Вкус трагедии

Густой, полупрозрачный сумрак терпеливо опускался на землю вперед заката, отмерял меньше положенного времени к ночи и весь расширялся в своей несуществующей в природе власти. В призрачном свечении опадавшей осени, он в шорохах петлял ровную линию автомобильной дороги, чтобы там же себя обнаружить в полосах режущего насквозь света. Подавался к гудевшей трасе близко и без опаски, ему, глупой уверенностью вскормленному, она не казалась опасной. Неполный десяток сантиметров до грядущей трагедии, четверть к четверти в оканчивающемся. Только вот мир вокруг скрежетал и рвал на части податливую тьму фарами, искоренял её сгустившуюся сумрачную суть. До протяжного шинного визга в примененном торможении, короткого ведь перед упокоенным затишьем крика. И тишины, которая степенно ложилась на место перемолотого сумрака, подбирала его под себя, как и оконченные шорохи трагедии, укрывала до солнца и не наступающего тепла. Менялись полутона в оттенках отступающего дня, сокращали за очевидной ненадобностью вечер, его слабые покривившиеся под проклятьем тени. А те спешили по углам, к последним лучикам света ещё тянулись, чтобы там стать сильнее и отчаянно рухнуть в мрак водосточных труб. Уморенная дорогой Уэнсдей наблюдала, как гасли уличные фонари много раньше предназначенного им часа, бросала немигающий взгляд на подсвеченную приборную панель. Вечер ещё не переступил ту черту, после которой мог бы назваться вечером, но покойный обыденно Джерико топился под нагрянувшей чернотой. Потускневшие со временем, то и дело меркнувшие, фонари эти освещали жалкие клочки пугливого дружелюбия под собой. Девушка повернула голову в сторону такого, когда автомобиль осторожно притормозил у первого пустого перекрёстка. Ни больше, ни меньше, трёх человек разом под таким светом не поместиться. Если не по кусочкам их разложить, как совсем недавно было в Виргинии. Кисти рук ноюще зачесались, но Уэнсдей удержалась от невозможного желания провести по коже короткими ноготками, свежевыкрашенными в землистый черный цвет. Даже не улыбнулась, когда в памяти всплыли обрывки из ряда душещипательных статей в местных газетах. Следом неумолимо перед сознанием пронеслись примечательные фотографии с места преступления. С ним она разобралась удивительно быстро, копнула землю лопатой поглубже, ножом же по коже провела осторожно, тупым краем, чтобы ненароком не осталось царапины. И всё кончилось, стабильный приедшийся быт, укрепленный прочитанными непристойными для обыденности книгами. Здесь она чувствовала нечто поистине стоящее её внимание. От этого улыбка, не тронувшая её подкрашенных бордовой помадой губ, обнаружилась много глубже. Под мясистыми слоями её самосознания, в которых вот уж несколько недель к ряду что-то переломилось, изменилось и грозилось рассыпаться битым стеклом на асфальт, если только Уэнсдей потеряет контроль. Улыбка эта была в злосчастных противоестественных мыслях, посещавших благословленную мигренью голову все чаще. Уэнсдей чувствовала, как они шевелятся у неё за черепной коробкой, постоянно теперь распускала косу, лишь бы не отвлекали. Неправильные, они роились ядовитыми осами под скальпом, лихорадочно прорываясь наружу. В этих мыслях Уэнсдей улыбалась, так широко и правдоподобно, наверное, в некоторой степени даже искренне. Она делала это много раз, предательски много, чтобы можно было сходу списать на отравление психотропными веществами, и зубы сверкали белизной под согревающим солнцем. Не обжигающим вовсе, девушка не смогла одернуть себя уже и в рассудке. Значит подсаженные мысли так быстро крали её личность. Разве что Уэнсдей нравилась эта извращенная идея, порожденная под размеренным движением четырех колес по дороге, когда вокруг бесновал сумрак с тишиной воедино соединенный. Она не к ним рвалась, но им с садистским удовлетворением подобралась ближе. С момента осознания тщетности бытия в детстве, девушка нередко грезила о некоем искаженном представлении о сумасшествии. Благородном, заточенном в стенах своего дома и передаваемым всем родственникам звуками, что были не громче самого тихого шепота. Прекрасное лишение рассудка под методичными пытками, запуганные дозы вразнобой применяемых препаратов. Уэнсдей откинула голову на подголовник сидения, повернулась, желая в кружившем мраке найти первую дождевую каплю. Но дождя не было, и темнота эта вовсе не относилась к погоде. Она ласкалась к пальцам, крепко сжавшим автомобильную ручку. – Еще пара поворотов и доберёмся. – резво произнес водитель, а слова его были наполнены до краев испугом. Он то и дело косился на Уэнсдей через повернутое к ней зеркало заднего вида, а она неизменно встречала его взгляд без особо проявляемой радости. – Навестить кого-то хотите или так остаться? Не сезон, вроде как. Девушка покачала головой этим непутевым пресловутым соображениям, посетившим голову водителя. Она не знала его имени, но ей вдруг захотелось посмотреть на него в упор и немного, так, чтобы только уголки губ дернулись, улыбнуться. Ей захотелось улыбнуться. Уэнсдей дёрнулась, выпустив из пальцев ручку, и зазря глубоко вдохнула от неожиданности. Ей совершенно перечило это желание улыбаться, вызываемое в который раз совершенно неподходящими для этого стечениями обстоятельств. Она сурово взглянула на водителя, встретила его прекрасно помрачневший от страха взгляд, и, вопреки всему, ей снова захотелось улыбнуться. Уэнсдей отвернулась к окну, толком не различая проносившихся мимо редких строений вдоль тянущейся дороги в этой части Джерико. Ущипнула себя яростно, до тотчас появившегося следа под колготками, за бедро. Черное длинное платье благородно скрыло собой этот постыдный след. А их на ней становилось ото дня ко дню всё больше вперемешку с неизвестным зудом на ладонях, который хотелось усмирить единственным глубоким укусом. Резким и до пролитой боли солёным, Уэнсдей явственно мечтала об этом простом ощущении. – Вы не будете сворачивать в Невермор, в этом нет необходимости. – ответила на давно заданный вопрос Уэнсдей, произнеся это ровно так, чтобы у водителя от неуютности вспотели ладошки. Поправила без особой надобности подол, всматриваясь в бледнеющее лицо. И ей снова захотелось улыбнуться от одного того факта, что она производила достойное впечатление на этого человека. Что она не растеряла за прошедшие в окружении людей годы способность загонять их пульс высоко на опасные значения. А потом падать оттуда стремительно, ведь тогда наполненная кислородом кровь неизбежно путалась в пульсации. И им становилось холодно, как и ей. Только она всегда до этого молча взирала на свои прелестные пакости. – Почему вы посчитали, что я имею какое-то отношение к этой академии? – спросила, прекрасно зная ответ, а слова её с сумраком в салон закрадшимся смешались в идеальной неравной пропорции. Соприкоснулись, белым дымом колыхнули у рта, хотя Уэнсдей никогда не доводилось закуривать сигарет. Теперь это желание словно бы пробралось к ней в пересохшую глотку, а она со строгостью сдержала его внутри себя. – Спрашиваю из праздного любопытства. – Просто вы похожи на её обитателей, вот я и подумал. – водитель заговорил быстро, вперив остекленевший от страха взгляд на дорогу, и его глаза больше с её