Глава 1. Холод в стенах

Дом стоял на отшибе деревни, окружённый бескрайними полями, теперь покрытыми хрустящей, искристой коркой снега. Деревянные ставни были наполовину сорваны с петель — кто-то пытался укрыться, кто-то, возможно, пытался выбраться. Но теперь всё было тихо. Слишком тихо. Мария сидела у печи, в старом отцовском кресле. Её пальцы судорожно сжимали подол платьица, которое стало ей чуть велико — она исхудала. Дом, что некогда был наполнен смехом и запахом свежей выпечки, теперь казался глухим, будто стены забыли, как звучат человеческие голоса. Родных больше не было. Они ушли — слишком быстро, слишком рано. Грохот мотора прорезал тишину. Машина. Немецкая. Снова. Она не встала. Не пошла к окну. Не взяла нож, спрятанный за иконой — она уже не боялась. Просто закрыла глаза. Что ещё могли у неё забрать? Дверь распахнулась без стука. В проёме появился он. Высокий, как скала. Выправка — безупречная. На сером плаще — знак чёрного орла. Перчатки — чёрные, как сажа. Холодный ветер влетел в дом вместе с ним. Он огляделся — быстро, цепко, как охотник. Его взгляд скользнул по ней, остановился, задержался. — Фрау, — сказал он по-немецки, и сразу поправился на медленном, чётком русском: — Здесь теперь живу я. Она не ответила. Просто посмотрела на него. Глаза — синие, как лёд в январе. В них не было ни ярости, ни презрения — лишь привычка приказывать и убивать. Он был как сталь. Никакого человека — только форма. — Ваших… больше нет? — спросил он после паузы. Она кивнула. Он кивнул в ответ. Ни соболезнований, ни удивления. — Меня зовут Гюнтер фон Рёмер, — коротко представился он. — Вам не стоит создавать проблем. Он прошёл внутрь, стянул перчатки, снял плащ и аккуратно повесил его на гвоздь, как будто это был не чей-то дом, а уже его. Она смотрела. Он двигался с точностью, почти театральной. Но в этом была не игра, а натренированная хищная выучка. Не человек — машина войны. Мария не знала, зачем он здесь. Может, задание. Может, просто укрытие. Но что-то в нём выбивалось из привычной картины врага. Как будто он… не сразу хотел разрушить. А он встал у окна, скрестив руки за спиной, и тихо произнёс: — Здесь холодно. Сделайте так, чтобы было тепло. Мария медленно поднялась. Ни слова. Ни звука. Лишь сухой шелест ткани, когда она накинула платок на плечи и подошла к печи. Он не смотрел на неё, но чувствовал каждое её движение, будто его внимание зацепилось за неё крюком и не отпускало. Пламя разгорается быстро, если знаешь, как с ним обращаться. А она знала. Огонь послушно треснул в печи, зашептал. В комнате стало теплее, но не уютнее. Напряжение между ними обволакивало стены, как дым. — Вы давно одна? — Голос его звучал мягче, но в нём всё ещё звенела привычка отдавать приказы. — С весны, — просто сказала она, не оборачиваясь. Он молчал. Из окна было видно поле и заледеневшие деревья. Красиво. Безжизненно. Как он сам. Но в этой девушке, сгорбленной у огня, была жизнь. Настоящая. Нежелательная. Неуместная в его мире. Гюнтер отвернулся от окна и шагнул к ней. Он остановился за её спиной, так близко, что чувствовал, как колышется воздух от её дыхания. Ему хотелось коснуться — просто, чтобы проверить, настоящая ли она. Он не знал, откуда это чувство. Слишком человеческое. Слишком слабое. — Вам не следует забывать, что вы теперь живёте не одна, — сказал он негромко. — Я не терплю непослушания. Она повернулась, подняв взгляд. Ни страха. Ни покорности. Только усталость. И какая-то странная, опасная для него тихая решимость. Он не привык к такому взгляду. Все, кто смотрели на него — боялись. Трепетали. А эта — смотрела как будто сквозь него. И всё же… В её лице, в бледности кожи, в линии шеи — было нечто чистое, почти святое. В другой жизни она бы могла быть на фреске. Или в молитве. Но не здесь. Не в его реальности. — Ты — моя, — вдруг сказал он по-немецки, глухо, сдавленно. И сразу замолчал, будто эти слова вырвались сами. Она не поняла. Или сделала вид. Но он знал — услышала. И, как бы ни старалась сохранить безразличие, её пальцы дрогнули, когда она поправила платок. Он заметил. Он замечал в ней всё. Гюнтер подошёл к столу, снял кобуру с пистолетом и положил на край. Его жест был красноречив: здесь он власть. Он закон. Он смерть. Но в его холодных глазах, когда он вновь посмотрел на неё, уже горело что-то другое. Желание — сдержанное, жёсткое, опасное. И притяжение. Как к святыне, которую не имеешь права касаться — но уже не можешь не считать своей.