Глава 1.

Глава первая: Ну здравствуй, Малек

Одри родилась под знаком «Очищения». Это значило, что ее первым криком встретили не улыбки, а сосредоточенные лица Старейшин, внимательно вглядывающихся в черты младенца, ища признаки «скверны». Секта «Свидетелей Истинного Света» жила за высокими каменными стенами, отгородившись от «погибшего мира» не только физически, но и стеной страха и абсолютного подчинения. Детство Одри было выжжено солнцем послушания и оледенено безразличием. Ее мир состоял из серых хижин, гулкого молитвенного дома с его вечно пахнущим ладаном и страхом бескрайнего, но запретного леса за воротами. Жестокость здесь не была театральной; она была будничной, вплетенной в ткань повседневности, как грубая нить в холщовой рубахе. * **Голод как наказание:** За малейшую провинность – не ту интонацию в молитве, замеченную улыбку в постный день, неубранную вовремя солому – следовало лишение еды. Не на день. На два, а то и три. Одри научилась распознавать съедобные сорняки у задней стены склада и пить много воды, чтобы заглушить ноющую пустоту в животе. Ее худоба была не детской, а изможденной, кости острыми под тонкой кожей. * **Труд вместо игр:** Игрушек не было. Были обязанности. С пяти лет – носить воду из колодца (ведра тяжелее ее самой), собирать хворост, чистить котлы после общей трапезы, где всегда недоедали. Ладони покрывались мозолями раньше, чем она выучила алфавит – чтение, впрочем, поощрялось только Священным Писанием Секты, полным предостережений о вечном огне для непослушных. * **«Очищение»:** Самое страшное. За серьезные проступки – сомнение в словах Старейшин, попытку заглянуть за ворота – следовало «Очищение». Это могло быть стояние на коленях на горохе в ледяном молитвенном доме всю ночь. Или порка прутьями ивы «для изгнания лукавого духа», после которой на спине и ногах неделями оставались сине-багровые полосы, мешавшие спать. Однажды, когда Одри, обессиленная от голода, уронила кувшин с водой, ее заставили целый день стоять под палящим солнцем с вытянутыми руками, на каждой из которых висело полное ведро. Слезы высыхали мгновенно, оставляя на щеках белые дорожки соли, а в глазах – пустоту. * **Страх как воздух:** Страх витал повсюду. Страх Старейшин с их ледяными глазами. Страх не угодить. Страх «внешнего мира», который рисовали как кишащее демонами пекло. Страх собственных мыслей, которые могли оказаться «нечистыми». Этот страх сковывал горло, делал дыхание поверхностным, а взгляд – потухшим. И над всем этим, как холодная, тяжелая мантия, лежало безразличие матери. Она не была злой. Она была… пустой. Ее глаза, когда они случайно встречались с взглядом Одри, были как два кусочка мутного стекла. Она механически выполняла свой долг: кормила (когда позволяли), одевала (в грубую, одинаковую для всех одежду), приводила на молитву. Ни ласки, ни теплого слова, ни даже строгого наставления, продиктованного заботой. Одри была для нее еще одной обязанностью, обузой в и без того тяжелой, пропитанной страхом и правилами жизни «Свидетелей». Иногда Одри ловила себя на мысли, что смотрит на спину уходящей матери с таким же равнодушием, с каким та смотрела на нее. Это было страшнее слез. Безнадежность была ее постоянной спутницей. Она пропитывала стены хижины, вкус безвкусной похлебки, звук монотонных молитв. Будущее виделось бесконечным повторением настоящего: труд, страх, наказания, холодное безразличие, медленное угасание души за каменными стенами. Мечтать было опасно. Надеяться – бессмысленно. Она существовала, как травинка под подошвой, ожидая, когда ее окончательно втопчут в грязь. Однажды поздним вечером, когда серые сумерки сгущались особенно быстро, Одри отправили вынести помои за дальний сарай, туда, где каменная стена секты почти вплотную подходила к дремучему лесу. Воздух был напоен запахом сырой земли и хвои, таким чуждым и манящим после запаха ладана и затхлости. Выполнив поручение, она замерла, уставившись на щель между тяжелыми воротами и землей. Там, снаружи, виднелась полоска темнеющего леса. Так близко. Внезапно тишину нарушил легкий шорох. Одри вздрогнула и метнулась к стене, сердце колотилось, громко отдаваясь в ушах. Она ждала гнева Старейшины, подошедшей проверить. Но вместо этого из тени высокого куста у самой стены возникла фигура. Мальчик. Он был не