глазами не пытались пересечься в зеркале. Он сухо прокашлялся, минуя безразличный поворот. – В Джерико мало кто приезжает просто так, не самое популярное местечко. – У черта на куличиках, а я обожаю играть с чертями. – то, что почувствовалось ошибочно на белых щеках улыбкой оказалось не более чем спазматическим напряжением уставших мышц. Уэнсдей гордо подняла подбородок, выпустила подол платья из пальцев и посмотрела на дорогу. В темноте не различить толком было как давно они въехали в город и сколько оставалось до старой академии. Но она чувствовала её будоражащее присутствие рядом, притягательность высокого забора и каменных холодных стен. Целые столпы воспоминаний и промелькнувшей позади юности. Девушка коснулась кончиками пальцев мокрого по ту сторону стекла, отчаянно пожалев, что Вещь остался в почтовом отделении. До посылки с ним оставалось по меньшей мере ещё несколько дней, которые она должна будет провести в приятном одиночестве. Совершенно без защиты в том месте, где смерть разгуливала вальяжно по переулкам, желая как можно сильнее схватить её за расплетенную косу. – И содрать скальп, если это ей удастся. – в отчетливой задумчивости, Уэнсдей не заметила, как произнесла часть своих мыслей вслух, и покосилась на притихшего водителя. Промелькнувший у дороги фонарь осветил сладкий страх на его лице. – Не обращайте внимания, мне полезно рассуждать вслух. Это должно помогать в социализации. Но он уже обратил, весь напрягся, прислушиваясь, и девушка с успешно контролируемым равнодушием отметила, что он свободной рукой сжал старые чётки. Его обескровленные от возросшего беспокойства губы задвигались в беззвучной молитве, призывая к спасению заблудшей души. И не было Уэнсдей до этого совершенно никакого дела. Её куда больше волновал с визгом раздавленный движущейся машиной сумрак. Потому что ему следовало по сути своей быть тихим, не слышным и в мгновение применяемого таланта. А он уже исотшно верещал, был размазан долгим тянущимся следом под шинами. Принесенным вместе с ветром очаровательным запахом грядущей трагедии. Солоноватым и горьким одновременно, терпким и обязательно раскрывающемся в послевкусии. Уэнсдей глубоко вдохнула, разбирая послание по оттенкам запаха, и на вдох этот болезненно отозвались её лёгкие. Пахло тяжелым и плотным, сочащимся прямиком в глубь разноцветных витражных окон. Проникающим в последние лучи одинокого закатного солнца, которому не суждено было ничего согреть своим светом. Потому что света не было вовсе. Уэнсдей чувствовала повышенную дозу трагедии иглами, впившимися под ногти. Царапающими кончики пальцев и много выше, запястья, локти, плечи. Изгиб тонкой шеи, прикрытой воротником от непрошенных взглядов. Ей не было особой нужны прикрывать глаза, чтобы разгадать куда тянется трагедия эта мрачным своим следом, где в темноте с темнотой ей предстоит слиться. Всё уже было понятно, известно, расписано аккуратным подчерком на пожелтевших страницах черного блокнота. Уэнсдей спешила именно к этому месту, оставив позади на неопределенный срок свои новые знакомства, своё дело и то, к чему она стремилась годами. Теперь её жизнь серо проносилась за окнами, расходилась дождём и тотчас угасала, наполнив землю погибельной тяжестью. Обошлось без прощания, водитель не заговорил первым, девушка же не взяла на себя такой роли и обязательства. Да и с собой не взяла ничего, помимо потрепанного черного рюкзака, памятующего о тяжести школьных учебников. Фонарь тускло мигнул у обозначенной остановки. Загорелся чуть ярче, затрещал от переизбытка напряжения и погас совершенно. Кромешная тьма, аккуратно накрывшая улицу, Уэнсдей показалась крайне знакомой. Поэтому она шагнула в неё смело, прямиком к выкрашенному в благородные оттенки океанского шторма магазину. Разве что не магазин был это вовсе, и не нравился он ей ничем, кроме цвета своих толстых стен. Девушка подавила в себе непривычное желание глубоко вдохнуть, прежде чем опустить пальцы на дверную ручку и войти внутрь. Тогда этот ничем непримечательный жест её вдоха обозначил бы, что она волновалась. Но здесь не было волнения, только запах масляных красок и треск натянутых на подрамники холстов. Уэнсдей почувствовала его в своём коротком вдохе, и слегка толкнула вперед дверь, привлекая за собой с улицы прохладный воздух. Она всегда дышала в полсилы, за последние два года и того меньше. Эта практика успешно помогала ей поддерживать общую бледность кожи, нарочито усугубленную малокровием. И Уэнсдей не была готова нарушить строгость своей выверенной привычки ради одной волнительной минуты. Которой не случилось, когда она бесшумно открыла дверь и скользнула внутрь мягкого теплого света. Прямиком к до потолка расставленным стеллажам с картинами, так отчетливо взывавшими к её прошлому. Его прошлому, она увидела этот отблеск во мрачности нарисованной Академии и заново подавила вдох. И улыбку, которая старательно пробиралась из глубин её ужаленных мыслей. В её мыслях щёки давно покраснели, только никак не могло этого случится в отрешенной реальности общей затхлой прохлады. Там, где она улыбалась по пустякам, румянец все же появлялся. С принятым поражением к неизвестному, Уэнсдей дотронулась пальцами до своих привычно холодных щёк. Не вдохнула вовсе, а парень за кассовым аппаратом зазря не поднял на неё взгляда. Он выглядел плохо после момента их последней встречи и выглядел совершенно хорошо для человека, обосновавшегося в Джерико. Уэнсдей потянула носом воздух, где след трагедии оборвался у порога, и не смогла найти к кому же он вел. Точно не к человеку с кругами под глазами от бессонницы, который бездумно размешивал пластиковой ложкой самый дешевый растворимый кофе. – Доброго вечера, вы заглянули в художественную мастерскую самого ничтожного из всех людей, дешевого художника Ксавьера Торпа. – стукнулась ложка о край кружки, а звука не послышалось вовсе, одно лишь тихое шипение пролившегося на стол напитка. Ксавьер бесцеремонно вытер его засученным рукавом старой толстовки. – Автографы раздаю по четвергам и средам. Ах, нет, свои, а не своего отца. Уэнсдей нахмурила брови, прислушиваясь к шагам внутри магазина в глупой попытке понять с кем он общался. Только тихо вокруг было, пыльно и ощущалось запустение как у каждого второго дела, открытого без поддержки. Её взгляд скользнул к высоте стеллажей, где новые работы смещали часть старых запасов. И там уже рухнул его талант, исчерпался среди холодного кирпича, не нашелся в рассвете. Ксавьер не писал картины как раньше, его сюжеты ушли от будоражащих видений к пресловутым цветным наброскам для чьих-то домашних интерьеров. А там ничего ожить не могло, потому что подобное страшило обычных людей. – Сегодня не среда, вроде как не четверг, так что купите что-нибудь другое, пока мы не закрылись. – его голос был относительно веселым для серьезности произносимой с издевкой речи, но громче положенного слышалась в нём усталость после рабочей смены. – Буду очень благодарен, если ваша щедрость не позволит мне умереть мучительной голодной смертью. Уэнсдей вскинула брови, дослушав его не лишенную смысла речь до конца и в который раз крепче убедилась в правильности принятого решения. Её влекло сюда странное видение, Ксавьер