Шелест газетных страниц

В невольном изменении своей силы, том странном ощущении, окутывающем день от рассвета до заветных сумерек, осень торжествовала в Джерико. Её краски давно переменили цвет опавших листьев, с свежего зеленого обернули в оранжевый огонь, чтобы оборонить его на землю. В хрусткое покрывало над пожухшей травой, где её прежний запах сохранился всецело. Остановился от холода. А тот белым был, с благородным оттенком голубого отлива, державшемся от раннего утра до первого часа после полудня. Все оставшиеся без дозволения листья от него подавно корчились, падали и находили себя в его безграничной силе. Когда глухо размалывались под подошвами ничего не согревавших ботинок. Ведь в этот миром забытый город годами не приходила настоящая зима. Ксавьер старательно пытался припомнить, когда в последний раз видел на улицах снег. Возможно, в скованных железным забором границах Невермора. Но все мысли ускользали, заменяясь меланхоличным звучанием музыки в его наушниках. И Ксавьер следовал за ней послушно, памятью же постоянно возвращаясь к разукрашенному фейерверками небу в новогоднюю ночь. Где тоже никакого снега не было, он бы наверняка запомнил. Только парень сомневался в возможностях своей памяти, когда на выпущенные из-под капюшона волосы постоянно падали все новые и новые снежинки. Таяли не быстро, растекались после прохладными каплями на лоб и нос. Ксавьер не вытирал лица рукой, потому что душа его где-то под этой щедрой природной влагой вела себя не многим лучше. И это уже точно была не та мысль, которой можно была отдаться в самобичевании. Не посреди этого внезапного холода, обрушившегося на город, где он старательно искал себе спокойствия. Нашел зиму, с прекрасным цветом черных одежд, мелькавших в толпе и никогда не обнаруживаемых в пересечении уставших взглядов. Уэнсдей не появлялась несколько дней, исчезнув из мастерской в спонтанности багрового цвета. Оставив глубокие царапины на плечах, напоминание о жаре губ где-то в районе груди. Свой едва уловимый запах на его пальцах. Теперь зима стирала этот аромат с его рук, а Ксавьер будто нарочно подставлял их ей под прикосновения. Колючей, стерильной и болезненной в заживающих царапинах его прошлых поутихших видений. Только много их было, этих отчетливо свежих царапин, ныли они от холода, пульсировали в болезненности. Сменилась песня в наушниках, заиграла шустрее его волочащихся шагов, что парню пришлось остановиться. Забраться вглубь вместительного кармана, найти телефон. Черный, потому что он не мог выбрать другого цвета. Всегда выбирал её, когда она выбирала кошмары. Во всем переслушанном плейлисте не нашлось подходящей песни, чтобы сменить окончившуюся. Ксавьер запустил её в зацикленном повторе заново, выкрутил громкость до предельного в комфорте уровня. Качнул головой и что-то в нем, в пустой груди, гулко отозвалось на это движение. Он хорошо знал это ощущение, словно он из страха перед своим будущим вдруг обратно в суматошность прошлого вернулся. Прямиком в уютную кофейню перед нужным поворотом. Ведомый музыкой, Ксавьер толкнул её стеклянные двери, наполнил легкие ароматом свежесваренного кофе. Немного юностью. Которая кольнула в кончики пальцев бумажным уголком, когда он полез в карман за бумажником. Тот обнаружился среди присыпанного крошками заполненного объема, принудил к себе дотронуться уже осознанно. Но не хотелось парню этого делать, когда прошлое так красиво застилало собой картинку его никчемной обыденности. – Утречка, Сэм не на смене? – Ксавьер облокотился на прилавок локтями, сбросил с себя следы последних неудач и дружелюбно улыбнулся ютившейся у кофемашины девушке. Студентке Невермора, с которой он никогда бы не решился заговорить. Если бы Уэнсдей не вторглась внутрь четырех его стен как разрушительный смерч. Не перевернула с ног на голову то, что он так старательно выстраивал годами. Словно много их было, этих прожитых лет, Ксавьер хмыкнул участившемуся потоку своих мыслей, улыбнулся от этого только ещё шире. Ему едва исполнилось двадцать четыре, а он