Лучшая травница и синее перемирие

***

Джекейра. Безысходность. Джеки нравилось думать, что всему виной она. Что это она толкнула её на эти жалкие признания. После ужасной правды об уплаченной цене, что ведьма спокойно ей раскрыла. Она варилась в этих мыслях. Всё думала о жестокости Рглора. Что, словно издеваясь, показал, как легко он может забрать жизнь. Даже сейчас. Перед ведьмой Джеки выделывалась, всячески показывая, что ей наплевать. Пока внутри её медленно грыз липкий страх потери. Столь же чуждый, сколь знакомый. Так она и поняла, что черта между прошлым и настоящим, которая до этого понемногу стиралась, теперь исчезла без следа. Воспоминания о прошлом накатывали на неё волнами. Вернулся вкус ячменной каши с козлятиной на языке. Ощущение от грубых швов шерстяного платья. Запах дыма и железа, витавший в его чертоге. Холодная чешуйчатая поверхность драконьих яиц. Нежнейшая красная ткань под пальцами. Жар на щеках всякий раз, когда он обливался холодной водой, скидывая камизу у неё на виду. Стремительные и выверенные движения мечом. Непреодолимое желание получить всё это себе. Бесконечная грызущая тоска. И как последний аккорд в балладе паршивого музыканта — отказ от драгоценного подарка. Синего камня. Квадратного, неровного, совершенно лишённого сияния, но невероятно красивого. Пожалуй, она безбожно лукавила, когда назвала огранённый сапфир в его глазу уродливым. Ведь она любила синий цвет. Дни, что она провела, дрейфуя между прошлым и настоящим, были странными. Джеки больше не утруждала себя переодеваниями и разговорами. Могла лежать часами, вспоминая, как выглядело поселение, охваченное огнём. Затем — как выглядят обезглавленные тела, падающие с помоста. Иной раз ей казалось, что она вот-вот попрощается с рассудком. На сей раз навсегда. Песня пришла на язык сама собой. Печальная и протяжная вплелась в её реальность раньше, чем она смогла это осознать. Когда она стала такой жалкой? Прозябала в покоях людей, что обезглавили прямо у неё на глазах. Мучимая чувством вины и жалостью к себе. И страдающая по человеку, что больше не тот, кого она полюбила. Ей хватило всего пары вопросов, чтобы её прорвало. Но реальность свалилась на неё почти сразу. Реальность, в которой он не откажется от своих притязаний на чужой трон, а она ни за что не станет рожать детей от мужчины, что погубит её семью. Эймонд не выберет её. Джеки даже не станет надеяться. Потому, когда он сказал то короткое слово, она просто не поверила своим ушам. Несмотря на трепет, родившийся внутри. Она задавила это в зародыше и спросила резко: — За что ты просишь прощения? Он молчал. Лицо его сделалось каменным, глаза смотрели куда‑то сквозь неё. Тишина растянулась, тяжёлая и липкая, как воск на свечах. Она почувствовала, как внутри что‑то сжалось — не от облегчения, а от злости: молчание тоже было ответом. Кричащим о том, что сожаление было неискренним. Джеки вдруг до одури захотелось оказаться как можно дальше от него. Уйти от вопросов. Она уже повернулась, намереваясь вернуться к окну. Снова взглянуть на головы, висящие за окном. Наконец прийти в себя. Но прежде чем она успела сделать шаг, Эймонд развернул её к себе, ухватившись за локоть. Мгновение — и она оказалась прижатой к его груди. От неожиданности