же в плачевном состоянии своей не устаканившейся взрослости с вполне решаемыми проблемами был ей очень кстати. – Привет, Сэм. – вынулась ложка из стаканчика, остыл растворимый кофе, и Ксавьер попробовал его на вкус, даже не поморщившись. А на лицо за волосами следом тень легла, и знал он, что что-то неумолимо менялось вокруг. – Ты сегодня рано. Неловко скрипнули несмазанные петли, когда дверь тихо закрылась за девичей спиной. Не было там никого, к кому Ксавьер мог так легко и шутливо обращаться. Уэнсдей качнула головой, собранные за спиной в импровизированную косу пряди рассыпались по плечам. Впустую растрачивая припасенное время, девушка бесшумно двинулась между обвешанных разномастными холстами стеллажей. Прямиком к стойкому отзвуку совершенного зла, присутствие которого она не заметила поначалу. Теперь он становился ярче, петлял между стеллажами и вздымался высоко вверх, куда следом бросался её напряженный взгляд. Всё, что она видела перед собой разительно отличалось от глубоких борозд её воспоминаний. Ксавьер творил новое искусство паршиво. Созданные исключительно на продажу картины не прятали в себе отголосков его способностей. Не единой капли крови, пролитой в часах упорной работы над ними. В легкой задумчивости девушка прикоснулась к одному из холстов пальцами. Скрытые под слоем лака масляные краски не отозвались предвидением будущего, остались попросту шершавой высохшей неровностью. Уэнсдей вытерла носовым платком чистые вовсе пальцы. – Сэм? Ты решил поиздеваться, чел? – осторожно позвал Ксавьер, явно насторожившись отсутствием ожидаемого ответа на всю ту произнесенную саморазрушительную тираду. Но не вышел из-за стойки и даже от кофе не отвлекся. – Прекращай, это не смешно. Я тут с голоду помираю в ожидании тебя. Прозвучало двусмысленно, грязно и никогда ранее подобная мысль от простых, в сущности, слов не могла попасть в голову Уэнсдей. Она нашлась на глубине сознания, в странном, растекающимися акварельными пятнами, синем свете задернутых штор. Девушка в новой тишине различила, как Ксавьер шаркнул ногой по полу. И не прибавила шага. Её пальчики вовсю касались холстов, прижимались до чуть липкого следа, трогали, постукивали, но везде тишина была. Относительно правильная, если бы Уэнсдей не знала раньше, как могли звучать его картины. Как они кричали, разрываемые изнутри заточенной в них силой, и двигались в зацикленности одного и того же движения. Чем больше, тем сильнее, и когда Ксавьер пугался, он все свои рисунки делал маленькими, легко сминаемыми под пальцами для безопасности. – Тут кто-то есть? – теперь его голос прозвучал по-настоящему озадаченно. Он отложил в сторону недопитую кружку с кофе, подсобрался и на всякий случай закрыл кассовый аппарат. С пыльными отсеками для не появляющейся прибыли. – Просто, магазин скоро закрывается, но если вы что-то выбираете, то можете особо не торопиться. Я подожду. Для всех не пришедших в поздний мрачный час покупателей, кроме неё это прозвучало. Девушка прикрыла глаза, сосредоточенно вдохнула прохладный предгрозовой воздух. Не больше обычного своего вдоха, она оставалась верна своей привычке. А в воздухе вдруг с улицы ощутимая трагедия иронично заиграла новыми красками, пустила от себя длинную помутневшую тень. Тотчас Уэнсдей смогла найти её широко распахнутыми глазами, тянущуюся на крае её взгляда и никогда не видимую, если смотреть в упор. Её шаги по невымытому полу оставались неслучайно бесшумными, аккуратными, и наступала девушка осторожно с носка на пятку, чтобы каблук громко не цокнул. Внимание же её в противовес шагов вопило внутри перепутанных мыслей. Сияло красными и белыми всполохами. Вокруг ненавязчиво пахло сыростью старого помещения, купленного по дешевке после любого из часто случающихся несчастных случаев. Обязательно мало окон, пропускающих свет сквозь умелые витражи, но не принимающих ни темноты, ни сумрака. Здесь обитала выветренная стерильность и манящий депрессивный холод. Если бы существовала такая возможность, Уэнсдей бы законсервировала этот запах для себя. Перелила бы в маленький флакон с изящной фамильной крышечкой, обложила разводами розмариновых пятен в царапинах и носила бы этот тяжелый запах своим узнаваемым парфюмом. Чернильная тень тянулась к издевательски высокому стеллажу, обрывалась там за рядом недоступных для взгляда холстов. Уэнсдей не показала на лице охватившего её чувства досады, качнула плечом, поправляя тяжелый рюкзак. Ей пришлось ухитриться, чтобы без посторонней помощи достать предмет своего темного вожделения. Не без радостного наслаждения Уэнсдей почувствовала, как к ней прикоснулась дрожь от почти успешно стертой энергии предвидения. Больно кольнула прямо в мягкость её тела. Крохотный, аккуратно выполненный квадрат идеально лег в холодную ладонь девушки, не утяжелил её сильнее положенного, в противоположность этому крик от него исходил ужасающе громкий. Девушка поморщилась, наклонив голову так, чтобы прижать плечо к левому уху. Не стало и на долю тише, ведь звучал он отнюдь не снаружи, и Уэнсдей знала это, совершая напрасную свою попытку. Она спокойно выпрямила плечи, подняла глаза к пустому гладкому потолку с намеченными точками для никогда не начатого рисунка. Выдохнула тот малый глоток воздуха, которым довольствовалась, и всецело насладилась отзвуком праведного обнаруженного видения. Срывающейся какофонией человеческих агонизирующих голосов в натянутой на раму плотной вечности. Она нашла его, крик из прошлого, который дотянулся до её настоящего. Развернувшись на пятках так, что каблуки уже громко цокнули, Уэнсдей не удосужилась взглянуть на выбранную картину. Не беспокоило её то, что на ней изображено и какие именно краски использовал Ксавьер для придушившего его видения. Важнее был этот звук, продолжавший звучать у неё внутри головы. Распущенные волосы метнулись черной вуалью следом за шагами. Девушка чувствовала, как они покачивались, задевая поясницу и то и дело пропуская через себя потоки вечернего воздуха. Как касались случайностью холста, и от этого звук его крика громче становился. Там же, на холсте, была перманентная белизна, испещренная длинными рваными царапинами на скомканных обрывках бумаги. Остаточный абстракционизм былого талант Ксавьера. Второй след, на который она решила не смотреть, хотя явно почувствовала его присутствие в прошлом покалывании. – Я покупаю её. – она быстро опустила холст на кассовую стойку, так неправильно красками вниз, и потянула спущенный рюкзак с плеча. В этот раз не интересовала её ни сумма, ни завалявшаяся на дне единственная банковская карта с пустеющим балансом. – Одну, можно не упаковывать. А Ксавьер не поднял измученного усталостью взгляда, словно бы не узнал её в сумрачной тишине раздавшегося голоса. Не захотел в тишине его узнавать вовсе, ведь рука и без того предательски дрогнула, когда он потянулся к холсту решительно готовый оформить покупку. Будто была в нем какая-то решительность, давно вся исчезла и на донышке засохшей краской не осталась. И таланта тоже, Ксавьер весь его променял на иллюзию спокойной никому не нужной жизни в месте, тесно граничившим с его прошлым. Он после смены Невермора на обычную среднестатистическую школу тоскливо и с