Темнота — не монстр под кроватью. Это пустота, которая смотрит в ответ.

Детство — это когда ты впервые понимаешь, что ''папочка''может быть не ласковым словом, а приговором, высеченным между твоих дрожащих ног.

Она снова в маленькой комнате. Снова скрип кровати, сценарий всё тот же. Ничего не меняется, только взмах руки заставляет замереть актёров в её самом страшном хоррор-фильме. Её детство. Крутя головой из стороны в сторону, она ищет выход и успешно его находит. Дверь не поддаётся, она оказалась заперта. Чёрт. Дёрнув сильнее, слышится треск дерева, заглушающий детский крик. Всё снова ожило, и будто в бешеном темпе. Крик, удар, плач и снова удар. Звук молнии на джинсах, завязанные руки ремнём, кровавые подтёки на подбородке. «Он» разбил ребёнку нос, заставляя захлёбываться собственной кровью. — Пожалуйста, — судорожно шепчет, дёргая дверную ручку. Мурашки бегут по коже, а глаза начинают слезиться. Дыхание учащается, сердце бьётся в бешеном ритме. Наконец-то дверь поддаётся. Нырнув в темноту, дыхательные пути забивает аромат сырости и старого дома. Картина быстро вырисовывается. Старые кресла, потрёпанный кухонный гарнитур, печь, один стул возле стола, который шатался из-за кривых полов, и одно маленькое окно с решёткой. Единственное, что тут было более-менее в пригодном состоянии, — это диван. Скрипучий, кожаный диван. Тут она провела пять лет своей жизни. Здесь был её конец и начало. — Лоли, встречай папочку, — слышится скрипучий голос, а следом хлопок двери. Всматриваясь в пропитое лицо своего отчима спустя столько лет, Дэлли убеждается, что они совсем не похожи. Когда их «семья» ещё не перешла порог ненормальности. Люди говорили про их схожесть. Говорили что-то про черты лица, вроде про нос, губы. Но Элли похожа на маму. Он тоже так всегда говорил, иногда шептал в бреду её имя; в такие моменты его толчки становились нежнее. Но после, когда пелена сходила, ярость в нём просыпалась с новой силой. В углу сидит девочка, рыжие волосы потускнели, лицо осунулось, руки и ноги напоминали щепки. Кажется, синяки были везде, обрамляя рёбра, руки, бёдра, оставляя отпечатки рук. Но всё-таки он кое-что не трогал — лицо. Лицом он любовался. — Мэллори, ты оглохла? — голос свирепеет, а Мэллори всё больше сжимается в комок. Ей хочется слиться с деревянной стеной, раствориться. «Исчезнуть.» Зажмуривая глаза как можно сильнее, до белых мушек, до боли, но это не спасает. Грубые руки хватают за плечи, рывком поднимают и швыряют на диван. Кожа больно трётся об обнажённую спину, давя на синяки и гематомы. Мэллори хочется плакать, но нельзя. «Он» будет ругаться. — Я же предупреждал тебя, если не будешь слушаться, будет очень плохо, — звяканье пряжки ремня кажется везде, отскакивает от стен и бьёт по барабанным перепонкам. Дэлли не носит ремни. Она их ненавидит. Каждый раз вздрагивает, стоит только услышать, как кто-то расстёгивает или застёгивает гребную пряжку ремня. — Боб? — зовёт, несильно громко, но достаточно, чтобы быть услышанной. Озираясь по сторонам в поисках хоть какого-то намёка на выход или что-то подобное, наткнувшись на сгорбленную фигуру в маленьком зеркале на входной двери, облегчённо выдыхает. Моргнув, всё пропадает, но ей достаточно и этого намёка. Двинувшись в сторону замызганного зеркала, силуэт снова появляется, Эл касается дверной ручки, и снова темнота. Секундная. Теперь она находится в незнакомом месте, больше похожем на чердак, но более обжитом. Боб сидит, ссутулившись в позе лотоса, и перебирает кубик Рубика. Вокруг него какие-то детальки, но Дэлли не разберёт, что это. — А я тебя везде искала, — улыбается, поймав взгляд парня. Деревянный стол с какими-то бумагами, полка тут, полка там. Тут определённо кто-то жил. Диван, закиданный коробками и пледом. Небольшое кресло, посередине пыльный ковёр, на котором и сидел Боб. Можно