Глава 3. Красные руки

Дверь распахнулась резко, ударив о стену. Мария вздрогнула — так громко в доме не было со дня зачистки. Гюнтер вошёл, тяжело дыша. На кителе — пятна грязи. На руках — кровь. Свежая, густая, тёмно-красная. Он закрыл дверь ногой и бросил на пол перчатки. Его взгляд был острым, как лезвие. Не просто усталость — ярость, едва сдерживаемая. — Bring Wasser, — коротко бросил он. Потом добавил по-русски: — Воду. Немедленно. Мария побежала к ведру, зачерпнула в таз и принесла ему. Он не сел за стол, как обычно. Он встал у камина, молча, будто что-то решал внутри себя. Она поставила таз на табурет. Он подошёл и опустил руки в воду. Вода мгновенно стала розовой. Он не отводил взгляда от Марииного лица. Его глаза были страшными — горящими. — Ты смотришь на кровь? — холодно спросил он. — Да, — тихо ответила она, не опуская глаз. — Я убивал, — сказал он почти спокойно. — Такова моя работа. Мой мир. — Он поднял руку, капли крови скатились по пальцам в воду. — И всё же… когда я возвращаюсь сюда, я хочу, чтобы мои руки были чистыми. — Я… — начала она, но он резко перебил: — Ты. Сотри это. Мария замерла. — Что? — Ты. — Он шагнул ближе, его голос был как приговор. — Это твоя обязанность, wenn du hier lebst. Возьми. Сотри. Он протянул ей ладони. Она медлила, но его взгляд заставил её поднять руки. Вода была горячей от его кожи и липкой от крови. Она провела тряпкой по его пальцам, по запястьям. Движения были осторожными, словно она дотрагивалась до дикого зверя. Он не сводил с неё взгляда. Ни на секунду. — Ты дрожишь? — спросил он, и в голосе было почти довольство. — Нет, — прошептала она, стараясь сдержаться. — Лжёшь. Но мне это нравится. Её пальцы коснулись шрама на его кисти. Он не отдёрнул руку. Наоборот — схватил её запястье, крепко, но не больно. — Ты смываешь мою кровь… и теперь ты часть меня. — Он склонился к ней ближе. Его дыхание было горячим. — Это — как клятва, Мария. Ты понимаешь? Она не ответила. Но сердце билось так сильно, что он, казалось, слышал. Он медленно отпустил её руку, но не отступил. — Du bist meine. (Ты — моя.) Сказал это тихо, как факт. Не обсуждая. Он вдруг взял её ладонь, провёл ею по своему лицу, оставляя тёплую воду и последние следы крови на своей щеке. — Теперь — чисто, — сказал он. — Но я чувствую тепло твоих пальцев. И это хуже крови. Он повернулся к огню, будто сдерживая себя. — Иди спать. Завтра я заберу тебя на двор. Пусть все увидят, что ты — моя. Пусть они попробуют взглянуть на тебя. Я сверну им шеи. Она стояла, всё ещё держа тряпку в руке. Вода в тазу потемнела — от крови, от прикосновений, от чего-то, что теперь не отмоется. Он не оборачивался. Смотрел в огонь. Молчал. Мария не уходила. Она знала: спина — самое уязвимое. Но и он не поворачивался — не потому что доверял, а потому что не боялся. — Завтра, — повторил он, — ты выйдешь со мной. Он говорил ровно. Без эмоций. Но каждое слово — как присяга. — Будешь идти рядом. В платье. Она напряглась. — Зачем? Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, даже красивым. Но в глазах — осталась та же тьма. — Чтобы все видели. Чтобы ни у кого не возникло мысли. Ни у кого из этих собак. Он подошёл ближе. — Они должны знать, что ты под моей защитой. — Или в твоём плену? — спросила она. Голос дрогнул. Он усмехнулся. Темно. — Какая разница? Он провёл пальцем по её щеке. — Ты всё равно не уйдёшь. Мария отвела взгляд. Но он поднял её подбородок. — Смотри на меня, — приказал он. Она подчинилась. — Мне плевать, что ты думаешь обо мне. Я не ищу твоей любви. Я забираю то, что хочу. И я захотел тебя. Не на одну ночь. Не как игрушку. Насовсем. Он отпустил её, шагнул назад. — Сними это платье. Оно в пятнах. — Прямо сейчас? — спросила она, тихо. — Да. Она застыла. Он смотрел. Не с похотью. С вниманием. Будто хирург. Будто смотрит на что-то своё, испачканное войной, и теперь требует очистить. — Я не прикоснусь. Пока ты не попросишь, — добавил он. — И если не попрошу? Он сделал паузу. — Тогда я буду ждать. Пока ты сама не сорвёшь с себя всё. Потому что устала бояться. Потому что устала быть одна. Потому что я — единственный, кто может тебе дать хоть что-то, похожее на силу. И на жизнь. Он подошёл. Взял её ладони. — Ты думаешь, я сломаю тебя. Он склонился ближе. Шепнул ей в ухо: — Но я уже сломался из-за тебя. Он отпустил руки. — Надень что-то чистое. И ложись. Я останусь здесь. — Зачем? Он сел в кресло. Не глядя. — Чтобы никто не забрал у меня то, что уже моё. Он положил пистолет на колени. Спокойно. Без угрозы. Как обещание. Огонь потрескивал. Комната была тёплой. Но внутри неё — холод, тревожный и тихий. А он сидел у огня, будто сторож, которому доверили храм. И храм — это была она.