из ихних. Одри знала всех детей общины. У него были очень темные, почти черные волосы, падавшие беспорядочными прядями на лоб и впитывавшие последние лучи света. Одежда его была простая, но не грубая холстина, а что-то более мягкое, поношенное. Но больше всего поразили глаза. Темные, как его волосы, но не пустые и не ледяные. В них горел живой, острый, изучающий огонек. Он выглядел старше ее, и в его позе, в том, как он легко вышел из тени, чувствовалась опасность дикого зверька – не злобного, но непредсказуемого. Он подошел ближе. Одри вжалась в холодный камень стены, готовая вскрикнуть, но голос застрял в горле. Страх парализовал. Этот мальчик был из «погибшего мира». Он нес в себе саму погибель. – Не бойся, – произнес он. Голос был тихим, низковатым для его возраста, но не грубым. – Я тебя не трону. Он остановился в двух шагах. Одри видела, как его темные глаза скользнули по ее худым рукам, по грубой ткани платья, по лицу, на котором, она знала, читались голод и страх. – Тебя Одри зовут? – спросил он. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Как он узнал? – Я Малек, – представился он. – Живу там. – Он кивнул в сторону леса за воротами. Само это слово – «лес» – звучало из его уст как что-то волшебное и запретное. – Скучно тут у вас. Каменные коробки да злые рожи. Одри не ответила. Критиковать Общину было немыслимым грехом. Но в его словах не было злобы, только констатация факта, которая странным образом отозвалась в ней согласием. – Хочешь, покажу что-нибудь? – Малек улыбнулся. Улыбка была быстрой, чуть кривой, обнажившей белые зубы. В ней не было привычной Одри фальши или покорности. Была дерзость. И что-то еще… Доброта? Нет, не то. Скорее, отсутствие той леденящей жестокости, к которой она привыкла. – Там, за поворотом ручья, поляна. Земляника уже поспела. Солнечная. Земляника. Солнечная. Слова, как ключи, отпирали что-то глубоко внутри, что-то давно забытое, детское и жаждущее. Но страх был сильнее. Ворота. Наказание. «Очищение». Вечный огонь. – Я… я не могу, – прошептала она, едва слышно. – Меня увидят. Накажут. Малек фыркнул, коротко и презрительно. – Кто увидит? Все ужинают да молятся своим камням. – Он шагнул к воротам. Они были заперты на тяжелый засов изнутри, но внизу, у самого основания, была щель, достаточно широкая для худенькой девочки, если проползти. Он указал на нее. – Быстро. Туда и обратно. Никто не узнает. Опасность исходила от него волнами. Он был чужой, из запретного мира, он нарушал все правила одним своим присутствием. Он мог быть демоном, посланным испытать ее. Но в его темных глазах не было лжи Старейшин. Была какая-то дикая, незнакомая правда. И обещание… чего? Не земляники. Свободы? Хотя бы на мгновение. Он протянул руку. Не для того, чтобы схватить. Скорее, как приглашение. Как мост через пропасть страха. Безнадежность ее жизни сжалась в комок в груди. А потом… треснула. Микроскопически. Но достаточно, чтобы в щель просочился луч чего-то иного. Сердце Одри бешено колотилось, ноги дрожали. Она оглянулась на пустующую дорожку между хижинами. Тишина. Только далекий гул молитвы из Дома Света. Она посмотрела на протянутую руку Малека, на его темные, пытливые глаза, на щель под воротами, за которой дышало таинство леса. Беззвучно, движимая импульсом, сильнее страха наказания, Одри кивнула. Она опустилась на колени перед щелью. Грубый камень впился в кожу. Она сделала первый шаг в неизвестность, проскользнув под тяжелыми створками ворот, туда, где ждал мальчик с черными волосами по имени Малек. Запах хвои и сырой земли ударил в нос, непривычный и ошеломляюще живой. Она встала по другую сторону стены. Мир не рухнул. Небеса не разверзлись. Перед ней стоял Малек, и его улыбка теперь казалась шире, почти обезоруживающей. – Ну вот, – сказал он тихо, и его голос звучал здесь, на свободе, иначе. Глубже. – Пойдем. Он не взял ее за руку. Просто повернулся и пошел по узкой тропинке, углублявшейся в чащу. Одри, все еще дрожа, сделала первый шаг по мягкой, пружинящей лесной подстилке. Камень стен секты остался за спиной. Впереди были тени деревьев, шепот листьев и мальчик, который казался одновременно самым опасным и самым добрым существом, которое она когда-либо встречала. Безнадежность отступила на шаг, уступая место чему-то новому, пугающе новому – возможности.