сказать, что так выглядит среднестатистическая комната на чердаке. Она не знает, как выглядит среднестатистическая детская комната. Только по рассказам сестёр. — Тут довольно уютно, — поджав губы, обводит рукой полукруг, намекая на обстановку. — Ты как? — небольшая улыбка трогает мужские губы, но пальцы нервно дёргаются. — Неплохо, но Нью-Йорк немного превратился в лабиринт из комнат щепетильных моментов, — подходя на шаг ближе, заглядывает на письменный стол. Какие-то записи и, возможно, школьные материалы, учебники сложены аккуратно на полку. — Ты когда-нибудь видел что-то подобное? — проведя пальцами по столешнице, оставляет отпечаток из собранной пыли. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — уткнувшись в собранный кубик Рубика, разбирает его вновь. — Что ты остановишься, — Эл старается говорить как можно мягче. — А, ну это не вот этот я, — подняв взгляд на девушку, неопределённо пожимает плечами. — Это… Это… Это он. Ох, кажется, до неё доходит. — Это мрак, — жалобно смотря перед собой, пытается объяснить девушке. Да, до неё дошло. Они в заднице. В огромной такой и упитанной. — Бывают хорошие дни, понимаешь? Когда я чувствую, что неуязвим. Но часто бывают и плохие дни. Когда я вспоминаю, что ничего… Ничего не имеет значения. Он пытается улыбнуться, выходит хреново. — И ты хочешь сидеть здесь и отдать ему контроль? — нежная улыбка появляется на губах, а голова немного склоняется в бок. С Бобом нужно аккуратно. Он словно запуганный уличный щенок. Не умеет защищаться, но с опаской даёт себя гладить. — Ну, сопротивляться бесполезно, — это звучит обречённо, слишком обречённо. — Хоть нашёл хорошую комнату, — нервно улыбнувшись, качает головой. — Другие намного хуже. — Здесь тихо и спокойно, да? — кивает головой, тяжело вздыхая. Но словно в отместку этим словам снизу доносится шум, голоса, а затем удар. И так несколько раз. Опустив взгляд в щель между досками, пытается что-то разглядеть. — Не обращай внимания, они недолго обычно, — ободряюще улыбнувшись, Боб махнул рукой, словно для него это ничего не значит. Наконец она видит. Она и правда иногда жалеет, что у неё есть такая функция. — Не трогай её, — звучит голос мальчишки, который одет в такую же одежду, что и Боб. — О, щегол осмелел, — звук падающего стула и рычащий голос мужчины. — Боб, замолчи, — теперь женский, шикающий и нервный. — Мам, нет, — протестует, пытаясь защитить. — Наш сын герой. Ты что, в себя поверил? — насмехается, ведь знает, что сильнее ребёнка. — Боб, сядь, — выходит надрывно, последняя попытка. — Ты герой, Бобби? — напол полетели тарелки с недоеденной едой. Бобби. Теперь понятно, почему его так кривило, когда Джон произносил эту вариацию имени. Судорожные возгласы матери, которые не переставая просят сына сесть. Надвигающийся отец и последний гвоздь в крышку гроба, слова матери: — Ты делаешь только хуже, — со злостью и желчью между зубов, от души, от самого сердца. — Всегда делаешь только хуже. Посмотрев на Боба, Эл хочет сказать что-нибудь ободряющее, но не выходит. Сердце тоскливо сжимается при виде этой улыбки, она также улыбалась после прохождения арок в башне. Также тоскливо, вымученно, пытаясь хоть как-то защитить себя от слёз. — Ты не делаешь хуже, — единственное, что пришло на ум, единственное, что смог выговорить язык. Элли всегда было жалко людей, именно поэтому она стала волонтёром, помогала людям с похожей жизненной ситуацией. Она понимала их, именно поэтому не знала, что сказать. Потому что всё, что бы ей не говорили, как бы не подбадривали, те слова не помогали. — Да всё в порядке, — надрывно и совсем неубедительно. Сокращая расстояние между ними, смотря на то, как Боб сдерживает слёзы и не верит, что она и вправду сядет с ним. Видит сомнение в глазах, страх и нескончаемую боль. Она видит в его глазах своё отражение. Присев рядом, на