вскрикнула. Чувствуя тепло и неровное биение сердца под щекой. Пока её собственное сделало кульбит. Она моргнула раз, потом другой, а затем попыталась его оттолкнуть. Эймонд держал крепко. Джеки показалось, она чувствует каждое его ребро, намертво прижатое к ней. Запах пота и дыма мешался с запахом трав. Она до одури хотела поддаться моменту и обнять в ответ. Но вместо этого снова попыталась оттолкнуть. Он лишь сильнее напрягся. — Пусти, Эймонд! — вскрикнула она наконец, не прекращая попыток отстраниться. Она уперлась ладонями ему в бока. Скребла ногтями по коже его дублета. Дыхание с натуги сделалось тяжёлым. — Отпусти меня и уходи, — закряхтела она. Похоже, это сработало, потому что в следующее мгновение он медленно расцепил объятие. Отстранился, дав ей ретироваться к окну. На секунду Джеки показалось, что она увидела, как на его лице промелькнуло сожаление. Однако прошло всего мгновение, и его лицо сделалось спокойным. Он отошёл на пару шагов, не глядя ей в глаза, и спросил тихо: — Когда ты в последний раз ела? Вопрос прозвучал нелепо в покоях, где ещё витал запах их прошлого и боли, что в нём жила. Где головы висели за окном, как жуткое напоминание. Но в нём была странная забота — простая и незамысловатая. Но она не действовала на Джеки. Эймонд лишь хмыкнул на её упрямое молчание и скомандовал страже за дверью о трапезе. Она наблюдала за происходящим, сложив руки на груди. Нелепая мысль о внешнем виде появилась и исчезла. Пока Эймонд отодвинул стул и устроился за резным столом. Игнорируя её испепеляющий взгляд. Бесс появилась с подносом спустя всего несколько минут. Неуклюже поклонилась, украдкой бросая настороженные взгляды на принца за столом. — Дичь моя, леди принцесса, — пролепетала она, ставя тяжёлый поднос на стол. — Не желаете переодеться к ужину, Ваше высочество? — спросила она быстро. — Не нужно. Я всё равно никуда не выхожу, — сказала Джеки резковато, адресуя фразы Эймонду. — Спасибо, Бесс, — добавила она гораздо мягче. Над тушей гуся поднимался дым, и в этом паре было что‑то обыденное, почти оскорбительно мирное. Она еле коснулась её, смотря на Эймонда. Он сидел напротив, не отрывая взгляда, будто боясь, что она исчезнет, если он моргнёт. В комнате повисла тяжёлая тишина: два человека, уставшие от прошлого и настоящего, делили трапезу, как будто это могло что‑то исправить. Эймонд задумчив. Она тиха. Словно все силы её ушли на те жалкие признания. Стражник появился в дверях, прерывая эту странную идиллию. Пугая её тревогой на лице. Он склонился, слова его были поспешными: — Ваше высочество… среди войска нашли десяток больных. Лекарка говорит, что это лихорадка. Говорит, что до эпидемии недалеко… Холод сжал её сердце. Болезнь. Тень, что наслал на них Рглор. За непослушание. Эймонд поднял голову; на его лице мелькнула тревога, затем привычная холодность. Он встал, и она увидела, как его пальцы сжали рукоять кинжала. В позе этой было что‑то от воина, что Джеки когда‑то любила, и в то же время — нечто чужое, выточенное из железа. Она смотрела на него и думала о том, как долго она сможет сопротивляться воле Владыки. И в этой мысли было больше, чем страх — было понимание, что безысходность, которую она так любила обвинять, больше не оправдание, теперь это приговор.