головой опустился до уровня душного класса рисования в подвале. И всё повалилось к чертям, к которым так любила в своих рассказах заглядывать Уэнсдей. Стоя рядом с кассой, она видела его внутреннюю борьбу за те крупицы жалкого обычного мира, который он сумел вокруг себя выстроить. За имя, которое ровным счётом ничего не значило, за призвание, которого больше не было. За эту идеалистическую возможность не узнавать Уэнсдей Аддамс в той девушке с распущенными волосами, стоявшей перед ним настолько близко, что он мог ощутить запах её разогревшейся в дороге коже. Иначе, как Уэнсдей правдиво догадывалась, ему бы снова было больно, а он ведь сбежал от этой боли. – К сожалению, эта картина не продаётся. – его голос в отличительной разнице от его рук не дрогнул, едва Ксавьер перевернул маленький холст. Он сразу отвел взгляд от написанных там краской царапин, к дальней стене и обратно к своим рукам, чтобы не пересечься им с девушкой. – Можно выбрать другую из зала, либо заказать копию этой. Сроки изготовления указаны… Там, где Уэнсдей встретила его ничего не выражающий от заполнившей радужки тоски взгляд, нарочито заслонив собой машинописные вывески, к бамбуковой полке прикреплённые разноцветными кнопками. Ей необходимо было, чтобы он обратил на неё внимание и целиком рассказал про процесс создания картины. Про то, какое именно это было видение и насколько оно заполонило его сознание. Уэнсдей незаметно шевельнула рукой, тыльной стороной ладони потершись о шершавость стойки, желая слегка умерить возвратившийся зуд. А он всё равно смотрел снова поверх её головы, куда-то на дальний угол комнаты, где не было ничего интересного в совершенстве опустошения. Уэнсдей позволяла ему это, короткий путь к несуществующему вовсе отступлению из щедрости своей. Холодным воспоминанием из академического прошлого, где они общались, а Ксавьер в благодарность пустил стрелу, что пронзила её плечо именно. Сейчас они на двоих делили одно предвидение, и значит было им о чём поговорить. Ей в который раз до одури захотелось улыбнуться, зубами впившись изнутри в щёку, Уэнсдей не дала совершиться такой глупости. Ксавьер же молчал, прикусив нижнюю губу белоснежными зубами. За годы, проведенные от неё порознь, он стал увереннее в ответах и спину держал ровнее. Только голова гудела от тех же трагичных мыслей, которые рождали в радости Уэнсдей мигрень, и он знал это прекрасно. И ответ его был такой же уверенный, потому что не дал он никакого ответа, одну лишь дежурную улыбку на обветренных заторопившемся холодом губах. – Сроки прямо за вами, за срочность двойная оплата, такие сейчас цены. – улыбка пропала, остался крохотный холст, с которым Ксавьер не спешил расстаться. Ему же самому какофония звуков слышной стала, вот и замер, смиряя слух под её едва ли терпимой громкостью. – Либо другая картина, третий вариант, увы, предложить не могу. – И не стоит, я возьму эту картину и заплачу за неё тройную цену. – настаивала Уэнсдей, не готовая отступать под гнётом неудачных аргументов. Она потянулась к холсту, чтобы забрать его к себе, но вместо этого её пальцы на короткое мгновение пересеклись с пальцами Ксавьера. Видение многократно усилилось в этом ничего не значившем прикосновении кожи к коже. А у Уэнсдей в голове агонизирующие голоса разделились на отдельные, чётче зазвучали, искреннее, и не боль у них была вовсе. Три переплетшихся в крике голоса, сорванные до тихого шепота и ритмично нарастающие в закономерной прогрессии отзвуков. Она одёрнула руку первой, уставившись на парня, который, казалось, не придавал и малейшего значения всему услышанному. – Вынужден напомнить, что мастерская скоро закрывается, поэтому я бы посоветовал спешить с выбором. – всё, что он смог выдать ответом на происходящее, была очередная глупая дежурная улыбка, не тронувшая совершенно помрачневших глаз. Ксавьер небрежно отложил холст за кассовую стойку, накинул на него сверху пылевую тряпку. – Ты сказал, что будешь ждать, если я решу что-то купить. – она не хотела напоминать об этих в шутку брошенных словах, но Ксавьер играл нечестно, игнорируя её старательные попытки дать трещину в его холодной броне. – Значит, я могу выбирать дольше. – Это была отчаянная вежливость, не более. – эта треклятая улыбка словно бы впечаталась в его лицо, заменив собой все возможные и клокочущие в нем всё же эмоции. По одним его глазам Уэнсдей видела, как он постепенно сдаётся перед её настойчивостью. И своей ничтожностью. – Еще пятнадцать минут, и мастерская закроется. Приходите завтра в девять утра, если не сумеете выбрать сегодня. Вряд ли бы он к этому времени открыл магазин. Уэнсдей всерьез задумалась о том, как быстро человек способен сорваться с насиженного места. После её появления, очевидно, Ксавьер был готов удрать первым же предрассветным автобусным рейсом из Джерико прямиком в объятия неизвестности. – Я покупаю именно эту картину. – Уэнсдей толком не определилась, какое именно из слов ей выделить оттенью неприступной строгости. Выделила все, а пальчик её провел по кассовой стойке, стукнул по притихшему металлу. – И никаких копий, Ксавьер. Я рада тебя видеть. – Жаль, не могу ответить взаимностью. Я бы искренне предпочел, чтобы ты не приезжала никогда. – он улыбнулся шире, очередным её видением, отразившемся на его лице, и девушка со смятением смотрела на то, как он возвращает картину обратно на столешницу. – Картина не продаётся. – Тогда мне придётся проникнуть сюда ночью и забрать её прямо так. – и она действительно могла совершить это, несложное проникновение со взломом, маленькая кража. Ничего из того, что могло серьезно запятнать её и без того сомнительную репутацию. – Заставишь пойти меня на крайние меры? – Скорее оставлю дверь не запертой, чтобы ты случайно не порезалась. Но картины ты не получишь. – он не разозлился на её пресловутую наглость. Отвёл взгляд в сторону, послушные пряди мягко упали на уставшее лицо. – Она оказалась на стенде по ошибке. Не продается, ничем помочь не смогу. А он совсем не изменился, даже если первое впечатление после разлуки твердило об обратном. Там, где на других людях годы взросления оставляли отпечатки, на нём они оставили заботливое прикосновение. Не более, сразу и не заметить, вглядываться придётся. И он смотрел на Уэнсдей совсем как раньше, тоскливым щенячьим взглядом, от которого её сердце совершенно не менялось в ритме биения. Его слепая безнадежная прежняя привязанность была всего-навсего очередным отягощающим обстоятельством юности. Уэнсдей с напускным равнодушием справилась с желанием вернуть холст в свои руки. Она спокойно перевернула его красками кверху и всмотрелась впервые в рисунок. В царапины и бумаги, разбросанные на столь маленькой площади белизны. Чтобы ничего не увидеть, кроме звенящего ужаса случайного предвидения. Ксавьер написал её глубокой ночью, после полнолуния, в кромешном беспамятстве. В страхе от сокрытого за ней, потому она и вышла такой маленькой. На большую ему не хватило бы никаких сил, свирепого безрассудства и отмеренного до восхода солнца времени. Его руки снова сами двигались над холстом, резались о то, что рождалось под масляными красками. – Хорошо, Ксавьер. На самом деле мне нужна твоя помощь. – где-то в глубине