Часть 6 (дополнительная)

      Мир размыт, словно картину, написанную маслом, залили водой. Ничего не видно, лишь смутные пятна света и тени. Слышно только оглушающее, монотонное гудение, заполнившее собой всё пространство, от которого звенит в ушах и ноет голова. Но вдруг резкий толчок, будто мир выдернули из-под ног, и я с глухим стуком падаю на холодный каменный пол. Больно. Зрение ещё несколько секунд отказывалось приходить в норму, перед глазами плясали радужные круги, но вскоре мир наконец проступил из пелены.       Осмотревшись, я увидела свою лабораторию — знакомые стены, увешанные схемами, массивные столы, заваленные приборами, и тусклый свет голографических проекторов. Но тут, кроме меня, ни души. Хотя не удивительно, про неё знает только Билдермен, а он сейчас на работе, за тысячи миль отсюда.       Встав с пола, я инстинктивно хотела отряхнуть бедро, но тут заметила, что моё тело какое-то... Не такое. Оно было бесцветным и полупрозрачным, словно соткано из дыма и тумана. Сквозь ладонь я ясно видела текстуру каменного пола. Это не нормально. Такого не должно же быть. Сердце, которого я уже не чувствовала, упало куда-то в пустоту.       Резко повернувшись к капсуле, я заглянула в окошко. Там лежало моё тело... Вот чёрт. Всё пошло не по плану. Вместо того, что бы поменяться сознаниями с другой Брайт, моё сознание, или даже возможно душа, вышла из тела.        Я судорожно взялась за массивную ручку капсулы и потянула, желая её открыть. Только вот проблема — моя рука прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления. Хотя это даже логично, раз сейчас у меня нет физического тела. Но я всё равно попробовала ещё раз, уже с невероятным усилием и концентрацией, впиваясь взглядом в металл. В фильмах призраки и духи могли взаимодействовать с материальными вещами. Может, если хорошо сконцентрироваться, то тоже получится? Но нет, не вышло. Рука снова бессильно соскользнула, не оставив и царапины.       Вздохнув от досады, я развернулась и направилась к столу с чертежами. Если не вышло то, что я задумывала, значит где-то была ошибка. Но перепроверив формулы и схемы несколько раз, я ничего не нашла. Абсолютно ничего. Расчёты были безупречны. И как это исправить и вернуться в своё тело, я тоже не знала. Ох... Сколько же проблем я создала своей самонадеянностью.       Но тут я кое-что вспомнила. Джон. Он же будет очень сильно волноваться, если меня не окажется дома к вечеру. Только как я к нему приду? Да и сможет ли он меня увидеть? Было бы прекрасно, если бы я могла взаимодействовать хоть как-то с живыми существами. Но это маловероятно, раз я даже с вещами не могу управиться.        Поразмышляв некоторое время, я решила, что попытка не пытка, и направилась к выходу. Дверь лаборатории была массивной, стальной. Я закрыла глаза и шагнула вперед — и легко прошла сквозь нее, ощутив лишь легкое, почти невесомое сопротивление, словно проходя сквозь струю холодной воды. Хотя в капсулу я не могла сделать так же. Странно, но зацикливаться на этом не хотелось.       Поднялась по бетонной лестнице и вышла в длинный, пустынный коридор особняка. Быстрыми, парящими шагами я направлялась к главному выходу. Но дойдя до большой центральной дубовой двери с резными узорами, я... не смогла выйти. Буквально уперлась в невидимую, упругую преграду. Такое чувство, что тут был невидимый барьер, который не хотел меня выпускать, как будто я была привязана невидимой цепью к этому месту. Вот же чёрт.       Я сделала ещё несколько попыток, упираясь призрачными ладонями в пустоту, но всё безуспешно. Меня продолжало мягко, но неумолимо отталкивать. И что теперь делать? Выйти я не могу. Трогать вещи не могу. Людей ждать долго, да и маловероятно, что я смогу с ними контактировать. Эх, придётся что-нибудь придумать, либо же ждать. А пока пойду обратно в лабораторию, пытаться разобраться с чертежами и попытаться придумать, как вернуться в тело.

