Глава 2. Кожа и перчатки

Мария старалась не дышать. Он сидел у стола, листал папки с приказами, привезённые с собой. Чашка чая остывала рядом — он не притронулся. Его глаза снова и снова поднимались на неё, будто каждый взгляд — контроль, проверка, утверждение: она здесь, она — его. Он не сказал ей уйти. Но она не могла уйти. Даже когда закончила с печью, даже когда руки были свободны. Она просто стояла у стены, и воздух между ними был тяжёл, как перед бурей. Гюнтер снял перчатки. Аккуратно, как хирург. Пальцы — длинные, сильные. И всякий раз, когда он смотрел на неё, в них замирало движение. Он будто бы сдерживал себя. От чего? — Садитесь, — тихо произнёс он наконец, даже не глядя. — Я не люблю, когда женщина стоит. Она подчинилась. Не потому что он сказал, а потому что он мог приказать и хуже. И всё же в его голосе не было злобы. Только… сталь. Чистая, беспримесная. — У вас был кто-то? — спросил он вдруг. Она вскинула брови. — Муж? Жених? Она качнула головой. — Нет. Он кивнул, как будто это было важно. Очень важно. — Хорошо. Это «хорошо» прозвучало почти с удовлетворением. Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он встал, подошёл к ней. Не спеша. Как охотник к раненой лани. Встал прямо перед ней. Дышал ровно. Смотрел пристально. — Вы боитесь меня, фройлян? Она взглянула ему прямо в глаза. И соврала. — Нет. Он усмехнулся. Уголки губ едва тронула тень эмоции. Может, это было веселье. А может — раздражение. — Зря, — произнёс он тихо. И вдруг — без предупреждения — взял её за подбородок. Кожа его рук была холодной, но прикосновение — не грубое. Странно бережное, будто он касался не человека, а фарфора. Он повернул её лицо к свету, будто рассматривал. — У вас лицо ангела, — сказал он по-немецки. Медленно. Почти с благоговением. — Чистого, нетронутого. И никто не прикасался к вам… кроме войны. Она выдернула лицо, но не сделала ни шага назад. Он это оценил. Он любил силу. Но любил её в рамках. Подчинённую. Тихую. — Я не трону вас… пока, — добавил он уже по-русски. — Но вы должны понять: вы — теперь моя. Не как солдат. Не как палач. А как мужчина, который забирает то, что считает своим. Он отступил. На шаг. Отошёл к стене. Взял пистолет. Вставил в кобуру. — Вам разрешено ходить по дому. Но не выходите во двор. Приказ не мой — командование не должно видеть вас. Если кто-то из моих людей обратится к вам — молчите. Если тронет — скажите мне. Я убью его. Эти слова он произнёс без эмоций. Просто как факт. Как прогноз погоды. — И ещё. — Он обернулся. — Если вы попытаетесь сбежать — я сам выстрелю. Но не сразу. В его взгляде снова сверкнуло что-то нечеловеческое. Как будто внутри него боролись два человека — тот, кто давал приказы убивать, и тот, кто не мог оторвать взгляд от её дрожащих ресниц. Он ушёл в другую комнату. Но его запах остался. Его голос остался в стенах. Его власть — как плёнка на коже. А она осталась сидеть. Неподвижная. Вся её жизнь снова принадлежала кому-то. Но впервые за долгое время в груди билось не только страхом. Там было что-то другое. Огонь. Пусть даже чужой. Но тёплый. Мария стояла у печи, не решаясь развернуться, даже когда шаги за стеной стихли. Потом — снова. Он вернулся. Уже без кителя, в чёрной рубашке, с выправкой, будто всё ещё стоит перед строем. На поясе серебряно сверкала пряжка с надписью: „Gott mit uns“. Она узнала это. «С нами Бог». Горькая ирония. Он подошёл ближе. Тихо. Почти неслышно. Глянул на еду на столе — хлеб, вода. Простой крестьянский остаток жизни. — Ich habe Hunger, — сказал он. И, чуть помедлив: — Я голоден. Она не ответила, только поставила перед ним кружку и молча села у стены, подальше. Он ел медленно. Очень медленно. Как будто в этом тоже был контроль — над собой, над ситуацией, над ней. Внезапно он отложил хлеб и поднял на неё взгляд. — Ты