колени, слышит, как хлюпает чужой нос, и смотрит в стремительно наполняющиеся слезами глаза. У Эл сердце предательски сжимается. А Боб отворачивается, сильно зажмуриваясь. — Хочешь знать моё мнение о пустоте внутри? — беря чужую кисть раскрытой ладонью вверх, ведёт пальцами по центру, вырисовывая маленького зайчика. — Нужно делиться этим. Разговаривать и проводить время с людьми, которые готовы тебя выслушать. От этого станет легче, — подув на ладонь, зайчик из золотых нитей отряхивается и скачет в воздухе. — Откуда ты это знаешь? — нос гнусавит, и Боб правда пытается держаться стойко. — Оуу, знаешь, я… только благодаря этому выживаю, — улыбнувшись, а у самой слёзы наворачиваются. — Мэрибель всегда говорит, что всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Ну, знаешь, те самые наставнические цитаты. Боб смотрит неверяще, с крупицами надежды и перемолотого коктейля страданий и страхов. Элли сжимает мужскую ладонь крепче, зайчик рассыпается в песчинки, золотистые, как в сувенирных шарах. — Я обязательно вас познакомлю. Но нам нужно выбраться отсюда, хорошо? Мы найдём выход вместе, — смаргивая слёзы с глаз, закусывает губу изнутри. — Ты пойдёшь со мной? Боб кивает. А Элли по-настоящему улыбается, демонстрируя брекеты и радужные резинки на них. Она чувствует неладное, когда его взгляд смотрит ей за спину и меняется. — Берегись, — Боб кричит и закрывает её от летящей тумбы. Но это не сильно спасает, дерево разлетается в щепки, ощутимо, но, как ни странно, не больно. Отпрянув друг от друга, пытаясь встать, в парня прилетает стул, разваливаясь при ударе. Что за мать твою. Вокруг в хаосе летают вещи, пытаясь их зацепить. Всё превращается в какафонию звуков, и Элли это порядком надоело. — Кто это делает? — нити не хотят слушаться, пролетая сквозь предметы и отказываясь останавливать время. — Кажется, я. Это ни капельки не успокаивает. Пару стульев и ещё какую-то мебель прилетает в спину, бок, в ноги. Но конечной становится штора, что обвязывается вокруг шеи. — Просто постарайся привыкнуть, — задыхаясь, Боб пытается отцепить от себя ткань, — Здесь нет смерти. Только боль становится сильнее. В глазах темнеет, а лёгкие раздирает в болезненном спазме. Звук лезвия, и Элли падает на колени, кашляя и пытаясь вдохнуть. Эйва с Еленой помогают им встать. — И вы тут. Знала, что сделала правильный выбор, с друзьями не ошиблась, — потирая шею, оглядывает всех с самой искренней улыбкой, на которую была только способна. — Вы в порядке? — вспоминая, в каком месте они находятся, и через что пришлось пройти ей. — Я в полном порядке. У меня же образцовое прошлое, — Баки пожимает плечами, улыбаясь. — Но тут правда можно головой поехать, — Джон, кажется, дал самую честную реакцию. — Мы здесь вместе, это главное, — Алексей всегда был оптимистом, в этом Элли не сомневалась. — Спасибо, правда, — Боб неверяще мотает головой, оглядывая всех. — Мы громовержцы, салон электроники Шейна, абы кого не спонсирует, — Эйва пытается шутить, и у неё это получается. — Да не Шейна, — Алексей раздражённо разводит руками. — Ладно, ладно, но как отсюда выбраться? — Джон примирительно машет руками. — Ну, насколько я знаю, здесь просто бесконечные комнаты, — пожимая плечами, Боб словно задумывается. — Стой, ты сказал, что это лучшая комната, а другие намного хуже, так? — Элли переглядывается с Еленой, и им обоим не нравится осознание ситуации. — Да, — Боб кивает и кажется, до него не доходит. — Ну тогда отведи нас в худшую, — Белова утверждает ещё один билет в ад. *** Это лютая мясорубка эмоций. Конченый отец Боба, которому досталось от Джона. Долбаный костюм курицы, где Элли получила по спине от Боба, который был на Мефе. И наконец лаборатория, куда их выкинуло кучей. Поднявшись с тихим шипением, колено болит от неудачного приземления. Элли видит тёмную фигуру, точно такую же, что