своего сознания, той изнеможденной мигренью части, девушка представила как лукаво улыбнулась. Почти беззаботно, с ямочками на бескровных своих щеках. – Это касается твоего видения и этой картины. – Мой ответ «нет». – спала эта улыбка, Уэнсдей почти с непривычным для себя восторгом заметила её отсутствие на помрачневшем лице и не сразу сориентировалась в сути произнесенных слов. – Однозначное «нет». – Ты даже не выслушал, о чем я хочу тебя попросить. – она дернула головой, перебросив часть черных прямых прядей себе через плечо и немногим пожалела, что не терпела теперь кос. С ними было куда удобнее, но томительнее в не отпускавшей головной боли. – Не веди себя как ребенок. – Я услышал достаточно, Уэнсдей. Тебе стоит уйти. – он всё-таки произнес её имя, но быстро и скомканно, будто оно могло испортить его. Швырнул им в насупившуюся девушку, следом швырнул холст в дальний угол за стойкой. Разве что стоическая уверенность Уэнсдей никуда не делась. – Сейчас же. Девушка очаровательно нахмурилась под непонятным разгневанным взглядом Ксавьера. Выпрямила и без того ровные плечи, наклонила голову, и её длинные черные волосы приятно обрамили бледное лицо. Она снова не улыбнулась, хотя и чувствовала, что должна была это сделать. Только рука её на его руке оказалась словно бы правильно, легла зимней прохладой на его раскаленную волнением кожу. Так и осталась, точно за всё время её намеренного отстранения от привязанности людей, Уэнсдей ещё могла терпеть прикосновения. Но его руки оказались влажными от пота, слишком горячими, чтобы это могло ей понравиться, и Ксавьер дернулся, как от страха, когда она прикоснулась к нему. Его же видение чётче всего обозначилось в этом нелепом касании, в том, как под его кожей пульсировал запрятанный дар к провидению. Темное на красном, жаркое повсюду, куда могли ещё дотянуться руки. Оно проникло Уэнсдей в голову монотонным звучанием испорченных скрипок, расстроенным фортепиано, трижды неправильной взятой нотой на гитаре. Показалось красивым в своём отличии, грязным в том, что девушка почувствовала за его печалью. Этого вполне хватило, чтобы она перетерпела прикосновение. Ведь когда-то руки Ксавьера уже были на её руках, и в крепости его ещё уверенных объятий. Тогда это длилось недолго, минуты, которые она превратила в пыль и крохи времени, стёрла из своей памяти, чтобы никогда не припоминать заново. И видение вернуло её в Джерико, в крохотную художественную мастерскую, к замызганному прилавку. К рукам Ксавьера заново. – Это видение, его отголоски, посещает и меня тоже, Ксавьер. – признание вслух показалось тихим, лишенным той строгости и непоколебимости, с которым оно слышалось в мыслях. Когда пальцы кольнуло истинно горячее, Уэнсдей показалось, что глаза её раскрылись шире. Увидели ту спрятанную за грунтованным холстом ткань материи, где время текло с окончания к началу, всегда в повторении, одинаково неправильно. Её собственное видение таким ярким не было, постоянно гасло, едва она пыталась в нем доскрестись глубже поверхности. Смазанные блеклые оттенки того, что в ночи видел Ксавьер, не более. В его же созерцании был настоящий грех, порочный, громкий. Довольный, ведь у девушки нога против воли дернулась, она оступилась в шаге, который не совершала, вдохнув от случайности глубоко. Отпустила руку, тряхнула пальцами, а Ксавьер продолжил к ней бездумно тянуться. Пытался сполна отдать мучившую его тревогу. – Я не могу его разобрать до конца. – её голос дрогнул, сломался в самой громкой гласной и остался таким, когда Уэнсдей отступила на два шага назад. Она не умела бояться, только то, что там в будущем было и хлюпало, вызывало у неё необъяснимую реакцию. – Я не понимаю, что вижу. Бесконечно бесстрашная перед людьми, она не собиралась говорить ничего подобного. Подходить так близко к той черте, к самому обозначенному краю, за границей которого начнутся ненужные расспросы. Правдой же было иное, она за этими расспросами и приехала самолично в своё укрытое сумраком прошлое. Уэнсдей расправила плечи, распущенные длинные волосы мешались, прилипли прядями ко лбу. Скрывая удивление, она коснулась его двумя пальцами, от середины лба к переносице провела, собирая проступившие холодные капли своего внутреннего страха. Спокойно вытерла пальцы о рукав платья, перешагнула с пятки на носок, снова задышала медленно. Наполовину наполненные воздухом лёгкие возвратили ей утраченное самообладание. Больше руки Ксавьера она не касалась, даже с пониманием, что под его кожей кроется неполный десяток ответов на её вопросы, она не осмелилась сделать этого. Скрестила руки на груди, глянула на крохотные часы, высчитывающие время на запястье. А времени не было, остановилось в прошедшей минуте, да так и не двинулось дальше. – Что ты видишь там? – только рука Ксавьера к её напряженным пальцам потянулась, теплая и непривычная к её озябшей прохладе. Помогла опустить руки, обхватила всю ладонь целиком. Не случилось никакого видения в степенно опускавшейся на мастерскую приятной красноватой темноте. – Я вижу что-то мерзкое. – Нечто темное? Грязное? – он угадывал слова, которые Уэнсдей не успела ещё произнести вслух, и от этого на лице его появилась участливая улыбка. Именно она глаза и тронула, в них немного, почти незаметно, зажглись огоньки возрождавшейся жизни. – То, что никому нельзя рассказать. – Да. – её возможностей не хватило на большее слово, на предложение из той длинной речи, которую девушка заготовила в долгой дороге. Она смотрела на Ксавьера исподлобья с сомнением, потому что правда в его словах была той же самой, которую она несла за своим молчанием. – Знаешь, что это? – с нескрываемой издевкой спросил Ксавьер, попытался так сделать, а пальцы на ладони девушки без слов обличили обратное. Он знал ответ на свой вопрос, не хотел произносить его вслух. Не хотел его слышать, только жаждал этого больше всего на свете. Потому что каждый из них в видении своём видел одинаковый грех. Бордово-красный в рассвете на шелковых простынях, на полу, на ткани, завязавшей глаза. На коленях перед занавешенным чернотой зеркалом. Стенаний полный, искаженных молитв, не изобретённых слов. Рычания там, где заканчивалась грань безрассудства и начинался кошмар. Великая смерть за Великим удовольствием и тяжелые цепи, оковывающие безвольные руки падших людей. Чернота в месте, где в чреве должно было быть пусто, где нельзя было испачкаться, но пачкались все изнутри. И продолжали это делать, наполненным блаженства криком сотрясая каменные стены. Произнести такое вслух означало бы, что первое звено из той толстой кованной цепи неумолимо стиснется так тесно на лодыжке, что от шага к шагу закончится сопротивление. Или на запястье, не переломанном, но болящем до разрешения. Как пальцы Ксавьера в мгновения его размышлений, держащие руку Уэнсдей. Она не могла заставить себя заговорить об этом первой. Ему же не хватало смелости, хотя холодная лампочка в старом светильнике под потолком беззлобно мигнула поросячьим-розовым цветом, неправильным при любых обстоятельствах. Им же засияла стократно ярче, а на улице за витражными окнами погас слабый фонарный свет. В мастерской не было ни красного, ни бордового, ни алого цвета пролитой крови перед