Прошлое..

Жаркое летнее солнце 1986 года пробивалось сквозь листву приречных ив, отбрасывая на землю кружевные тени, которые колыхались в такт легкому ветру, дующиму с реки. Лололошка шел по узкой тропинке, черные ботинки поднимали облачка пыли, а пальцы время от времени срывали листья с кустов, чтобы размять их в ладони, ощущая терпкий запах зелени. Вививилка бежал рядом, двенадцатилетние ноги в черных шортах легко перепрыгивали через кочки, а красный шарф, повязанный на шее, развевался как знамя, контрастируя с белой рубашкой, промокшей от пота на спине. Лололошка, одетый в абсолютно такую же рубашку и шорты, но с голубым шарфом вместо красного, шел более размеренно, его шестнадцатилетняя фигура уже обрела юношескую стройность, но в движениях еще сохранялась подростковая угловатость. Он то и дело поправлял очки, сползавшие на кончик носа от влажности, а голубой шарф, более темного оттенка, чем небо, развевался менее активно, чем алый брата, будто отражая более спокойный характер носящего. Ви внезапно остановился, подняв с земли плоский камень, и запустил его в воду, наблюдая, как тот трижды отскакивает от поверхности реки, прежде чем утонуть, оставляя расходящиеся круги. —Я знаю, что у тебя получится! — выкрикнул он, оборачиваясь к брату, его глаза сияли непоколебимой верой, а пальцы сжимали новый камень, уже готовый к броску. —Ты изобретешь машину времени, и мы полетим в будущее вместе! — его голос звенел от воодушевления, и он размахивал руками, описывая в воздухе невиданные аппараты и путешествия. Лололошка улыбнулся, пальцы потянулись к голубому шарфу, который он повязал чуть небрежнее, чем брат свой алый, и слегка дернул за конец, будто проверяя узел. —А если будущее окажется не таким, как мы представляем? — спросил он тише, его взгляд задержался на воде, где круги от броска Вививилки уже почти исчезли, унося с собой мимолетную рябь. Он поднял свой камень — более гладкий, плоский — и запустил его под другим углом, затаив дыхание, пока камень не совершил пять прыжков, прежде чем кануть в глубину. Вививилка прыгнул на месте, шарф взметнулся, как пламя, а рубашка отстала от тела на мгновение, обнажая тонкий торс. —Неважно! — воскликнул он, хватая брата за руку и таща его вдоль берега. — Главное, что мы будем вместе!— Его пальцы, липкие от сладкого сока съеденных по дороге ягод, сжали запястье Лололошки с детской непосредственностью, не оставляя места для сомнений. Ло позволил себя тащить, его шарф развевался теперь в такт бегу. Голубой внезапно замер на месте, рука с непроизвольным движением вытянулась вперед, пальцы сложились в немой жест призыва к тишине. Голубые глаза за стеклами очков сузились, фокусируясь на движении в ветвях старой дуба, где мелькнул рыжий всполох среди зеленой листвы. Шарф, до этого развевавшийся на ветру, опал, как будто и сам воздух застыл в ожидании, а белая рубашка прилипла к спине, ощутимо прохладная под внезапно вспотевшей кожей. Он медленно, почти церемонно опустился на одно колено, черные шорты растянулись на согнутой ноге, и пальцы его правой руки коснулись земли, будто ища опору в этом внезапном открытии. Левая рука плавно поднялась, указательный палец направился вверх, к кроне дерева, и он обернулся к Вививилке, губы сложились в беззвучное «смотри», а глаза выразили больше, чем могли бы слова. Красный, до этого прыгавший как заведенный, застыл на месте, собственный красный шарф замер в неестественной складке, а рот приоткрылся от изумления. Он на цыпочках, с невероятной для его энергии осторожностью, подкрался к брату, шорты также потерлись о сухую траву, а пальцы вцепились в край своей белой рубашки, сминая ткань. Белка, пушистый комочек с кисточками на ушах, сидела на ветке, перебирая в передних лапках шишку, ее острые зубки быстро и ловко отделяли чешуйки, а хвост ритмично подрагивал, отбрасывая тень на кору дерева. Лололошка медленно, с преувеличенной осторожностью, вытащил из кармана шортов смятый бумажный кулек с семечками, оставшийся с прошлого пикника. Его пальцы, чуть дрожа, развернули бумагу, и он щепоткой бросил несколько семечек под дерево, на пень, покрытый мхом. Зверек насторожился, черные бусинки-глаза уставились на братьев, тело напряглось, готовое к прыжку. Но любопытство пересилило осторожность. Рыжая белка грациозно спустилась по стволу, цепляясь острыми коготками за кору, ее пушистый хвост волочился следом, как королевская мантия. Она подбежала к семечкам, схватила одну и, сев на задние лапки, принялась трапезничать, держа добычу в передних. Вививилка, не в силах сдержать восторг, поднес сжатые кулаки ко рту, подавив смех, который грозился вырваться наружу. Его глаза сияли, отражая рыжую молнию у пня, а ноги подрагивали от желания подойти ближе, но он не смел пошевелиться, боясь спугнуть волшебство момента. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, которые сливались в единую фиолетовую пелену на пыльной деревенской дороге. Братья шагали по знакомой тропе, их ботинки поднимали облачка золотистой пыли, которая медленно оседала на черные шорты и светлые рубашки, придавая одежде легкий землистый оттенок. Вививилка то и дело подпрыгивал, пытаясь поймать в ладони мошкару, танцующую в вечернем воздухе, шарф развевался как победоносный флаг, а смех звенел беззаботными нотами, разрывая тишину приближающегося вечера. Лололошка шел чуть медленнее, его шарф теперь был развязан и свободно висел на шее, концы его колыхались при каждом шаге, иногда касаясь руки, которая то и дело поднималась, чтобы поправить очки, сползавшие на кончик носа. Взгляд скользил по знакомым пейзажам — покосившемуся забору с выцветшей краской, старому колодцу с визжащим воротом, огородам с аккуратными грядками, где уже виднелись первые всходы картофеля. Они прошли мимо дома тети Марии, где из трубы уже валил густой дым, пахнущий березовыми поленьями и жареной картошкой, и Вививилка, зажмурившись, глубоко вдохнул этот знакомый аромат, а затем побежал вперед, к своему дому, его тень вытянулась на дороге, становясь все длиннее и причудливее в лучах заходящего солнца. Лололошка последовал за ним, шаги стали шире, но все еще сохраняли некую задумчивую неторопливость, будто он мысленно фиксировал каждую деталь этого вечера, каждую травинку, каждый звук — крики возвращающегося стада, скрип телеги, доносящийся с дальнего конца деревни, лай собак, встречающих хозяев. Вот и их дом — деревянный, с резными наличниками, покрашенный в бледно-голубой цвет, который выгорел на солнце и потрескался кое-где, обнажив серую древесину. Ви, не сбавляя скорости, влетел в калитку, которая отскочила и захлопнулась с привычным дребезжащим звуком, а Ло остановился на мгновение перед ней, его рука легла на шершавую деревянную поверхность, пальцы провели по сучкам и трещинам, ощущая тепло, накопленное за день. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя запах полыни, растущей у забора, и свежего сена, доносящегося со стороны сарая, а затем толкнул калитку и вошел во двор, где его уже ждал младший брат, сидящий на крыльце и снимающий ботинки, красный шарф теперь был снят и лежал рядом, как яркое пятно на серых досках. Дверь скрипнула на петлях, и на крыльце появилась фигура их матери — Тани, в простом ситцевом платье и клетчатом фартуке, с руками, вытертыми о который, еще влажными от вечерних хлопот. Ее лицо, обветренное и уставшее, сначала озарилось теплой улыбкой, когда она увидела Вививилку, снимающего ботинки. Женщина широко раскрыла объятия, и младший сын буквально впорхнул в них, прижимаясь щекой к грубоватой ткани фартука, его руки обвили ее талию, а лицо уткнулось в плечо, полное доверия и детской беззаботности. Таня крепко прижала Вививилку к себе, одна ее рука ласково гладила его взъерошенные волосы, смахивая невидимые пылинки, а другая легонько похлопывала по спине, будто проверяя, весь ли он здесь, не растерял ли чего по дороге. Она что-то прошептала ему на ухо, от чего он рассмеялся, и смех прозвучал особенно громко в вечерней тишине, разносясь по двору. Затем ее взгляд поднялся и упал на Лололошку, который все еще стоял у калитки, рука медленно отпускала шершавую древесину. Улыбка на лице матери не исчезла полностью, но исказилась, стала напряженной, глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. Она не отпускала Вививилку, но ее объятия стали менее естественными, более формальными, а пальцы, только что ласково перебирающие волосы младшего сына, замерли. Лололошка медленно двинулся вперед, шаг по земле был почти бесшумным после громкого топота брата. Голубой прошел несколько метров, отделявших от крыльца, и остановился, не решаясь подняться. Шарф, болтающийся на шее, казался сейчас особенно ярким и неуместным в этом дворе, полном простых и понятных вещей. Пальцы снова потянулись к очкам, но он остановил себя, опустив руку вдоль тела, ладонью к бедру. Таня наконец отпустила Вививилку, который тут же схватил свой аксессуар и помчался в дом, крича что-то о еде. Мать спустилась на одну ступеньку, фартук колыхнулся, и она скрестила руки на груди, взгляд ее скользнул по Лололошке с ног до головы, задерживаясь на странном голубом шарфе, на очках, на задумчивом выражении лица. —Опять где-то шлялся со своими... мыслями? — произнесла она, и в голосе прозвучала не столько злость, сколько усталое раздражение, смешанное с непонятной ей самой тревогой. Она не ждала ответа, развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью чуть громче, чем это было необходимо. Лололошка остался стоять во дворе один, в наступающих сумерках, и только легкий вечерний ветерок шевелил концы его шарфа, словно пытаясь утешить.