Глава 2.

Глава вторая: Я взращу в тебе ненависть

Прошло десять лет с той роковой ночи в лесу. Она оставила на Одри клеймо труса и каждую ночь её посещает один и тот же кошмар. Неизменный, как проклятие. Вся та ночь, но в красках воображения сна. Тот лес.Густой, дышащий сыростью и свободой. Запах хвои, смешанный с чем-то медным, тяжелым — кровью. Она бежит по тропинке за черноволосым мальчишкой, Малеком, ее сердце бьется как птица в клетке — от предвкушения и дикого, запретного восторга. Они выходят на поляну, озаренную лунным светом. И там… Он. Брат Элиас. Тот самый, чьи руки держали плети для «Очищения», чьи глаза светились праведным гневом, когда он причинял боль. Он лежит на земле, связанный по рукам и ногам, как жертвенный агнец. Рот забит тряпкой, глаза дики от ужаса. Малек поворачивается к ней. В его руке нож. Короткий, с тусклым лезвием, впитывающим лунный свет. Его темные глаза горят незнакомым, пугающим огнем. *«Видишь? Он тот, кто тебя обижал. Кто заставлял стоять с ведрами. Кто наслаждался твоей болью,»* — голос Малека звучит тихо, но каждое слово вонзается как лезвие. *«Хочешь отплатить? Давай вместе. Я покажу, как это делается. Это будет… справедливо.»* Он протягивает ей нож. Рука Одри тянется… и в этот момент она видит в глазах связанного Элиаса не только страх, но и немой вопрос, обвинение. *Кто ты теперь такая, Одри?* И она… бежит. Бежит прочь от поляны, прочь от ножа, прочь от Малека и его страшной «справедливости», спотыкаясь о корни, задыхаясь от ужаса. За спиной — лишь хриплый стон связанного человека и тишина, настигающая ее как черная вода. Она просыпалась в холодном поту, с криком, зажатым в горле, с ощущением крови на руках, которой там никогда не было. И с грызущим чувством вины: она бросила его. Бросила Элиаса на милость того, кто казался одновременно спасением и проклятием. На следующий день для всей общины Брат Элиас исчез. Навсегда. Говорили, сбежал в «погибший мир», не выдержав бремени веры. Или его унесли лесные звери. Одри молчала. Молчала десять лет, вынашивая свою вину и свою ненависть — к Элиасу за боль, к Малеку за соблазн и страх, к общине за то, что сделало возможным и то, и другое. Ненависть стала ее тайной манной, ее личным грехом, ее тюрьмой внутри тюрьмы. Сегодня в общину прибыл новый послушник. Молодой человек, представленный Старейшиной как в "Окогос, ищущий Истинного Света после лет блужданий во тьме мира". Когда он вошел в молитвенный дом для первого наставления, Одри, стоявшая у дальнего столба с кувшином воды, подняла глаза. И мир споткнулся. Волосы. Очень темные, почти черные, как смоль, выбивающиеся из-под грубой холщовой повязки. Не такие длинные и беспорядочные, как тогда, но цвет… тот самый, впитывающий свет. Скулы. Высокие, резкие, придающие лицу хищную четкость, даже когда оно было опущено в ложном смирении. Поза. Не раболепная, а… настороженная. Готовая. Как у зверя, прислушивающегося к лесу. Он был старше, выше, мускулистее. Но черты… фундамент того лица… Он был похож. Слишком похож. В памяти Одри с грохотом обрушилась стена, сдерживавшая тот кошмарный флешбек. Лесная тропа. Лунная поляна. Связанный Элиас. Глаза Малека, горящие в темноте. Нож. Ощущение ледяного ужаса и предательства. Ее собственные ноги, уносящие ее прочь. Кровь. Мнимая кровь на руках. Она резко отшатнулась, кувшин едва не выскользнул из дрожащих пальцев. Вода расплескалась на пыльный пол. Несколько голов повернулось к ней. Среди них — его. Его темные глаза скользнули по ней. Быстро, оценивающе. Непонимание и древний, знакомый страх сковали Одри. *Это он? Нет, не может быть. Просто похож. Слишком много лет…* Но сходство