познанием. Но он уже стены красил широкими мазками к искушению, с пола до потолка пробирался медленно, прикрытый на двоих поделенным видением своей же истины. Той, что никогда не обнаруживалась сразу, в копящемся вокруг, чуть пряном, запахе удушливого воздуха. – Я вижу, как умирает непорочность. – от слов этих, произнесенных против воли, случайно, крайне тихо и даже не шепотом, кадык Ксавьера дёрнулся вверх. Сам он не смог сдержать пристыженного шумного вдоха. Воздухом, который обжигал его изнутри. – Я вижу зверя, Ксавьер. И ты тоже его видишь. Краем взгляда Уэнсдей указала в то место, где в пыли на полу упокоился холст с его предвидением, прежде чем заметила, что теплые руки Ксавьера были немного шершавыми. Покрытыми многочисленными короткими порезами, благородно тянущимися от пальцев к запястью, всецело к крест-накрест перерезанной линии жизни на внутренней стороне ладони. Только сам он упорно смотрел на неё. И рисовал по ночам монстров гораздо чаще, чем она к своему видению прикасалась в сотканной темноте пальцами. Капля по капле с каждого неровного скола, оно уже багряным в его кровь через эти царапины проникло. Идеальное смешение видения и греха в той пропорции, которая не позволяла Ксавьеру целиком в нём забыться. Не было ему толка сдаваться, когда Уэнсдей без приглашения уже тогда бросила всё, подхватив один тяжелый рюкзак и тонкий билет на самый ближайший самолет. К багровой темноте, которая влекла обоих одинаково сокрытой под её покровом порочной тайной. Она научилась контролировать свои видения, верила в это тщетно и долго, что натурально ошпарилась от неожиданности, в момент его первого появления. Научилась дышать медленнее, не дышать вовсе, чтобы оно не появлялось в той ошарашивающей спонтанности. Переносила часть затребованной талантом доли как должное. Не когда этот красный воздух вокруг стал настолько пряным от проникшего в него запаха. Самой настоящей трагедии и того последнего шага, который совершает человек с края пропасти. Прямиком в разверзшуюся под ногами бездну неизвестности. А Уэнсдей не успела подумать, прежде чем шагнула к ней, в правде шаг этот ей совершен был сильно заранее. Чуть приоткрыв накрашенные помадой губы, девушка не сразу осознала, насколько катастрофическую ошибку она совершала. Совершила, поддалась ведь тому красному на шелковом, пришедшему из видения прямиком в спершийся воздух за витражными окнами. В тишину, которая похоронила под собой все предыдущие звуки пустеющей улицы. А у Ксавьера были такие мягкие молодые губы с её любимым вкусом мазохисткой печали. Она готова была испить до конца этот заманчивый вкус, погружавший её в удовольствие сильнее чем игла, приставленная к сгибу локтя, содержимое которой было заботливо подогрето на ложке. Вены девушки были нетронутыми, но она представляла себе это чувство, холодея под требовательными губами Ксавьера. Что-то в воздухе необратимо поменялось, когда она разделила с парнем его жалобный поспешный выдох. Уэнсдей почувствовала, как он стремительно проникает ей в учащенную пульсацию вен. Портит там что-то, тем самым черным, которому она до сих пор не могла дать объяснения. И не страшным это показалось, потому что не видение это вовсе было, но она на его вторжение реагировала точно так же. Пыталась отреагировать, от себя отогнать, а воздуха вокруг так невыносимо не хватать стало. Она нашла его нетерпеливо, оскаленно и крайне жарко в горле Ксавьера. Когда он поцеловал её с отчаянием человека, впервые осознавшего всю тщетность зря прожитых дней. Парень нагнулся, животом лег на кассовую стойку, чтобы обхватить лицо Уэнсдей ладонями. Более чем неудобно, столешница вжималась в тазовые косточки, а он не замечал этого. Её губы ему показались слаще всего надуманного под чужим мнением греха. Движением губ настойчиво попросил приоткрыть рот, а Уэнсдей и не вспоминала ни одной причины к сопротивлению среди этого дурманящего пряного аромата в воздухе. Так наверняка пахло в спальнях с кроватями из розового дерева, где подушки под каплями сандала дарили наслаждение. Упал на пол с плеча стащенный рюкзак, Уэнсдей к нему уронила бессовестно всю свою природную гордость, взращённую холодность. Саму себя, которую и не знала, оказывается, до минуты в остановившихся часах. Её руки накрыли плечи Ксавьера в единственном правильном жесте. Не дали ему и трех просимых сантиметров, чтобы отодвинуться. Иначе девушка окончательно бы не выдержала того, что витало в переменившемся воздухе. Оно окружало, липло к мокнущей от пота коже, старалось проникнуть глубже. Уэнсдей чувствовала, как это нечто норовит растерзать её тело, её темную душу. Её черное длинное платье, которое так хотелось стянуть с бёдер, приподнять хотя бы, лишь бы липкого этого жара не чувствовать. А он копился между ног, просачивался сквозь тонкую ткань практичного белья и отпечатывался мокрым пятном в промежности, так сильно в ткани платья. Хотелось опустить руку вниз, прикоснуться к себе там, где никогда не свершалось ещё прикосновения и заполнить возникшую сочащуюся пустоту. Не дать ей стать шире, дать ей стать шире обязательно, и двигаться, двигаться, двигаться, пока не наступит конец этому возникшему мучению. Уэнсдей невольно сомкнула ноги, обнаружив достаточное давление в этом простом действии, а белье её действительно оказалось мокрым, и она почувствовала незнакомую влагу между своих бедер. Жалобную, как тот звук, который вырвался из её мучимых поцелуями губ. Когда Ксавьер наклонил голову, мазнув по припухшими после поцелуев губами по щеке девушки, Уэнсдей тщетно попыталась задуматься. Почти сделала это, лишь крепче прижав парня к себе, чтобы он почувствовал, как часто поднимается её грудь под вдохами. Как не хватает ей воздуха, в котором могли бы возникнуть мысли. В остром уме ясно вспыхнула опасность, но не нашлось причины к этой поистине внезапной жажде плоти, чтобы до отсутствия границ близко, одним целым на хаотичные движения во времени. К плоти. Слова на язык девушки легли тяжело и неправильно, точно по чувствительному кольнули. Не отрезвили её и на каплю, без вина пьяную, они все смылись терпким привкусом губ Ксавьера. Его потрясающего черного чая, старой привычкой вместо кофе пред сном, его зубной пасты с остаточной утренней свежестью. К человеку её тянуло. К Ксавьеру именно, и девушка шепотом попросила его отстраниться от неё хоть на немного. Совсем на чуть-чуть, чтобы пряный воздух вокруг этого действия не почувствовал. Глядя ему в глаза, подернутые пеленой вожделенного тумана, Уэнсдей, впервые за вечер смело, забралась на стойку. Не опустилась на пол, осталась сидеть так, среди пробитых чеков и принятых к возврату холстов с глупыми пейзажами. Непризнанное искусство в багряном угасающем свете. Ксавьер видел её именно такой. От того и не смог пошевелиться, глядя на случившееся в неправильности воплощение своего сна в яви. Опустил руки безвольно, громко сглотнул, напрасно перестав бояться накалявшегося вокруг воздуха. Тогда девушка взяла его ладони в свои, а дрожи уже не почувствовала, прошла она вся. Исчезло статическое ощущение совершаемой ошибки. Не было даже имени. Перестав стараться, она даже и не думала его вспоминать. Откинула за ненадобностью, обнажившись так куда