Глава 2. Улыбка из мрамора

Вечер в дворце опускался тяжёлой бархатной тенью. Воздух был пропитан ароматом пряностей и свежесваренного чая, но даже эти запахи не могли заглушить тревогу, что поселилась в сердце гарема. Из-за тяжёлых дверей покоев медленно вошла новая партия наложниц — тонкие, бледные, словно подтаявший лёд, они шли тихо, будто тени, не смея проронивать ни слова. В их взглядах горел страх — страх чужой земли, чужих правил и невидимой руки судьбы, что сжимала их жизни. Но среди них была одна, что сразу же выделилась. Её звали Амалия. Она была высока и стройна, словно статуя, высеченная из белого мрамора, — лицо без эмоций, холодное, словно лунный свет, падающий на резные колонны дворца. Глаза — темные и глубокие, в них не было ни мольбы, ни страха, ни гнева, ни надежды. Лишь бездонная пустота, в которой, казалось, сквозила вечность. Когда Амалия медленно обвела взглядом служанок, тем казалось, что она раздевает их до самых костей, словно видит насквозь — кто жив, кто мёртв, кто скоро падёт. — Это из Венеции, госпожа, — тихо шептала Гюльбери, молодая камеристка, недавно пришедшая в службу Нурбану. — Молчит с первого дня. Ни слова. Ни шороха. Ни вздоха. Нурбану, сидевшая у окна с чашкой горячего зелёного чая, не поднимала взгляда. Её пальцы едва касались фарфора, а глаза, напротив, были холодны, как лёд в самом сердце зимы. — Пусть молчит, — спокойно произнесла Нурбану. — Посмотрим, кто заговорит первым — она или вы. Когда гарем погрузился в полумрак ночи, и звуки затихли, Амалия не закрывала глаз. Она сидела в самом дальнем углу комнаты, спиной к холодной стене, словно каменная статуя, неподвижная и безмолвная. Её длинные пальцы сжимали край покрывала, а глаза вглядывались в темноту так, будто там скрывались ответы на все тайны. На рассвете старшая служанка Михрие̂ с тревогой обнаружила на подушке одной из наложниц свернутый кусок пергамента. На нём был выцарапан символ — мраморная колонна, обвивающаяся змеиным хвостом. — Это не игра, — сказала она, голос едва дрожал. — Это предупреждение. На совете гарема, куда собралось несколько камеристок и евнухов, послышался шёпот: — Что означает этот знак? — Знак древних семей, — ответила одна из старейших — — тех, кто не прощает и не забывает. Гюльбери, ведомая любопытством и щемящей в груди завистью, стала следить за Амалией. Новая наложница не искала внимания, не плела интриг и не пыталась нравиться — наоборот, она словно проверяла всех на прочность, тихо и безжалостно. На пятый день ей неожиданно разрешили войти в покои Нурбану. — По распоряжению самой Нурбану Султан, — сообщил старший евнух с поклоном, держа перед собой свиток с печатью. — Но она же даже не прошла обучения, — прошептала Гюльбери, тревожно глядя на Амалию. — Молчи, — холодно оборвала её камеристка Сафие, — у нас свои планы. За час до рассвета Амалия появилась в коридоре дворца. На плечах её лежала простыня, из-под которой выступали капли тёмной жидкости — похожей на кровь. Она шла бесшумно, будто тень, и даже свет свечей, отражённый в глазах, не изменял её каменного выражения. На губах едва угадывалась холодная, торжествующая улыбка — та самая улыбка, что могла заморозить кровь в жилах. На следующий день одна из наложниц — тихая, простая девушка из далёкой Сербии — исчезла. Её имя почти забыли, словно она была лишь тенью в этой жизни. Но мальчик-писец Джавит, который носил еду в покои, тихо рассказал: — Я видел… Она бросалась в колодец. И ожерелье её… такое же, как у той новой — с глазами из стекла. Вечером Гюльбери пробралась в покои Нурбану. — Госпожа, зачем вы привели её сюда? — прошептала она, стараясь не выдать волнения. Нурбану, стоя перед зеркалом, не оборачивалась. — Чтобы посмотреть, кто останется, — спокойно ответила она. — Кто сломается первым. В коридорах дворца кто-то тихо подметал осколки разбитой чашки у лестницы. Кто-то выцарапывал новые знаки на холодных каменных стенах. Кто-то впервые увидел ночью, как Амалия тихо смеётся — и этот смех был страшнее любой казни. Конец главы