давно похоронил свою жизнь на задворках убыточной художественной мастерской. Постоянно убедить себя пытался, что настоящая жизнь кончилась там, за закрывшимися дверями академии, а она была вокруг. Смотрела чернотой немигающих глаз прямо в его лицо. – Отпросился вчера, поэтому я тут отбываю двойную смену. – оборотень, вот кем она была. Ксавьер заметил, как удлинились её аккуратные ноготки при досадливом упоминании ускользнувшего выходного. – Ты Ксавьер Торп? – Автограф? – хотя не было никакой надежны, но парню лишь хотелось немного позабавиться. Тем более, раз его узнали, пусть и явно не по его канувшему таланту. С серьезным видом, Ксавьер начал хлопать себя по карманам. – Если одолжишь мне ручку. – Одолжу разве что пинок Сэму и помощнее, чтобы знал, как срываться с рабочего дня. – беззлобно огрызнулась девушка, взглянув на открывшуюся входную дверь. С наступлением непривычного холода посетителей в кафе стало заметно больше. – А лучше хорошенько его встряхни. Можешь даже передать, что это от Кристины. – Договорились. – Ксавьер щелкнул пальцами, развернул к себе пластиковый буклет с множеством аппетитных наименований и шустро пробежался по нему взглядом. Ничего, из того, что он знал, не подходило для второй запланированной порции. – Будешь что-то заказывать или я пошла? – оборотни в последнее время не отличались примерным терпением, вот и девушка, нацепив на лицо любезную улыбку, развернула буклет обратно к себе. Поправила его не смявшиеся уголки. – Тут уже полно народа. – Капучино и что-нибудь критически горькое, большие порции. – в его бумажнике вряд ли нашлось бы достаточно наличных, чтобы с такими тратами протянуть до конца недели, но Ксавьер не собирался воздерживаться от желания совершить заказ. Он не пил нормального сваренного кофе последние несколько месяцев, с тех пор как спрос на картины критически упал. Его доходов хватало, чтобы заплатить налоги, купить уцененных продуктов и на целые недели забыть о вкусе чего-то натурального и не шкворчащего на сковороде. – Критически горькое? – девушка выгнула бровь, соображая о всех напитках, хоть сколько-то бы подходящих под данное описание. А потом пожала плечами, смирившись со странностью заказа, уткнулась взглядом в список напитков. – Ристретто? – А насколько он черный? – на пластиковом буклете не было изображений приготовленных напитков, и Ксавьеру в голову подселилась дурная мысль. А он ухватился за неё обеими руками, словно юный ещё был. Беззаботный, как раньше. – Сэм говорил, что ты странный. – Кристина недоверчиво покосилась на покрытые царапинами руки парня, всмотрелась в его крайне довольное лицо. – Но да ладно, ристретто достаточно темный. Надо прямо черный? – Если можно. – Ксавьер погасил расплывшуюся на лице улыбку, опустил подбородок на ладони внимательно всмотрелся в хорошо знакомые названия. – Когда я здесь работал, нам разрешалось пользоваться пищевыми красителями. – Как знаешь. – девушка развернулась на пятках, направившись к кофейному аппарату, и вальяжно махнув рукой своему коллеге, чтобы тот начал обслуживать оставшихся гостей. – Надеюсь, она того стоит. А она стоила куда больше одного, покрашенного в изящный черный цвет кофе. Ксавьер вынул из кармана бумажный лист и жадно всмотрелся в те короткие сроки, написанные её аккуратным подчерком. От чего Уэнсдей не звонила, он не мог представить. Но видеть, как чернила становились её словами, было не менее приятно, чем услышать её голос. Разве что не было там ничего знаменательного. Заранее назначенное время, выбранное тихое место, её инициалы внизу вместо подписи. Едва уловимый запах формалина с уголков измятой бумаги. Недавно ещё сильный, теперь выветривающийся, оставшийся больше в памяти, чем наяву. Потому что, гордости лишившийся, Ксавьер бросался к нему каждую из множества минут в те свободные часы после появления записки. Трогал, перечитывал, прижимал к носу, и сердце его, остановившееся, рвалось. Уэнсдей не пришла к нему лично со своей просьбой к разговору, не позвонила на повторенный несколько раз в суматохе