хлеще, чем могла бы сделать без одежды. Среди возникшего приглушенного красного света, неплотного, различимого только на границе взглядов, различимого абсолютно всегда, она повела руки парня к себе ниже. По мягкости своей фигуры, ткани мешающегося платья, чтобы Ксавьер тоже заметил её необходимость снять его. И помог с этим. Он же, безропотный от волнами накатывающего счастья, напрочь сраженный перед раскрывающимся для его глаз чудом, не посмел ослушаться. Не заметил толком, когда его руки оказались на подоле, всё стремились вниз, желая ощутить, насколько же там влажно и нетерпеливо. Мешалось красивое платье, не обтягивало вовсе и скрывало всё то, что Ксавьер стремился увидеть в этом идеальном багровом свете своего окончательного падения. Он сжал ткань тяжелого подола судорожно, до характерного треска в разошедшемся шве, и поднял на девушку остекленевший от возбуждения взгляд своих полуночных глаз. Случайностью нашёл своё отражение в её расширенных зрачках и не смог сдержать удивления, этой дрожи, что тронула его пальцы, в её кожу впившиеся. А там он, настоящий и напуганный, смотрел из потаенных уголков взгляда. Тех, что много глубже радужек и зрачка. Тех, которых, как и много прочего в этой ночи, уже не было. Потому что он отвел взгляд в сторону, скользнул им по открывающемуся под рвущейся тканью подола. Чтобы никогда не отступить назад из-за своей привитой неуверенности. Всё его внимание сконцентрировалась в бархатном месте на коже, где подол платья неумолимо задрался не пошло, истинно красиво, и Ксавьер пытался запомнить этот момент. Своей памятью, которая с перебоями позволяла осознать текущее время, место грядущего грехопадения и старые отзвуки дружбы. Тряхнув головой, что каждая непрошенная мысль забилась глубже на задворки сознания, Ксавьер завороженно уставился на тонкую полоску черной ткани между девичьих ног. Там, где под его пальцами успели до широких дыр разорваться колготки. Облизнул без необходимости и без того влажные от слюны губы. А жарко ему было, кожу содрать с себя хотелось ради холода. В девушке приглашением оказаться, всегда такой прохладной в прикосновении. – Посмотри на меня. – не сдержав придыхания, произнес Ксавьер, и длинные пальцы его согнали напуганные мурашки с её обнаженных перед ним бедер. Провели от колен к влажности выше, обратно назад и помогли развести ноги немного в стороны, чтобы парень мог разместиться между них теплом своего тела к её льду дозволено. – Мы же не должны этого делать. Мы поддаемся? Он спросил, он взмолился или вразумить попытался, но не имело этого ни смысла, ни значения в плотной духоте пряного воздуха. Девушка все его слова мимо себя пропустила, исступленно пробуя ноги свести заново вместе, найти необходимое давление на свою влажность. Не получалось, он держал её крепко, себя самого ещё держал в руках. Хотя последняя преграда давно была преодолена, пестрела разрывами на ткани и там, межу её ног, изнывала от пустоты. Девушка знала это, эту невозможность остановиться, которой не существовало раньше в её лишенной эмоций жизни. Ксавьер тоже знал, потому судорожно обнял девушку за плечи, спрятав поверженное лицо в шелковистой мягкости её волос. Себя самого спрятав между её ног, так тесно, что он прижался к ней через бесполезную ткань джинс. Выпирающей молнией в её промежность, что девушка не смогла оставить это без реакции, когда оно так правильно заменило ей её собственные попытки насытиться. Чуть двинула бёдрами навстречу, стараясь потереться, чтобы унять это ощущение между своих ног, а оно в обратном сильнее стало. Мокрым следом на его джинсах. – Уэнсдей. – Ксавьер покачал головой на её отчаянные попытки найти самоудовлетворение, провел ладонями по плечам. Поправил шелковистые черные волосы, а пальцы сами по себе три пряди переплели в косу. Одну, а ему хотелось две, и чтобы всё было как прежде. – Уэнсдей. Значит, таким её звали. Средой, рожденной в полнолуние проклятой пятницы. Уэнсдей не смогла эту мысль близ себя удержать достаточно долго, цеплялась за неё пальцами, а та ломилась и просачивалась в неизбежность забытия. Девушка зашевелила губами, готовясь произнести совершенно другие слова. Ксавьер же их все слизал с неё своим языком, опалил покрасневшие губы изменившимся своим дыханием. Теперь он не пах суетой и черным чаем, той печалью, которой Уэнсдей бы хотелось выпить. Он был чабрецом, и шалфеем, и имбирём, и куркумой. Всеми на полу рассыпанными пряностями, которых не было в существовании здесь. Пах её погибелью, столько раз в предвидении видимой и всё равно свершившейся в багряном закате потускневших лапочек. Ведь Уэнсдей улыбнулась ему в поцелуе, никак он не мог почувствовать этого, скользнув языком по верхней её губе. Где улыбка перманентно оставалась, пока она парня прижимала к себе ниже. Только бы он смог защитить её от этого жара. Не понимала она ничего, не осознавала толком, неопытная, что жар, от которого она упорно пряталась за парнем, разливался только сильнее внутри её трепещущего под уверенными ласками тела. Что Ксавьер был единственным в раздетой тишине красного цвета, кто мог бы его потушить. Уэнсдей заёрзала, запустила пальцы в мягкие волосы Ксавьера, уверено царапнула по чувствительной коже скальпа. На пробу сделала это сильнее, чтобы он почувствовал, как истончается её терпение в этой медлительности. Его короткая боль, а она умереть была согласна, мечтая бы самой подобное почувствовать. Оно ещё только копилось, это томительное влажное ожидание между её приветливо разведенных в стороны ног. А девушка не знала, как справиться с ним, и все прижимала и прижимала Ксавьера ближе к себе, заменяя им ту твердость, которой ей не хватало, чтобы наконец-то расслабиться. Вдохнуть полноценно, она же задыхалась этой умеренной половиной своих вдохов. Сипела, шумела и терлась, как она терлась о него, вжимая молнию джинсов прямо в свою плоть до неприятного, ведь иначе не получалось. Иначе его для неё ещё просто не было, совершенно одетого против её горячего желания. Она бы продолжила так делать до крика, если бы не пальцы Ксавьера, коснувшейся намокшей ткани её плотных практичных трусиков. Где не было оборок, кружев, полупрозрачных вставок над гладким лобком. И толком не было гладкости, парень наощупь почувствовал, как она колется черными волосками под его пальцами, и приоткрыл рот. Глотнул скопившуюся горячую слюну, а ему захотелось провести языком по её телу в этом месте, ощутить, как оно будет покалывать в поцелуе. Как раскроется перед ним, когда он языком толкнется по складкам прямо внутрь. Во влагу, которой ему невозможно будет насытиться. Не поднимая окончательно почерневшего взгляда, Ксавьер отвел эту очевидно бесполезную прикрывающую полоску в сторону, и Уэнсдей перед ним с удивлением открыла рот, не ощутив ожидаемого стыда. Чтобы Ксавьер мог выпить её неопытность горячим своим поцелуем, когда она так долго жила среди придуманного холода. Потому что тело её окончательно изменилось под его молящей лаской. Стало внизу чуть больше, налилось изумительным розовым цветом чего-то совершенно прекрасного, сильно отличимого от грязи всех прошлых видений. Оно пустило его на две фаланги внутрь, и всё то неумолимо важное, что Уэнсдей по крупицам