било по нервам, оживляя кошмар с пугающей ясностью. Она простояла оставшуюся часть наставления как каменная, не слыша слов Старейшины, чувствуя лишь тяжелый, невидимый взгляд новых, чужих, но до жути знакомых глаз, периодически останавливающихся на ней. Вес вины за Элиаса, который она тащила все эти годы, вдруг стал невыносимым. И рядом с ним — острый, ядовитый шип ненависти к тому, кто мог быть призраком ее прошлого, явившимся, чтобы напомнить. После наставления она почти бегом бросилась в свою крошечную хижину — каморку при пекарне, ее «награда» за усердие. Заперла дверь на щеколду, села на жесткую соломенную подстилку, обхватив колени. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставне, медленно ползли по полу, отмечая время, которое тянулось как смола. Она молилась — не Богу Свидетелей, а какой-то безликой силе — чтобы ошиблась. Чтобы это был просто похожий человек. Чтобы призрак Малека остался в том лесу, в том кошмаре. Она не выходила до самого заката, пока обязанность не заставила ее подняться: нужно было покормить сторожевых псов у задних ворот. Сумерки сгущались, окрашивая серые стены в синеву. Воздух был тих, только далекий гул вечерней молитвы доносился из Дома Света. Одри вышла с ведром объедков к псарне у дальнего угла стены. Псы, лохматые и злые, заворчали, завидев ее, но узнав, успокоились, тычась мордами в решетку. Она открыла кормушку, стала выкладывать густую похлебку. Руки все еще дрожали. Тень отделилась от стены. Бесшумно. Как тогда, десять лет назад. Одри замерла, не оборачиваясь, чувствуя ледяную волну по спине. - Ну, здравствуй, Одри. Голос. Низкий, бархатистый, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Не детский шепот, а голос мужчины. Полный… чего? Насмешки? Признательности? Опасности. Он звучал так близко, что, казалось, касался ее кожи. - Ты очень похорошела. Она медленно обернулась. Он стоял в двух шагах, опираясь плечом о холодный камень стены. Но теперь без холщовой повязки послушника. Его черные волосы были чуть растрепаны ветром. Он смотрел на нее. Темные глаза — те самые, но глубже, старше, наполненные недетской силой и тем же самым пытливым, изучающим огоньком, что и тогда. В них не было ледяной пустоты Старейшин. Там горел живой, хищный интеллект. - А я сильно изменился? - Он сделал легкий, почти театральный жест рукой, указывая на себя. - По-моему, я возмужал. - На его губах играла едва заметная, хищная улыбка. Одри сглотнула комок в горле. Страх парализовал, но под ним клокотала ярость. Вина. Ненависть. Она опустила ведро на землю. - Я не знаю вас, брат Окогос — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она сделала шаг, чтобы уйти. - Малек. - Он мягко рассмеялся. Звук был теплым и пугающим одновременно. - Не помнишь ту ночь и нашего общего друга? Одри остановилась как вкопанная. Лес. Поляна. Элиас. Нож. Слова были как удар кинжалом в самое сердце ее кошмара. Она медленно повернулась к нему лицом. В ее глазах горело отражение его хищного огня — смесь ужаса и вызова. Малек — прошептала она. Это было признанием. Капитуляцией перед реальностью призрака. Улыбка на его лице стала шире, удовлетворенной. - Вот и признала наконец. Я рад. - Зачем ты здесь? - Голос Одри звучал хрипло. Как ты… зачем ты пришёл сюда? - О, долгая история, Одри, — он оттолкнулся от стены, сделал шаг ближе. Она не отступила, сжимая кулаки. После твоего… стремительного ухода, мне пришлось уйти тоже. Далеко. Сначала была мать. Потом — церковь. Не такая, как ваша. Другая. Там были… интересные люди. Фанатики, конечно, но по-своему. - Он говорил легко, как о путешествии. - Потом был один. Лес, города, дороги. Жизнь… разнообразная. - Его