***

Эймонд вернулся тихо, как безликая тень. Заставив её врасплох. Рыжее солнце уже клонилось к горизонту. Джекейра как раз заканчивала купанием. Вода в купели была ещё тёплая, и Бесс, не спеша, терла, промывала ей волосы, напевая что‑то своё, старое и привычное. Чужие руки казались ласковыми, дарили утешение. Она старалась больше не думать о том, что за окном всё ещё висят головы, что в воздухе стоит запах крови и дыма; но мысли упорно возвращались туда, где ведьма открыла ей правду. Его шаги она услышала, когда вылазила из деревянной купели. Короткие указы подсказали ей, что он на лестнице ещё до того, как открылась дверь. Сердце ёкнуло. Бесс же принялась торопливо заматывать её в ткань. Ловко обернула и завязала узел, чтобы ей не опростоволоситься. Джеки стояла, мокрая, напряжённая, в этом полотнище, и пыталась привести в мысли в порядок, когда дверь отворилась. Он вошёл, и на мгновение она снова растерялась. Их взгляды встретились — и в этом было столько напряжения и усталости. Эймонд посмотрел на купель, на пар, на мокрую ткань, что обвивала её тело. И она вспыхнула. Он же, как будто что‑то решив для себя, шагнул внутрь. Обвёл взглядом комнату и вдруг снял перевязь с кинжала. Положил на стол. А после и вовсе принялся снимать с себя дублет. Явно собираясь сесть в грязную воду. Джеки вздрогнула и яростно зашипела: — Не смей! — голос её резкий заставил его остановиться. В его взгляде смешались раздражение и едва заметная уязвимость. Он сказал тихо, но твёрдо: — Я устал, Джеки. Она хмыкнула — горько, беззвучно, и ответила, не скрывая презрения: — Жечь людей не весело, когда на твоём пороге напасть, да? Он хмыкнул, коротко и презрительно, словно хотел этим прикрыть свою уязвимость, и продолжил раздеваться. Всё ещё стоящая в углу Бесс, о которой уже позабыли, умудрилась незаметно вытащить её ночную рубаху. А затем без лишнего шума надеть её на Джеки — быстрым, привычным движением. После Джеки кивнула ей благодарно и качнула головой в сторону выхода. Бесс неуклюже поклонилась и поспешила ретироваться, сжимая в руках грубую тряпку, в которую она была обернута. Ей явно было не по себе от присутствия Эймонда. Как только дверь за ней захлопнулась, Джеки отвернулась, не желая наблюдать за тем, как Эймонд обнажается и садится в воду. Это было стыдно и смущающе одновременно. Джеки стояла у окна, обхватив себя руками, дивясь абсурдности происходящего. Ночь обещала быть мучительно долгой. Эймонд, бестолково посидев в воде, вылез и, не обтираясь, направился к ложу. Как был — мокрый и голый. Она же, продолжая смотреть в окно, заявила: — Не приходи сюда больше, Эймонд. Его голос был спокоен, когда он отрезал: — Эти покои я выбрал для нас обоих. И буду приходить сюда, когда посчитаю нужным. — Интересно, кому из тех, чьи головы висят за окном, они принадлежали? — бросила она саркастично, но ответа не последовало. Бессилие и злость опустились на неё словно душная перина. Тишина повисла между ними, тяжёлая и неуютная, и Джеки подумала, что это смутно похоже на то, как они сосуществовали в столице. Вот только тогда она терпела, чтобы не вызвать его подозрений. Теперь она отдалялась, отчаянно боясь поддаться по старой привычке. За спиной послышался тихий шорох перины, а после наступила тишина. Когда она обернулась, Эймонд уже лежал под шкурами, закрыв глаза. Вскоре ей не осталось ничего, кроме как свернуться калачиком на другой стороне ложа.

