привычка. Эймонд смотрел на её руки, думал, что ей, возможно, нравится этим заниматься. Это даёт ей чувство значимости. В один из дней, когда котёл шипел и в воздухе висел терпкий запах горечи, а он сидел с книгой о путях в речных землях, она сама начала разговор. Сказала коротко и твёрдо: — Тела нужно жечь, а не хоронить их в реки. Иначе зараза уйдёт в воду. И тогда вам всем конец. Слова прозвучали чётко, как приказ. Эймонд почувствовал, как внутри что‑то дернулось: в её голосе была не только практичность травницы, но уверенность человека, привыкшего повелевать. Для ставшей невыносимо молчаливой племянницы это было чем‑то похожим на щедрость. Всякий раз, когда он хотел заговорить сам, всё, что приходило на ум, — это расспросы о войне либо о их прошлом. В котором таились её обида вместе с отчаянным признанием. Тот вечер казался Эймонду сном. Он знал, что должен был объясниться. Рассказать ей, что просил прощения за всё и сразу. За ошибку в прошлом и за то, что натворил сейчас. Но признаться в этом для него было всё равно что отвергнуть свою суть. Он — тот, кому пришлось стать оружием, чтобы его просто приняли и заметили. Это всё, на чём строилась его личность. Разве должен он просить за то прощение? Вместо разговоров он оставался рядом, молча наблюдал и слушал шипение котла. Устраивался на шатком табурете и чувствовал, как желание прикоснуться к ней разгорается внутри. Мысль о том, чтобы просто податься вперёд и уткнуться лицом прямо в юбки нелепого синего платья, скользнула на краю сознания. Однако высокая вероятность того, что она от испуга просто плеснёт в него кипятком, заставила его отказаться от этой мысли. Вместо этого он медленно протянул к ней руку, но Джекейра, строгая и хмурая, отступила к котлу, будто близость была для неё опаснее огня. Разочарование обожгло его — он остался с пустыми ладонями и горечью, застрявшей в груди. Она даже не взглянула на него. Не солоно хлебавши, Эймонд переместил своё внимание на её невесть откуда взявшееся синее платье, явно снятое с чьего‑то плеча. Отвратительно. И как он мог забыть о том, что не взял с собой ничего из её вещей? А она и словом не обмолвилась. Когда‑то давно он тащил ей всё самое дорогое, что мог сыскать во всём Эссосе. Баловать её казалось правильным. Но если призадуматься — она никогда этого не просила. Единственная просьба, что слетела с её губ сейчас, была просьба разрешить ей собрать травы и коренья в лесу самой. По её словам, Алис не умела выбирать нужное. Эймонд отказал ей, не раздумывая. Он внимательно наблюдал за её напряжённой фигурой, пока она возилась со ступкой. Должно быть, ей нелегко было просить его о чём‑либо. Потому что в следующее мгновение она бросила на него укоризненный взгляд и вернулась к работе. Неожиданно даже для себя он вдруг произнёс: — Я знаю, что ты сбежишь от меня едва оказавшись за порогом. Услышав его тихие слова, Джекейра замерла. Сжавшись на мгновение. Медленно отставила ступку и покачала головой. Разочарование в этом жесте было громче любых слов. И Эймонд вдруг почувствовал острую нужду оправдаться: — Ты верная дочь и никогда не предашь свою мать. А значит, не оставишь попыток с ней воссоединиться. Услышав это, Джекейра медленно развернулась. Медленно вытерла испачканные пальцы о изгвазданный хлопковый фартук. Затем подняла на него внимательный взгляд колдовских глаз. Возможно, виноват был тёплый свет свечей, но Эймонд едва не провалился в них. — Истинную ценность чего‑бы то ни было может знать только тот, кто ничего не имел. Так что ты прав: я не предам мать, потому что слишком хорошо помню, как это — быть сиротой. Её спокойные слова оставили осадок на его сердце. Он помнил, что она была сиротой когда‑то. Что её никто не искал. Ему даже не с кого было просить выкуп за неё тогда. Слова эти также ничего не подтверждали и ничего не опровергали. Лишь делали стену, что стояла между ними, плотнее. — Но я и не жду, что ты откажешься от своих притязаний на трон, что никогда не был твоим, — отрезала она резковато. А затем, горько усмехнувшись, вновь повернулась к нему спиной. — Даже если я решусь оставить всё и последовать за тобой, меня не примут на другой стороне, — голос его звучал тихо и гулко. На мгновение ему стало противно от своих же слов. Особенно после того, как Джекейра оставила их без ответа.