---

       Я сидела на диване и читала книгу. Прошла уже неделя. Или две. А возможно и месяц. Я не могу точно определить. Спать мне не нужно, а со счёта, сколько раз солнце заходило за горизонт, я сбилась.       За то время, что прошло я смогла научиться трогать мелкие предметы. Теперь хотя бы заняться чтением могу, а не бездумно валяться в трансе, глядя в потолок. Но к более массивным вещам, к той же двери, я даже прикоснуться не могла. Точно не знаю, с чем это связано, но у меня есть предположение, что из-за отсутствия физического тела я должна вкладывать в контакт с вещью какую-то внутреннюю энергию, а она не бесконечная.       Подтверждение этой теории — тот факт, что я устаю после удержания мелких вещей. Сначала я книгу больше 5 минут не могла держать, она просто выскальзывала из моих дрожащих, полупрозрачных пальцев. Зато сейчас уже могу нормально читать целыми главами. Маленькая победа.        И это не всё. За это время в особняк достаточно много раз приходили группы людей. Причём каждые несколько дней они менялись. Как я поняла по их виду и обрывкам разговоров, это были полицейские, обыскивающие помещение.       Сейчас снова подобная группа ходит по дому. Лиц я уже давно перестала запоминать, так что не могу точно сказать, новые это или нет. Но кое кто всё же привлёк моё внимание.

Джон.

      Как давно я его не видела. Уже успела даже подзабыть, как он выглядит, но сейчас каждый его уголок, каждая черта проявились с пугающей четкостью. Но то, что я точно могла подметить — его ужасный, потрёпанный вид.       Он медленно, неровными, шаркающими шагами шёл по комнатам, словно нес на плеча невидимый груз. Под глазами — тёмные, глубокие мешки, волосы растрёпаны и жирны, а одежда — помятая рубашка и джинсы — давно надо было бы поменять. Джон выглядел сейчас как ходячий зомби, выжатый и опустошённый. Я никогда не видела его в таком состоянии...       Джон всегда был весёлым, неунывающим солнышком. Никогда не показывал грусти, не злился по-настоящему. Он предпочитал отшучиваться и превращать любые негативные эмоции в повод для дурацкой шутки. И я видела только пару раз, как Джон плачет, но даже тогда слёзы были тихими и быстро высыхали. Вот только на следующий день он об этом будто забывал. Снова ходил с улыбкой от уха до уха, заряжая всех вокруг своим дурашливым оптимизмом.       Я отложила книгу, и она с лёгким шорохом упокоилась на бархатной обивке дивана. Я пошла следом за ним, бесшумно скользя над паркетом. Пусть он меня не видит, но я хотела хотя бы побыть рядом. Почувствовать снова его присутствие, уловить знакомый запах его одеколона, который теперь был для меня недосягаем.        И вот мы вдвоём, я и Джон, идём по коридорам, наши шаги — его тяжёлые и мои беззвучные — отдаются в такт в моей душе. Поднимаемся по лестнице, и я замечаю, как он опирается на перила, будто ему не хватает сил. Подходим к двери моей комнаты. Джон на несколько секунд замирает у двери, его рука с белыми костяшками пальцев сжимает ручку, но не поворачивает её. Он не решается войти. Я не представляю, какая сейчас у него внутри борьба. Как бы я ни старалась, не могу представить всю ту боль, что он сейчас испытывает. Не могу представить, как ему пусто и страшно.        Через несколько минут, собравшись с силами, Джон всё же заходит. Воздух в комнате неподвижен и пылен.       Джон начинает медленно ходить по комнате, периодически останавливаясь и рассматривая вещи — флакончик духов на туалетном столике, брошенную на спинку кресла кофту, рамку с нашим общим фото. Я хожу следом, как тень, как самое настоящее привидение, которым я и стала.        Я вижу, как он сжимает губы, пытаясь сдержать накатывающие слёзы. Вижу, как дрожит его горло. Вижу все его переживания, написанные на его измождённом лице.

Но я ничем не могу помочь...

Эта мысль жалит больнее всего.

       Джон останавливается у высокого стеллажа с книгами, и тут я вспоминаю, что на одной из верхних полок лежит мой старый, кожаный дневник. Дневник, в который я записывала все последние события, расчёты и чертежи, которые привели меня к этой катастрофе. И у меня созрел план. Маловероятно, что он сработает, но попытаться стоит. Я потянулась, встав на цыпочки, приложила все свои силы, всю свою волю, сконцентрировалась на корешке книги — и скинула его. Дневник с глухим стуком упал Джону прямо на голову.

Прекрасно.

Получилось!