***

Алис Риверс пришла к ней на следующий день. Её глаза — холодные, внимательные — сразу остановились на Джекейре, сидящей за вышивкой. Она не произнесла приветствий. Вместо этого вопрошая ровно: — Помнишь ли ты, как делать отвары? Помедлив, Джеки кивнула. Совершенно не уверенная в своём ответе. Алис посмотрела на неё пристально и продолжила: — Мне нужна помощь в лазарете. — Я не хочу помогать солдатам зелёных, — отреагировала Джеки, прежде чем успела себя остановить. Руки гневно затряслись, да так, что пришлось отложить треклятые пяльца. — Им поможет Рглор. Ну а ты, я уверена, была бы не прочь выбраться отсюда, — на этих словах она обвела взглядом мрачные покои, остановившись на пяльцах. Выражение высокомерия, застывшее на её лице, не могло не задеть Джеки за живое. — Рглор не поможет, ведь ему всегда нужна жертва, — парировала она саркастично и могла поклясться, что заметила, как ведьма закатила глаза. — Жертва уже была принесена и принята, — отрезает она резко, а затем продолжает, сбавив тон: — Но если ты настолько занята развлечениями, достойными немых сестер, то я, пожалуй, тебя оставлю. И после разворачивается на каблуках. Явно намереваясь ретироваться прочь. Похоже, что-то явно идёт не по её замыслу. Эта мысль вызвала у Джеки любопытство. Словно змея после спячки оно медленно поднимает голову. — Хорошо, — говорит она ведьме вслед, когда та уже толкает тяжёлую дверь. А затем добавляет, смотря на то, как та резко оборачивается: — Только ты сама будешь объясняться с белобрысым варваром. На это Алис лишь ухмыляется. Стражник у дверей странно неподвижен. Стоит, замерев, и вперив взгляд в каменную стену по соседству. Морок. Его Джеки распознаёт сразу. Уязвлённая гордость саднит. У неё так никогда не получалось. — И когда ты этому научилась? — спрашивает она, шагая с ведьмой прочь. Мысль пуститься наутёк появляется и исчезает. Рглора переиграть не получится. — У меня было много времени, — тянет ведьма, и Джеки хмыкает. Ну конечно.