парит над Нью-Йорком. Значит, это и есть Мрак? — Я здесь уже была, — слышится от Елены. — Здесь всё и началось. Я кочевал по Восточной Азии. Типа искал себя, ну и дурь подешевле. За ними захлопнулась дверь, но Боб смотрел только на него. — Ну и попался мне этот тип, начал рассказывать мне об эксперименте с новым препаратом, — они медленно шли в сторону тени. — Придающем силу. То, о чём я мечтал. Взять и наконец доказать всем, что я не слабак. Что я могу чего-то добиться. — И смотри, что ты породил, — голос потусторонний, одновременно везде, пробирая до мурашек. Мрак медленно поднял голову, но потом быстро спрыгнул с кушетки, направляясь в их сторону. — Самое отвратительное, что это сподвигло тебя усомниться в своём… Ничтожестве, — он был высокомерен. Вместо глаз светились две точки. Жутко. Причём очень. Особенно те застывшие тени на фоне. Елена вышла вперёд, приподняв подбородок. — Мы уходим, — твёрдо, насколько это было возможно в их ситуации. Он усмехнулся. Голова нагнулась немного в бок, и Элли на секунду показалось, что он смотрел на неё. Мурашки пошли по коже, пробирая до костей. — Нет, — секунда, и Елена с Алексеем припечатаны к двери той самой кушеткой. Элли, кажется, перестала дышать. Нити совсем ослабли рядом с Мраком. Словно он их глушил, отрезая её от источника. Баки скрутила лампа, прижав его к полке с медикаментами. Джону проткнуло плечо, приколачивая его к железной поверхности. Эву, как и Баки, прибили какой-то железкой. Элли почувствовала, как трясутся её руки. Обернувшись к Мраку, слёзы наворачиваются на глаза. Ей больно от того, что нити не могут пробиться к ней. Больно от осознания, что она не в состоянии помочь. Грудная клетка сжимается, а руки так и чешутся вмазать по этому самодовольному лицу. Она чувствует кожей, что он насмехается над её беспомощностью. Она хотела высказать ему всё, что о нём думает. Но не успевает и рта открыть, как её заволакивает темнота. Она снова в охотничьем домике. Но что-то не так. Светит солнце, и Мэллори выглядит старше. А ещё её волосы достают практически до пола, закрывая её обнажённое тело. Ей 12. Дэлли хочет рассмеяться, ведь это не кошмар. — Мне стало интересно, что происходит в этом воспоминании. Резко развернувшись, натыкается на Тень. Он снова склонил по-птичьи голову и наблюдает. Возможно, это так упал свет, но Элли кажется, будто она видит очертания лица. Нос, губы, глаза. Тряхнув головой, отгоняет ненужные мысли. Её брови сдвигаются к переносице, а кулаки сжимаются. — Где они? — пытаясь скрыть дрожь в голосе, задирает подбородок. Оказывается, Боб крупного телосложения, Дэлли не замечала этого, он постоянно сутулится и сжимается. А мрак. Мрак распрямляет плечи и стоит с гордо поднятой головой. Одно телосложение, но разное восприятие. Эл с трудом достаёт ему макушкой до подбородка, а то и вовсе ниже. Ей неуютно, она чувствует себя маленькой слабой девчонкой. Источник перекрыт, и ей страшно от неизвестности, на что Тёмный может быть способен. Мрак усмехается и цокает. — Они с моей копией, — обходя её, рассматривает разваливающийся дом. — Так ты ещё и копии умеешь делать, — зажав переносицу между пальцами, жмурится. Что ещё он умеет делать? Пряники с глазурью? Голова начинает болеть от всех этих приключений. — Я талантлив во многом. Самовлюблённый индюк. — Зачем ты здесь? — Не люблю повторяться, но так уж и быть, сделаю исключение. Это воспоминание неоднозначно, — махнув рукой и обводя комнату, пожимает плечами. Смерив его непонимающим взглядом, Элли подвисает. Серьёзно? Неоднозначное? Тишину разрушает хлопок двери. Девочка вздрагивает, подбирая колени к себе, диван противно скрипит от её действия. — Лоли, папочка дома, — он трезвый, значит, будет ещё больнее и дольше. Эл облизывает пересохшие губы и ловит взгляд Тёмного, если это можно так назвать. — Чтож, это моё самое любимое