***

Это был луг. Запах трав и овечьей шерсти забивался в нос. Тихий гул далёкого ветра звучал в ушах. Перед ним стоял немолодой мужчина с острыми чертами лица: высокий лоб, прямой нос и подбородок, который показался Эймонду до боли знакомым. Глаза у старика были — аметистовые, внимательные и до боли знакомые. Он вёл отару овец по склону; рядом бежал старый, седой пёс, а за ними — двое белобрысых мальчишек, суетливых, как молодые козлы. Вдруг ветер стал резче, а овцы, блея, бросились врассыпную. С неба донёсся гул — сначала слабый, потом нарастающий, как раскат далёкой бури. Большая тень закрыла ясное солнце. К ним летел дракон. Он был не похож на тех, кого они держали в драконьей яме: могучая туша, покрытая чешуёй, переливалась, словно расплавленное серебро; крылья — широкие, с тонкой сетью жилок, как у летучей мыши; шея гибкая, украшенная рядами костяных пластин; глаза — как настоящий янтарь, в котором плясали языки пламени. Когда дракон расправил крылья, воздух вокруг него стал горячим, зашумела трава. Его дыхание пахло серой и огнём; в нём жил жар вулкана. И Эймонд понял, что его чешуя напоминает ему. Темно-серую скорлупу драконьего яйца, которое он подарил своей Джеки. Давным-давно. Старик тем временем нахмурился. Когда дракон опустился совсем рядом, так что Эймонд почувствовал вибрацию земли под ногами, старик не дрогнул: лишь посильнее сжал в руках длинную пастушью палку и вдруг принялся махать ею перед собой. В попытке отогнать дракона. Тот, к великому удивлению Эймонда, отступил, словно послушный зверь. А затем и вовсе низко опустил шипастую голову. Мужчина тихо заговорил, и в его голосе было столько же усталой власти, сколько и усталой жалости. Он просто гнал его от своих овец. Один из мальчиков, чьи глаза были полны юношеской дерзости, удивлённо смотрел на деда. Пока второй замер рядом. — Зачем ты гонишь его? — вскричал он по-валирийски. Старик ответил громко, но ровно: — Он снова пожрёт наших овец. Мальчик, не унимаясь, спросил: — А почему бы не попытался с ним сладить, деда? Он ведь всегда вертится рядом с тобой, — в его словах уже слышался неповторимый запал юности. Старик на это лишь тяжело вздохнул: — Нельзя подчинить себе дикую животину, не лишившись головы. А этот так вообще вылупился в огне, что унёс наших родителей. Ничего, кроме бед, не принёс. Мы — мирные скотоводы, — добавил он зачем-то, наблюдая, как лицо мальчишки идёт красными пятнами от гнева. Видение вдруг смазалось, и время пронеслось вперёд. Эймонд увидел тех же мальчишек, возвращающихся на поле с тушей овцы. Они были немного старше. Тот, что спорил со стариком в прошлый раз, говорил что-то второму. Громко и с огнём в голосе: если оседают драконов — они отомстят Гису за гибель родителей. Они построят для него — второго — здоровенный корабль, и он поплывёт на Гис, чтобы уничтожить всех врагов. Второй мальчик, более робкий, кивал и молча шёл следом, безропотно неся тушу мёртвого барана за маленькие копытца. После Эймонд увидел, как возмужавший упрямец летит верхом на том самом драконе, а следом за ним — десяток таких же мальчишек, каждый на своём звере. Внизу по морю плывут корабли, и волны бьют о борта, как барабаны перед великой битвой. Так Эймонд и понял, что похоже увидел начало конца империи Гис. Синий небосвод вдруг сменился на синие