       Джон вздрогнул от неожиданности, потер макушку и наклонился. Он поднял дневник, с недоумением повертел в руках, начал осматривать обложку. И тут... я увидела, как его глаза, потухшие и пустые, загорелись крошечной искоркой. Искрой узнавания, а потом — надежды. Я подарила ему надежду, как и самой себе.       Но тут дверь скрипнула, и в комнату грузно вошли полицейские, прерывая этот хрупкий момент. Один из них, старший по виду, спросил Джона о его находках, но тот, резко спрятав дневник в сумке, быстро и отрывисто ответил, что ничего не нашёл, и стремительно, почти выбежал из помещения. Полицейский недоумённо кивнул вслед уходящему силуэту и тоже вышел, прикрыв за собой дверу.        Я осталась в комнате, всё равно выйти из особняка не могу. Единственное, что я могла — это подплыть к окну, раздвинуть руками плотные шторы и смотреть в след уезжающей машине Джона, пока она не превратилась в точку на горизонте.

---

       Я не знаю, сколько прошло времени. Может, день, или два, а возможно и больше. Но это не главное.

Джон вернулся.

       На этот раз он шёл по дому не как потерянный, а целенаправленно, с каменным лицом, выискивая что-то. Я не понимала, что он ищет. Дневник свой я ему уже отдала, что ещё нужно... И тут меня как молнией ударило. Он искал подвал. Мою секретную лабораторию, в которой я собирала свой злополучный портал.       И это оказалось правдой. Через некоторое время блуждания по зданию он нашёл проход в подвал и начал в него спускаться. Я следовала за ним. Летала рядом, стараясь не упускать из виду черты его лица. Я хотела знать, что он сейчас чувствует и хотя бы примерно предпологать о чём думает. И вот мы дошли до конца лестницы и перед нами предстала железная дверь. Джон несколько секунд смотрел на её, держа ручку и не решаст открыть. Но после этой паузы всё же открыл.       Скрип тяжёлых петель прозвучал как стон. Джон переступил порог и замер, осматривая помещение. Его взгляд скользнул по огромному центральному столу, заваленному чертежами, паяльниками, микросхемами и странными приборами, мерцающими цветными лампочками. Он продолжал осматриваться, и его взгляд, наконец, остановился на одном месте. На главном объекте всего этого хаоса. Портале. А после и на капсуле, стоящей рядом. В капсуле, в котором лежит моё тело.        Мои глаза загорелись надеждой. Я смогу вернуться в тело. Спустя столько времени. Я подошла к капсуле на ровне с Джоном. Мой взгляд переместился с капсулы на лицо Джона. Я видела, как он сомневаться. Как боиться увидеть то, о чём он думает. Что его главный страх сбудется.        Я обняла Джона. Мои руки прошли сквозь него и он скорее всего ничего не почувствовал. Но так хотя бы мне спокойней.       Тяжёлая дверь капсулы с грохотом открылась. Моё тело без опоры сразу начало падать. Но Джон успел его подхватить. Он сел на пол, обнимая меня. Я села рядом.        Я сосредоточилась, начала водить руками над своим телом, пытаться «вселиться» в него, «соединиться» с ним, хоть как-то взаимодействовать, проскользнуть обратно в свою оболочку. Я вкладывала в это всю свою волю, всю свою тоску по физическому миру. Но...

Всё безуспешно.

Бесполезно.

Надежда пропала.

Из меня.

И Джона.

       Джон сидел, обняв моё бездожанное тело, его пальцы впивались в ткань моей одежды. Его спина судорожно вздрагивала. Я могла только сидеть рядом и бессильно смотреть, пытаясь мысленно утешить его. Но всё было бесполезно. Сейчас я — никто. Я — ничто. Лишь наблюдатель, призрак, обречённый смотреть на то, как страдает мой любимый.

Почему всё так?..

Почему?

Почему?

Почему?

Шедлетский

—Нет... Нет-нет-нет. Нет. Это я... Это всё я...

      Я дёрнулась, услышав голос Джона. Хриплый, дрожащий, без капли надежды. Мне стало плохо. Такой родной, велёлый и жизнерадостный Джон стал... Таким. Сейчас небыло слышно ни единой нотки былой жизнерадостности. Только сокрушающая, всепоглощающая вина.

Шедлетский

—Я мог остановить её! Я должен был быть рядом! Я должен был заметить!