смогла вспомнить напрочь исчезло под жадным давлением от пальцев Ксавьера внутри. Когда он толкнул их в неё глубже, развел чуть в стороны, и потёрся о переднюю стенку в том невообразимо восхитительном месте. От которого захлебнулся в горле первый крик. Остались только два тела на обезумевшей стёртой границе своего не свершившегося соединения. Уэнсдей откинула голову назад, сдавшись на милость губам парня. Сдавшись в надежде на его пощаду к своему жалкому теперь существу, которое только дышало и терлось. И дергалось, едва его пальцы внутри задевали что-то настолько правильное. Всё это, чтобы он только не прекращал мучить её там. Внутри её необъятной влажности, что громко хлюпала, смачивая его пальцы. А они двигались и расширяли, вонзались и отстранялись. Учили для самого себя. Губы Уэнсдей, всё ещё холодные в этом необъятном пламени, оставляли хаотичные поцелуи на щеках Ксавьера, на его взмокшем от старания лбу. На его дрожащих от восторга, мокрых от её неприкрытого желания, пальцах. Которые девушка блаженно взяла глубоко в рот, едва ей дали возможность сделать это. Без подсказки, по наитию, в сумасшествии жажды пряного воздуха, она так для себя искала влагу. Прижала пальцы к нёбу широким расслабленным языком, первобытно приласкивая. Встретилась с затуманенным взглядом Ксавьера. Действительно водой была, солоноватой и неспокойной. Морской там, где для неё не было моря. Уэнсдей себя так и почувствовала, иной в своем теле и самой настоящей в этой размазанной на пальцах влаге. Совершенной среди всей той окружавшей темноты, которая тянулась к ней от дальних углов мастерской. С припрятанных холстов капала, на пол лилась, где лужицами и ручейками растекалась до каждой стороны. И пачкала. Её запястья грехом покрытые шустро возились с молнией на джинсах Ксавьера, и не получалось ничего, настолько она торопилась. Ведь проникнуть этой порочности в неё надо было, по рукам заструиться на всю ладонь, начиная от пальцев. И тело её там, где парень касался заботливо и страстно, пятналось невидимыми следами. Она чувствовала это в себе, глубоко внутри, пока посасывала пальцы, самозабвенно прикрыв глаза. Её имя, её обретенное минуты назад имя, стиралось под этими пятнами. Исчезало, возникало, корежилось, а она уже не могла вспомнить никакой конкретики. Ей бы только под телом Ксавьера от всей багряной темноты укрыться. Но тогда пришлось бы слезть с кассовой стойки, нетвердыми ногами коснуться пола, который уже не существовал от темноты. Не сдаться вовсе, пропасть и погибнуть в том, что там скрывалось за мраком красного оттенка. Ксавьер же стоял на полу и не чувствовал этого, потому что его послание здесь было иным, его чернота и красный не трогали настолько сильно. Не было у Уэнсдей никакой уверенности, что она сможет столько же выдержать. На все неозвученные, неслышные даже в мыслях вопросы, она отчужденно покачала головой. А спрашивали важное, согласия требовали, нарушения. Неотступности. Девушка потянулась к Ксавьеру за этими не узнаваемыми в ночи словами, прохладным языком в рот, где хранились его тайны. У Ксавьера глаза прикрылись в изумлении, когда он на губах девушки её же собственный вкус ощутил ярко. Пряно, а он солоноватый на деле был, скользкий на языке, остающийся свирепым послевкусием идеальности. Не было у него ни чести, ни гордости, только он перед девушкой ещё раз сдался. Окончательное поражение среди того, что не должно было существовать. Ксавьер почувствовал, как разошлись швы на давно разбитом сердце, перестали его частицы сдерживать между собой, и те все повалились в глухую глубину его пустой грудной клетки. Тронулась стрелка на остановившихся часах, нагнала упущенные минуты, перемахнула через них шустро, и ночь уже опускалась на город. В затхлости выкупленной мастерской под трепетом красного света, Ксавьер утонул. Погрузился в жадную тесную теплоту до конца, поймал настороженный возглас Уэнсдей губами. Её саму поймал в попытке отстраниться, потому что вдруг внутри неё так много всего стало, не выдержать ей, и не отодвинуться, ведь не давали. Она тщетно пробовала избавиться от этой непривычной заполненности, ноги свести, только попытка к большему прикосновению привела. И заныло у неё между ног неприятно, правдиво для тела, Уэнсдей настороженно взглянула ниже задранного подола своего платья. Чтобы заметить, как стерлась граница, из-за этого её собственные мысли пугливо разбежались в разные стороны. Все поменялась скорее, чем она смогла полностью осмыслить, и то, что казалось пределом? им быть перестало. Она Ксавьера к себе иступлено потянула за поясницу, так он первый раз в ней толкнулся до оборванного выдоха. И это было восхитительно, даже если, забирая последний чистый глоток её дыхания, ощущалась боль распадшегося в ошметки сердца. Где было сердце, когда было удовольствие? Там, где не существовало ответов и боли, а зверь просыпался в своём заточении. Уэнсдей с Ксавьером услышали его между собой, отпрянули друг от друга, и мгновением приблизились заново. А он завыл за пределами мастерской, когтями острыми надменно провел по незакрытой двери. Не важным его присутствие было, его запах с общей пряностью смешавшийся, потому что стихло все это. Дыхание осталось, рваные вдохи в протяжных гласных его выдохов. Ксавьер схватился одной рукой за столешницу до надломившегося её крика. Чтобы удержаться на ногах, когда Уэнсде й восхитительно начала двигать бедрами ему на встречу. Она тоже не боялась зверя, защищенная здесь от него и от мира багровым светом, учащенным пульсом и слабым румянцем, пробиравшимся под бледностью её омытой луной кожи. Девушка приближала Ксавьера к себе ближе, когда ближе уже некуда было. Откинула голову назад, гладкие черные волосы покачнулись за спиной, а в них первый угасающий отблеск отразился. Разве что никто его не заметил, ведь Ксавьер чувствовал прохладу её кожи повсюду вокруг себя внизу. Её тонкие сильные руки, обнимавшие его поясницу, задрали толстовку, тронули до потрясающей боли впившихся в кожу ноготков. И Уэнсдей широко открыла рот, глотая липкий вязкий воздух, едва смогла найти для себя нужный ритм в покачивании. Слепо, наощупь, она добилась того, чтобы Ксавьер у неё внутри смог двигаться с восхитительным для неё наслаждением. И не посмела к себе внизу опустить руку, хотя жгучее желание накрыть своё лоно, найти блаженство под пальцами, возрастало в спешащих минутах. Но она боялась этого от незнания. От того, что собственное имя до сих пор резало затуманенное пряностью сознание. Его пальцы были суховатыми от осеннего холода, шероховатыми и уверенными. Ксавьер опустил руку к границе столкновения тел, к Уэнсдей, которая здесь сочилась влагой и хлюпала, когда он погружался в неё каждый раз как в первый и заново. Тронул осторожно, а она ему в поясницу ногти запустила глубже. Потому что не умела иначе реагировать, дышала и дёргалась, почти улыбалась в этой ломаной линии, скривившей губы. И молчала. Собой оставалась, когда Ксавьер жадно владел ею, делил её удовольствие с собой в красном порочно свечении, окутывающем одну лишь художественную мастерскую. Под шепотом неизвестных губ. В глубоком пряном аромате, Уэнсдей молча встретила разрушение мира и своё первое греховное удовольствие.