воспоминание, — улыбка растягивает губы, притворная и настолько пропитана ложью, что зубы сводит. — Эти сучьи службы опеки чуть не сдали меня, — звук открывающейся бутылки и противный смешок. — Но знаешь, пара купюр и один звонок смогли всё решить. Мэллори не реагирует, смотрит глазами, как стёклышками, в малюсенькое окно. Она везде, но только не в этой комнате, не на скрипучем кожаном диване. Не рядом с этим монстром. — Я сегодня зол, малышка, — подходя с бутылкой к девочке, хватает Мэллори за копну волос. Она морщится и старается не смотреть в глаза мужчине. Он этого не любит. Все правила и пункты Мэллори вызубрила. А небольшие шпаргалки, что бывают за несоблюдение правил, отпечатались на коже белёсыми рубцами. — Та соседка, кажется, Грэйс, заинтересовалась, где же ты. Пошла в опеку, подняла шум. Но не переживай, ты отсюда никогда не выберешься, — вертя девчачье лицо из стороны в сторону, заливисто смеётся. От чего-то по щеке скатилась слеза. И это была ошибка. Самая страшная ошибка из всех возможных. Он ненавидел слёзы. Мэллори замерла, боясь пошевелиться. Ей страшно. — Опять ты ноешь, грязная сука, — отшвырнув от себя девочку, брезгливо морщится. — Как же ты достала, может, тебя проучить, а? Давай отрежем тебе язык? Или палец? Отчим достаёт из заднего кармана армейских штанов складной ножик. На его губах была улыбка превосходства, он сошёл с ума, причём давно. Мэллори жмётся в обивку дивана, как можно сильнее. Дыхание учащается, а тело бьёт мелкая дрожь, когда ножик появляется в опасной близости с её ртом. — Ну-ка скажи а-а-а, — сжимая щёки пальцами и раскрывая детский рот, практически всовывает нож. — Это моё любимое воспоминание, — Дэлли нетерпеливо сжимает пальцы, ей хочется улыбнуться, что она и делает. Мэллори чувствует, как в ней что-то бурлит. Что-то новое, тёплое и нежное. Что-то что хочет её защитить. Она хочет закричать, чтобы выплеснуть «это» наконец-то наружу. Пальцы рук покалывает вместе с первым нажимом лезвия. Напрягаясь всем телом, в ней кипит ярость. Её так много, что она не может её контролировать, удержать. — Мой день рождения, — слёзы застилают обзор, прикусив губу, Дэлли вымученно улыбается. Момент и тело её персонального демона протыкают нити. Быстро и максимально болезненно, забрызгивая лицо Мэллори кровью. Он падает с глухим звуком, словно лепёшка, тянет её за волосы, роняя рядом. Отец больше не дышит, а Мэллори, хватая тот самый нож, срезает волосы. С ненавистью, с желанием вырвать их с корнями. В этот день был её день рождения. День рождения Дэлли. В тот день, схватив со спинки стула куртку, она впервые за пять лет отперла дверь, ступила на землю и вдохнула свежий воздух. Именно в тот день её нашли хранители. В тот день её нашла Мэрибель. Слышатся хлопки. Скупые аплодисменты. — Браво! — он улыбается, и это выглядит жутко. — Ты доволен? А теперь верни меня к ним, — слёзы так и не стекли по щекам, но улыбка пропала. — Я дам Бобби шанс, так сказать, сделаю небольшую поблажку, но это последний раз. Сделаю тебе маленький подарок за это представление. Я сыт, — Мрак наклоняется, сощурив глаза. Теперь она и правда видит очертания лица. — Спасибо, — шепчет последнее, что удаётся произнести, её снова выбрасывает в темноту. ***** Она появляется в лаборатории, и первое, что видит, как Боб избивает тень, сидя на нём. Его конечности темнеют. Срываясь с места, она крепко обнимает Боба со спины, прижимаясь, вцепляясь пальцами в кофту, шепчет, что она рядом, что всё хорошо. Мрак улыбается. Так же, как улыбался в охотничьем домике. Дэлли чувствует чужие руки, руки Елены, она тоже его обнимает, захватывая и Эл. Так делают все. Сплетаются в спасательный кокон. Их выкидывает на разломанную улицу Нью-Йорка, той кучей, которой они пытались его оттащить. Дэлли впервые обнимала мужчину. Она впервые не почувствовала отвращения.