Глава 3. Дочь той, что не плакала

Хюмашах шла по тенистому арочному переходу Топкапы, сжимая в руке обрывок пергамента с неразборчивым почерком. «Она ждет у источника Садр-эфенди. Приди одна». Слова, брошенные anonymous, жгли ладонь. Ее мать, Михримах, умерла десять лет назад, оставив после себя лишь легенду о женщине, которая не плакала даже в час смерти сына. Но сегодня Хюмашах впервые усомнилась: а знала ли она мать вообще? У источника, среди пожелтевших роз, сидела женщина в черном халате, лицо скрыто глубоким капюшоном. Ее пальцы, обвитые шрамами, медленно теребили четки. — Ты пришла, — голос звучал как скрип ржавых ворот. — Я — Зейнеп. Тень твоей матери. Хюмашах замерла. Тень. Слово, о котором шептались в гареме: те, кто хранил секреты султанш, стираясь из памяти мира. — Говори, — сказала она, стараясь не дрожать. — Что скрывает Михримах? Зейнеп усмехнулась, обнажая потемневшие зубы. — Твоя мать не могла рожать. После первой потери — мальчика, что умер в колыбели — врачи запретили ей даже думать о детях. Но Сулейман потребовал наследницу… Хюмашах похолодела. — Ты лжешь. Я ее дочь. — Да. Но не кровная. Тебя подложили ей в пеленки повитуха и я. Из-за колонн вышла старуха с лицом, изрезанным ожогами, как трещинами на глиняной посуде. Ее руки дрожали, но голос был тверд: — Я смешала масло для ритуала… Оно вырвалось из лампады, когда я кричала, чтобы Михримах не отдавала ребенка. Но она не плакала. Сказала: «Пусть думают, что это моё дитя. Пусть будет сила». Хюмашах вспомнила: мать всегда смотрела на нее так, будто видела чужую душу. — Кто я? — прошептала она. Зейнеп кивнула на мальчика-писца, что молча сидел у стены, выводя буквы на папирусе. На щеке у него пылало родимое пятно в форме полумесяца. — Он знает. Его отец — последний, кто помнит твое имя. Мальчик поднял глаза. В них читался страх. — Вас звали Айше, — выдохнул он. — Вы дочь пленной гречанки. Ваш отец — янычар, погибший в походе. Хюмашах схватилась за стену. Не Михримах. Не принцесса крови. Ее титул, ее право советовать Мураду — всё рушилось. — Зачем вы говорите это сейчас? — Потому что Нурбану знает, — прошипела Зейнеп. — Она уже готовит удар. Ты — слабое звено в ее планах. В покои Нурбану Султан пахло жасмином и страхом. Ее евнух, Хасан-ага, стоял у двери, держа поднос с чашей кофе, но взгляд его был прикован к хозяйке. Нурбану, облаченная в шелка цвета воронова крыла, перечитывала свиток, дрожащими пальцами касаясь строк. — Она узнала, — прошептала она. — Эта девчонка… Глупо было думать, что тайна умрет с Михримах. Хасан молчал. Он помнил, как Нурбану, еще будучи молодой наложницей, клялась Михримах в вечной дружбе. Потом — как плакала, когда та отказалась поддержать Селима против Сулеймана. Теперь на ее лице читалась не жалость, а расчет. — Султан Мурад колеблется, — продолжила Нурбану. — Он все еще слушает Хюмашах… Но если двор узнает, что она — ничто… — Вы рискуете, госпожа, — тихо сказал Хасан. — Мурад любит ее как сестру. — Любовь? — Нурбану резко встала. — Любовь не правит империей! Мурад слаб, а эта Айше — его опора. Убрать ее — значит сломать его. И тогда… — она приблизилась к окну, где вдалеке виднелась терраса, где Мурад III, ее сын, бродил в одиночестве, — он станет моим. Хасан опустил голову. Он знал: для Нурбану нет ничего святого. Ни дружба, ни сыновья. Только власть. Мурад стоял у пруда, наблюдая, как золотые рыбки рвутся к поверхности. Его плечи сгорбились под тяжестью тюрбана, слишком тяжелого для его хрупкой шеи. — Отец говорил, что вода отражает душу, — вдруг произнес он, не оборачиваясь. — Но я вижу лишь пустоту. Хюмашах замерла за его спиной. Она пришла сюда, чтобы рассказать ему правду. Но теперь… Он выглядел таким одиноким. — Может, вы смотрите не туда, — тихо ответила она. Мурад вздрогнул, узнав ее голос. — Ты… Ты знаешь, что Нурбану требует от меня отослать тебя в провинцию? Говорит, что твои советы «отравляют разум султана». — Она права, — Хюмашах опустилась на колени. — Я не достойна стоять рядом с вами. Мурад резко обернулся: — Что? Ты же моя сестра! — Нет. — Она подняла лицо, и впервые за годы позволила слезам капать на камни. — Я — Айше. Дочь nobody. Меня подменили… Мурад молчал. В его глазах мелькнуло облегчение. — Значит, я не одинок, — прошептал он. — Все эти годы я думал, что лишь я не достоин трона. А ты… Ты тоже вынуждена была притворяться. Хюмашах замерла. Она ожидала гнева, презрения. Но Мурад протянул руку: — Ты всегда была моей сестрой. Кровь не важна. Той ночью Нурбану вызвала Хасана. — Сделай так, чтобы эти слухи стали достоянием двора, — приказала она. — Пусть даже Мурад поверит в их правдивость… Евнух колебался. — А если он защитит ее? — Тогда он перестанет быть моим сыном, — Нурбану улыбнулась, но в глазах стояла пустота. — А я научу его быть султаном. Даже через боль. Хасан кивнул, пряча дрожь в руках. Он знал: Нурбану не простит слабости. Но впервые задумался — а стоит ли сила такой ценой? Хюмашах стояла на балконе, глядя на луну. Рядом лежал свернутый свиток — письмо от Зейнеп. «Беги. Пока не поздно». Но она не могла. Здесь, среди лжи и предательств, она обрела семью. Даже если ее имя — ложь, ее место здесь — правда. Из темноты вышел мальчик-писец. В руках он держал новый пергамент. — Это для вас, — прошептал он. — От отца. На папирусе чернел силуэт полумесяца и слова: «Ваша мать-гречанка жива. Она ждет». Хюмашах сжала письмо. Теперь у нее было два прошлых и два будущих. Но выбор оставался один: бороться. Потому что дочь женщины, что не плакала, не имела права сдаваться. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…