продолжение секса

Металл скрипнул, когда дверь в камеру отворилась. Цербер вошёл — массивный, весь в чёрном, тяжёлые сапоги глухо били по бетону. Глаза — как раскалённые угли. Хищник. Привык брать, ломать и подчинять. Кисаин не поднял взгляда. Его руки были скованы цепями, шею сжимал тонкий ошейник — явно декоративный, но странно унизительный. Он знал: это не просто арест. Это игра. И в этой игре Цербер не оставляет никому права на дыхание. — Ну что, мурлыка, — голос Цербера был низкий, почти ленивый, но в нём слышался металл. — Будешь царапаться? Или сразу под животиком прогнёшься? Кисаин хмыкнул, не отвечая. Он выглядел как безобидная игрушка: порванная майка, колени в пыли, волосы слиплись на виске. Но внутри — упрямая искра. Он не из тех, кто сразу ложится на спину. Цербер подошёл ближе. Рука легла на цепь, потянула — и Кисаин оказался у его ног, на коленях. Тело дрогнуло, но он не сдался. Он не отводил взгляда. Даже сейчас. Цербер подошёл совсем близко, навис сверху. Он небрежно схватил Кисаина за волосы, не отодвигая голову, лишь заставляя запрокинуть лицо, и зашипел: — Смотри на меня, милый Он наклонился, пристально рассматривая лицо, будто выбирал. Кисаин не сопротивлялся. Он просто смотрел в ответ. В его взгляде плескалась ярость, но ещё больше усталости. Это лицо было соткано из противоречий. Пальцами Цербер скользнул по мягким щекам — почти нежно, но так властно, что стало неприятно. Кисаин поджал губы, подавив в себе желание отстраниться. Цербер заметил это, и уголок его рта дёрнулся в едва заметной усмешке. Он медленно провёл большим пальцем по губам Кисаина. Тот замер. Цербер едва ощутимо надавил, заставляя его открыть рот. Кисаин послушался. Он не сопротивлялся, хоть внутри у него все кипело. Теперь пальцы скользнули внутрь, надавливая на язык. Цербер рассматривал его лицо, будто оценивая свою добычу.Кисаин прикусил губу, чтобы подавить в себе желание рыкнуть. Цербер чуть сильнее вдавил палец ему в под язык. Он почти игрался, растягивал момент.Цербер усмехнулся. Он видел, как Кисаин противится, несмотря ни на что. Это делало всё только интереснее. Он всё ещё держал его за волосы, заставляя запрокидывать голову, будто подставляя под удар. — Скоро ты поймёшь: сопротивляться бесполезно. И его пальцы скользнули глубже. Кисаин подавил в себе желание закашлять. Он старался держать себя ровно, не реагируя. Цербер смотрел ему прямо в глаза, будто надеялся поймать в них страх или каплю страдания. Но увидел лишь упрямство. Он хмыкнул, чуть сильнее сжимая хватку. Теперь пальцы уже почти касались горла Кисаина. Кисаин подавил очередной кашель. Горло сдавливало, он едва дышал. Но взгляд оставался стальным, только губы слегка дрогнули. Он старался игнорировать пальцы, заполнявшие рот, и не думать о том, как выглядит со стороны. Цербер наклонил голову, рассматривая его. Он будто наслаждался этой картиной — Кисаин на коленях, запрокинув голову, с пальцами в рту… Цербер не дал Кисаину ни секунды, просто рванул его к себе, и спина того ударилась о стену. Горячее дыхание смешалось с его собственным, губы Цербера скользнули по шее, задерживаясь на мгновения, от которых у Кисаина перехватывало горло. Он попытался вывернуться, но сильные руки упёрлись в его бёдра, прижимая к холодному бетону так, что невозможно было пошевелиться. — Сопротивляйся, — шепнул Цербер, — мне так даже интереснее) Кисаин резко втянул воздух, когда Цербер прижался ближе, оставляя едва ощутимые, но слишком властные движения, от которых по телу бежала дрожь. — Моё, — произнёс он тихо, но так, что Кисаин почувствовал этот голос в каждой клетке. Тот стиснул зубы, не желая поддаваться, но пальцы на его бёдрах и тепло чужого тела ломали остатки контроля. В следующий миг, Кисаин оказался без одежды под старшим. Так появились церберятки и кисаинятки! Сказке конец. Кисаин лежал на спине, хватая воздух ртом и не сводя взгляд с Цербера. Тот навис сверху, удерживая запястья над его головой. Теперь Кисаин выглядел совсем беспомощным, несмотря на упрямый взгляд. Цербер склонил голову, рассматривая каждую деталь тела лежащего перед ним человека. Шея, ключицы, грудь, живот… он не торопился, словно хотел запомнить момент до мельчайших подробностей.