знаешь, почему я здесь? Она чуть нахмурилась, не уверена, поняла ли. Он не стал повторять. Только добавил спокойно: — Мне приказано было зачистить деревню. Всех. Она знала. Она помнила крики. Помнила выстрелы. — Но ты осталась, — произнёс он почти хрипло. — И я позволил тебе остаться. Мария не шевелилась. Только крепче сжала руки на коленях. Он поднялся из-за стола. Обошёл её, медленно, по кругу, как волк вокруг застывшего оленя. Она чувствовала взгляд на себе. Осязаемый, тяжёлый. — Ты молчаливая, — сказал он, — и чистая. И глупая настолько, что даже не боишься по-настоящему. Он встал рядом. Его тень накрыла её с головой. Пальцы — холодные, точные — едва коснулись её подбородка. Он заставил её поднять голову. — Но я вижу. Вижу в тебе свет. И этот свет теперь мой. Она дёрнулась, но он не держал. Отступил сам. В этом было что-то ещё страшнее, чем если бы он навязал силу — он мог, но не сделал. Он ждал. И это ожидание было пыткой. Он снова застегнул ремень, поправил рубашку. Всё — будто репетиция перед чем-то большим. Потом подошёл к двери и, уже не глядя на неё, бросил: — Не выходи из дома. Не разговаривай с солдатами. Если кто-то к тебе подойдёт — скажи мне. Я убью. И ушёл. Мария осталась в тишине. Только треск дров в печи. Только пустое кресло, где он сидел. Только ужасное, липкое ощущение, что она — больше не просто жительница этого дома. Она — его решение. Его слабость. Его собственность. Он вернулся через полчаса. Без предупреждения. Просто открыл дверь и вошёл — как в свою комнату. Как в свой дом. И, по сути, так и было. Мария сидела у стола, спина прямая. Она даже не вздрогнула. Только посмотрела на него краем глаза — достаточно, чтобы показать: она не сломалась. Пока. Он закрыл за собой дверь. Медленно снял перчатки. Потом — китель. Ровными движениями повесил его на гвоздь. Всё — как ритуал. Как будто каждая деталь должна была показать: здесь правит порядок. Его порядок. — Сегодня ты будешь спать не в своей комнате, — спокойно бросил он. Она повернулась к нему. Не резко. Но в глазах — вопрос. И даже лёгкий вызов. Он это заметил. И это ему… понравилось. Он подошёл. Близко. До такой степени, что она почувствовала, как в ноздри ударил запах табака, кожи и чего-то железного. — Ты спишь здесь, — он указал на узкий диван у стены, у камина. — На виду. — Почему? — спросила она, тихо, но чётко. Он склонил голову. И в голосе зазвенело сталью: — Потому что я сказал. Он не повысил тон. Но в каждом слове — хлёст. Его нельзя было не слушать. Он не угрожал — он сообщал, как сводку с фронта. Мария стояла молча. А он смотрел на неё, задержав взгляд. Долго. Как будто сам удивлялся, что ещё не взял, не сломал, не раздавил. Но что-то останавливало. Он поднял руку. Положил ладонь ей на щеку. Не грубо. Но властно. Его пальцы чуть дрогнули. Он почувствовал её дыхание. Тепло. Живое. Такое хрупкое. Но его. — Ты должна понять главное: Я — не твой враг. Я — твоя судьба. Он провёл пальцем по её скуле, как будто читал по коже. А потом — тихо: — Ich töte für dich. Ich verbrenne Städte. Aber wenn ты уйдёшь от меня… — он сделал паузу, — я превращу весь этот мир в пепел. Она смотрела на него. Ни слова. Но и не шагнула назад. — Так вот, kleine Maria. С сегодняшнего дня ты спишь там. Чтобы я видел тебя. Чтобы ты помнила, кому принадлежишь. Он повернулся к камину. Взял полено. Подбросил в огонь. Оранжевый свет вспыхнул, отразившись в его глазах. — Я не дотрагиваюсь до тебя не потому, что не хочу. А потому, что жду, когда сама подойдёшь. На коленях… или по любви — не имеет значения. Конец будет один. Он сел в кресло. Скрестил ноги. Спокойный. Как зверь после охоты. Но взгляд его горел. — Ложись. Мария пошла к дивану. Медленно. Не оборачиваясь. Он наблюдал. До последнего движения. До того, как она укрылась. До того, как закрыла глаза.