взгляд скользнул по стенам общины, по хижинам, по силуэту молитвенного дома. В глазах мелькнуло презрение. - Но знаешь, мне никогда не нравилось среди фанатичных людей. Слишком душно. Слишком много правил. - Он вернул взгляд на нее. - А потом я вспомнил тебя. Одри. Девочку за стеной. И подумал… а не вернуться ли туда, где все началось? Посмотреть, как поживает моя… соучастница? Соучастница? — прошипела Одри. - Я ничего не сделала! Я убежала! Именно — кивнул Малек, его глаза сузились. Ты убежала и оставила меня. - Он помолчал, изучая ее реакцию. - Не бойся. Я не собираюсь тебя выдавать. Наши маленькие секреты в безопасности. Насчет Элиаса... - Он сделал паузу, нарочито долгую. -...я отпустил его. Как только ты скрылась за деревьями. Честное слово. Развязал и сказал бежать. - Он пожал плечами. - Но, видимо, он так испугался… леса, меня, тебя… что побежал не туда. А звери в том лесу, знаешь ли, голодные. Особенно на рассвете. Я слышал… крики. Потом рычание. Когда вернулся на поляну утром… - Он сделал гримасу, выражающую нечто среднее между сожалением и отвращением. - …ну, не самое приятное зрелище. Пришлось уходить быстро. Так что видишь? Я не убивал его. Он сам… запутался. Как и ты тогда. Одри смотрела на него. Его слова лились легко, как масло. Слишком легко. «Отпустил». «Звери». «Крики». Она отчаянно хотела верить, способна сбросить этот груз вины, но никогда не сможет. В его глазах не было ни капли искреннего сожаления. Была игра. Наслаждение от ее смятения. Библейские образы всплывали в памяти: змей, искушающий Еву сладкими полуправдами; Каин, отводящий глаза после убийства брата Авеля; волк в овечьей шкуре. Он лгал. Она чувствовала это каждой клеткой своего израненного существа. Но ложь его была так соблазнительна. Ложь, обещавшая прощение. Почему ты пришел именно сейчас? — спросила она, пытаясь найти смысл, опору. Сказал же, — он улыбнулся снова, и в этой улыбке было что-то бесконечно опасное и притягательное.-Соскучился. Хотел увидеть, во что превратилась девочка, которая испугалась справедливости. И знаешь? Ты стала… интересной. Глаза горят. Не страхом, нет. Чем-то другим. Гораздо вкуснее. Он сделал шаг вперед, совсем близко. Запах леса, дыма и чего-то чужого, мужского, ударил ей в ноздри. Его рука медленно поднялась, словно он хотел коснуться ее щеки, смахнуть непослушную прядь волос. Жест был почти нежным. Интимным. Инстинкт сработал раньше мысли. Одри резко рванулась назад, как ошпаренная. Ее рука с силой смахнула его протянутую ладонь. Не трогай меня. — ее голос прозвучал резко, псы за решеткой заворчали. Малек не рассердился. Он лишь опустил руку. Его темные глаза сверкнули азартом, словно он только этого и ждал. На его губах расцвела **хищная улыбка.** Широкая, обнажающая зубы, полная торжествующего понимания и… предвкушения. Улыбка охотника, увидевшего, как добыча показала клыки. Пожалуй дождусь, когда ты будешь умолять об этом, а пока как скажешь, Одри — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, знакомая по кошмару, опасная нежность. - Но помни… ты убежала тогда. Убежишь ли сейчас? От самой себя? Одри не ответила. Она резко развернулась и почти побежала прочь, к хижинам, оставив ведро у псарни. Она чувствовала его взгляд у себя в спине. Жгучий. Неотвязный. Как клеймо. Как напоминие о том, что она сбежала как последний трус, бросила человека из общины на верную смерть. Хищная улыка Малека осталась в сумерках у стены, последним пятном тьмы перед тем, как ночь окончательно поглотила общину «Свидетелей Истинного Света». Игра только начиналась. И на кону была уже не земляника, а сама душа Одри.