волны. Перед ним предстал корабль. Неготовый к подобному, Эймонд суетливо оглянул его. Лишь теперь заметил на палубе юную девицу. Она была так сильно похожа на Эймонда, что на мгновение он замер в немом восхищении. Только после подметив, что несмотря на светлые волосы и аметистовые глаза, девица была обладательницей нежных черт лица Джекейры. То же маленькое лицо, вздёрнутый носик и алые губы Их дочь. Стояла, печально глядя на горизонт. Словно весь мир для неё — только линия, где небо встречается с морем. Тонкие пальцы её теребили то, что при тщательном рассмотрении оказалось серебряной цепью с большим сапфиром овальной формы. Так похожим на тот, что Эймонд носил в глазнице. Эта мысль почему-то вызвала у него радость. Но успел Эймонд налюбоваться видением, как завидел, что на палубу выбрался юноша. Уверенный и богато одетый. С по-валирийски холодными чертами лица и светлыми волосами. Его одежда по крою и качеству выделки не уступала тому, что носил сам Эймонд. Так что у него сразу появилось ощущение, что перед ним не прошлое. Юноша тот медленно шагал по палубе, то и дело поглядывая на девицу. И лишь поравнявшись с ней сказал, перекрикивая шум волн: — Не печалься, милая, прошу. Вот увидишь, тебе понравится Королевская гавань. Мой брат — король, обязательно сделает тебя принцессой. Она лишь скептически улыбнулась. И продолжая молча смотреть на горизонт. Упрямством своим напоминая Эймонду Джекейру. Да так, что внутри у него разлилось тепло. Юноша тем временем, не добившись от неё ответа, обнял её сзади, касаясь её плоского живота. Говоря тихо: — Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы, жизнь моя. В его голосе было столько веры и уверенности, что Эймонд невольно восхитился. Видение сменилось резко. Так что он не успел ничего понять. Теперь он оказался в тесной пещере. Тёмной и грязной. По центру её сидел мужчина со светлыми волосами, шрамом, что пересекал пустую глазницу и щёку. Взгляд единственного глаза пустой и отрешённый. И Эймонд, не успевший сориентироваться, провалился в ту чёрную пустоту. Оказавшись среди тесно сомкнутых рядов. Напоминающих армию. Если бы не одно холодящее кровь обстоятельство. Армия та состояла из мертвецов. Что брели бездумно за тем, кто ехал на коне. Эймонд, уже привыкший к подобным кошмарам, ждал, что они преобразятся в Эйгона. Но ничего не происходило, и мертвецы просто продолжали брести. Озаряя морозную темень вокруг синими глазами. Напуганный, Эймонд пробирался сквозь безмолвные ряды. Пытаясь выбраться из толпы мертвецов. Как вдруг всё вокруг озарилось рыжим светом. В чёрном небе прорезала путь огненная комета. А под ней горел огромный костёр, и посреди него восседала обнажённая светловолосая девушка. Прижимая к своей покрытой сажей груди троих малолетних драконов. Лицо её было безмятежно. Лиловые глаза устремлены вдаль. В ней было столько спокойствия, что оно невольно передалось и Эймонду. Словно огонь костра согрел его душу, озябшую от мертвецкого холода чужой армии. Внезапно девушка с драконами обратила к нему свой взор. Её лиловые глаза вспыхнули тревогой. — Эймонд! — вскрикнула она голосом Джеки, а затем продолжила: — Что ты с ним сделала, ведьма? Он на это вскинулся, озадаченный. — Пора возвращаться, Эймонд! — повторила девица голосом Джеки. И он наконец открыл глаза.

***