***

Зал, отведённый под лазарет, пах кровью и смертью. И был ужасен в своей простоте. Лежанки из соломы, пропитанные в крови больных, лежали прямо на каменном полу; ни перин, ни шкур не было. Воздух был густ и тяжёл от запаха крови и дыма благовоний. Больше дюжины людей лежали, сгорбившись, лица их были иссохшими, глаза запавшими. — Кровавая лихорадка уже началась, — пропела Алис, шагая мимо них. Джеки пробрало от её слов. Жар, что жжёт изнутри; кровь, что выходит из тела через поры, и бред, что рвётся из уст больных, был гораздо большим, чем эти простые слова. Алис провела её меж рядами и увела в маленькую комнатку в дальнем углу. Джеки не ведала, кому понадобилось строить это маленькое и тёмное помещение, но сейчас оно было обставлено пучками сушёных трав, мешочками с кореньями и разнообразной утварью. Она распознала запах полыни и чабреца, как только вошла. Комнатка была проста: стол, лавка, полка с банками. Она мысленно напряглась, пытаясь выудить из памяти то, чему их учили в храме. Туго завязанная повязка давила на лицо. Духота мешала сосредоточиться, но она осторожно щупала сушёные травы, висящие под потолком. Растерла мелкие листья одного из пучков между пальцами, поняв, что это шалфей. Стащила повязку с лица и понюхала корень асафетиды. В нос ударил резкий чесночный запах. Трава была что надо. Вскоре Алис оставила её, вернувшись к хворым солдатам. Она неторопливо прошлась взглядом по полкам. Затем неуверенно взяла в руку маленькую толканку. Кажется, она ей пригодится. Взгляд зацепился за маленький ножичек, больше похожий на слишком толстую иглу с рукоятью. Неверя своим глазам, она схватила его и положила в карман синего платья. Тут же возвращаясь к бестолковому разглядыванию сушёных трав на полке. Хитрая ведьма даже не сказала ей, что нужно делать. Что помогает от лихорадки? Джеки нахмурилась, пытаясь выудить хоть что‑то из своей памяти. Но вместо этого вспомнила слова мейстера Герардиса. О корнях малины и цветах липы. На языке словно тут же появился горьковатый привкус. А затем ни с того ни с сего она вдруг вспомнила о цветках ромашки, что сушились прямо на солнце у его чертога. Джеки всегда делала запасы загодя. Ромашка, липа и малина — хорошее средство, но слабоватое. Однако всё же лучше, чем ничего. Первое, что она сделала, — это неуклюже повесила котелок с водой над камином. Ей нужен был кипяток. Затем, встав на кривой табурет, вытащила нужные банки с полки. И как раз когда она собиралась спуститься с табурета, за дверью каморки раздался шум, подозрительно напоминающий голос Эймонда. Вскоре дверь распахнулась, и он сам ввалился в без того тесное помещение. Да, так стремительно, что она так и замерла, прижимая злосчастные банки к груди. Эймонд выглядел до крайности взбешенным. Алис за его спиной наблюдала за ним, склонив голову на бок. Голос её был ровен, когда она произнесла: — Служительницам Рглора нечего бояться лихорадки… — Закрой свой рот, ведьма, — перебивает он её мгновенно, а после добавляет, не сводя с Джеки грозного взгляда: — Слезь оттуда сейчас же, Джекейра. Его командный тон будит в Джеки дух протеста. “Тоже мне нашёлся”, — думает она, но вслух лишь коротко хмыкает, задирая подбородок. Его аметистовый глаз на это темнеет. — Половины этих бедолаг не переживут эту ночь. Если у меня не будет травницы, то, возможно, все они погибнут. И скоро больных будет больше, — говорит Алис спокойно. — Найди помощь за пределами замка. По деревням должны быть знахарки, — отрезает он. Джеки видит, как на лбу у него пульсирует вена. Плохой знак. — Ни одна из них не сравнится с вашей супругой в Травничестве, ваше высочество. Услышав это, Джеки смотрит на неё, отчаянно пытаясь скрыть своё удивление. Похвала от этой змеи — это что‑то новенькое. Эймонд смотрит на Джеки раздражённо. Та сначала упрямо поджимает губы, сильнее прижимая злосчастные банки к груди. А затем внезапно даже для самой себя обращается к Алис: — Погляди-ка, варвары нынче решили, что умеют лечить хвори. Она видит, как насмешка скользит по губам ведьмы. Пока Эймонд стискивает челюсти настолько сильно, что Джеки почти слышит скрежет. Он испускает раздражённый вздох и внезапно преодолевает расстояние между ними в пару широких шагов. Она уже готовится обрушить злосчастные банки на его голову. — Слезь, не то упадёшь, — говорит он резковато и берёт её за локти. Обескураженная, она неуклюже спускается с табурета, мгновенно оказавшись в паре дюймов от его груди. Смотря на неё сверху вниз, Эймонд медленно отпускает её локти. Ей кажется, что сейчас он прижмёт её к себе прямо на глазах у ведьмы, но он делает шаг назад. Смотрит на неё задумчиво какое‑то время. — Не подходи к заражённым и не снимай повязки, — говорит он вскоре строго, а затем разворачивается на каблуках. Буравит ведьму взглядом. — Если с ней что‑то случится, я клянусь, твой Рглор тебе не поможет, — отрезает он холодно и стремительно шагает прочь. Джеки, до которой только начинает доходить, что ей, похоже, позволили остаться, провожает его обескураженным взглядом, гадая о причинах столь резкой перемены. Когда тяжёлые двери залы за ним захлопываются, Алис вдруг говорит: — Мужчины, пережившие отказ любимых женщин, становятся сварливыми. Джеки испускает неверящий смешок. — Тебе-то откуда знать? — Я не впервые за вами наблюдаю, — голос Алис полон веселья, пока она не замечает банки, которые Джеки до сих пор прижимает к груди. — Ты что же собралась поить умирающих этим чаем? — спрашивает она скептически, оглядывая её с головы до ног. Джекейра на это лишь фыркает: — Ты бы не мешала лучшей травнице, ей Богу, — начинает было она, но резко замолкает, услышав, как двери в залу снова открылись. Всерьёз опасаясь, что это Эймонд передумал и решил утащить её обратно в башню, Джеки медленно выходит из каморки. И лишь поравнявшись с ведьмой, облегчённо выдыхает, замечая, что к ней семенит испуганная старушка Бесс, а позади неё шагают двое неизвестных ей стражников. Похоже, есть вещи, которые не меняются.

***