      Нет. Ты не должен был. Я сама виновата. Я сама не уследила за рисками, была ослеплена азартом и бросила тебя. Виновата тут только я. Не ты, не Билдермен, не кто-либо другой. Только я.       Я наблюдала, как Джон, словно робот на разряженных батарейках, медленно поднялся и с невероятной, бережной аккуратностью отнёс и положил моё тело обратно в холодную колбу капсулы. Дверь с громким скрипящим гулом захлопнулась. Этот звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину в этом холодном и безжизненном месте.

Шедлетский

—Раз уж я виноват в её смерти... Я буду искупать это. Снова и снова. Я буду в замен убивать себя раз за разом. Пусть я буду страдать до тех пор, пока не умру окончательно. Это будет моей карой.

      Шептал он, стоя напротив капсулы и опустив голову в пол. Меня всю передёрнуло от этих ужасных, безумных слов. Холодный ужас сковал меня.

Нет....

Джон....

       Я снова пыталась обнять его, прикоснуться, прижать его покрепче к себе, успокоить и прокричать, что всё хорошо, что это не его вина. Но каждый раз мои руки проходили сквозь его тело, а слова терялись в мертвой тишине подвала, в пустоте, что отделяла нас. Пустоте, которую я не могла пересечь.

Бездарьность.

Даже любимому помочь не могу.

      Джон развернулся, подошёл к столу и с силой швырнул на него свою потрёпанную сумку. Оттуда с глухим стуком что-то выпало. Вещь кислотно-зелёного цвета. Корона? По крайней мере это единственное, что мне пришло в голову.

Шедлетский

—Ты же предлагал мне помощь? Силу? Так дай же мне её! Дай мне силу, чтобы я мог убивать! Других версий себя! Более слабых. Более глупых. Тех, кто тоже её не спас!

       Резко схватив с пола выпавшую корону, Джон сжал её в белой от напряжения руке и начал... кричать на корону? Он уже начал сходит с ума? Но эта мысль сразу же исчезла, вытесненная новым, леденящим ощущением.       Я почувствовала, как от этой проклятой короны исходит странная, чуждая, пугающая аура. Тяжёлая, густая, словно смола. Настолько пугающая, что мне показалось, будто в комнате стало физически холоднее, хотя по сути это было невозможно, так как тела у меня нету.        Очнулась от оцепенения только тогда, когда услышала внезапно пронзивший тишину стук — Джон с силой швырнул корону об стену. Я быстро подошла к Джону, но тот начал лехорадочно ходить по комнате и сгребать попавшиеся под руку чертежи. Бумагу за бумагой он брал и внимательно, с безумным блеском в глазах, рассматривал, после со всей силы швырял на стол, так что бумага мялась и рвалась.       Он так метался минуту за минутой, час за часом, бормоча что-то себе под нос. В итоге, взяв один из чертежей, Джон подошёл к порталу. Он начал сверяться с бумагой, тыкать на сенсорные кнопки панели управления, перемещать рычаги и регуляторы. Внимательно, не пропуская ничего, ни малейшей детали, с концентрацией безумного гения. И в итоге, с нарастающим гулом, портал заработал. За его стеклом заклубился радужный вихрь, завывая и посылая сполохи энергии по стенам.        Я смотрела на это с расстояния в несколько шагов, не решаясь подойти ближе. И увидев устрашающую, нечеловеческую ухмылку, исказившую знакомое лицо Джона, моё призрачное тело затряслось. Страх окутал меня. И беспомощность вместе с ней.       Я чуть отшатнулась, когда Джон внезапно рассмеялся. Жутко. Холодно. Без капли надежды. Это был смех обречённого демона.

Шедлетский

—Пусть я вечно буду страдать! Пусть все версии Джона Шедлетского! Все до единого! Будут страдать за то, что не ценили! За то, что сделали больно Брайт! Это будет наша общая участь! Наше проклятие!

       Я стояла в ступоре и смотрела, как Джон поднял корону и с какой-то торжествующей яростью надел её себе на голову. Потом внезапно я рванула с места и подбежала к Джону. Распахнула руки и хотела обнять его, но в этот момент он начал заходить в портал. Нет, нет, нет, нет. Не делай этого. Прошу.        Я не раздумывая пошла за Джоном. Моё фантомное тело, подхваченное неведомой силой, растворилось в ослепительном свете портала вместе с моим любимым, потерянным безумцем.       Теперь моя единственная цель — следовать за ним, сквозь миры и реальности, и найти способ поговорить с ним, остановить его, разорвать этот бесконечный, самоприговорный круговорот страданий, который он для себя избрал.