последнего вечера номер. Ксавьер вложил обрывок тетрадного листа с ним в её отчужденную ладонь, выпустив из мастерской. Она даже в дверь не постучала, и парню не стоило в случайности смести эту записку совком в мусор. Потому что она просто просунула её под дверь. Только он нашёл её, не пропустил в уборке, вцепился пальцами и заново самого себя потерял. Ксавьер поправил примятые капюшоном волосы, терпеливо дожидаясь приготовления кофе, сбросил холодные капли с пальцев на пол. Его прощание с Кристиной было отнюдь не таким теплым, как знакомство. Хотя два стаканчика с кофе обжигали ему руки, он погряз в этом вездесущем холоде. Проследил взглядом за спешным движением старой машины по дороге. Попытался улыбнулся, зная, что зря это сделает. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы узнать водителя. И не вспомнить её имени, её визгливого смеха над его неловкими шутками, когда Ксавьер водил девушку на второе и последнее их свидание. Он знал достаточно славных девушек после Уэнсдей, но ни одна из них не смогла залечить его разбитого сердца. Поэтому машина не остановилась перед мерзнущим пешеходом, чтобы подобрать его по знакомству внутрь, а Ксавьер упорно продолжал идти вперед в холоде угасающей осени. Его грела слабая надежда, частые глотки капучино и та треть мыслей, которая не давала ему в который раз уйти в самобичевание. Не опаздывая вовсе, парень шёл так быстро, словно ему страшно было вдруг передумать. Оставить стаканчик с критически черным кофе на припорошенной снегом скамейке, спрятать руки в карманы, записку же выбросить с глаз подальше и не идти туда, куда его пригласили. А он слепо поддался, не выдержав и мысли о том, чтобы отказаться. Ведь он лучше всех знал, что следовало остаться в его неприбыльной мастерской, засесть напротив пустого холста, постоянно окунать кисточку в краску, но так и не набрать цвета. Дождаться монотонного вечера, в котором можно было перебрасываться шутками с таким же неудачливым Сэмом. И уснуть в одиночестве своей пустой квартиры. С мыслями о ней вперемешку. Ксавьер дотронулся, извернувшись, до кнопки на наушниках, выкрутил громкость насколько позволяли они выше. Так мысли утихли, а без них дорога по ранней зиме, проникшей в осень, не ощущалась настолько неправильной. Массивные двери городского архива распахнулись перед ним в немилости, спершемся теплом воздухе, полном печатной пыли, и Ксавьер неловко взглянул на записку, сверяя адрес. Он не ожидал ничего от этого места, Уэнсдей всегда находила нечто из ряда вон выбивающиеся. Но городской архив был во главе этого короткого списка среди их встреч. Она уже была там, за дальним столком под прицелом ярких люминесцентных ламп. Уставшая, но державшая спину ровной, перелистывающая тонкие старые страницы для поиска того, что Ксавьеру предстояло ещё узнать. Парень поджал губы, всматриваясь в то, насколько Уэнсдей идеально выглядела среди архивных стеллажей. Разложив перед собой тяжелые папки рассортированных документов, она небрежно передвигала по столу два бумажных стаканчика из старой непопулярной кофейни на окраине. Трогала теплый след, не давала ему стать горячим, и перемещала на его место прочитанную газету. Только на одном картонном боку стаканчика темнел след её помады. – Не помню, какой ты предпочитаешь, поэтому его выбирал бариста. – Уэнсдей произнесла это вместо приветствия. Кивком головы указала на один из стаканчиков, не отрывая взгляда от многолетней статьи про хищника в лесу. – За дополнительную плату. Не представляю, что там может быть. – Я тоже принес тебе. Вообще я два брал, но там на улице так холодно. – Ксавьер слегка виновато оглянулся на закрывшуюся за ним дверь, отгородившую холодный уличный воздух от тепла. – Так что вот. Очень горький и очень черный, как ты любишь. – О. – девушка отвлеклась от статьи, подняла взгляд на поставленный перед собой стаканчик с кофе, и оглянулась по сторонам, словно не могла понять, как стоит отреагировать. Вложила газетный лист обратно в раскрытую толщину папки. – Спасибо. Уэнсдей сняла пластиковую крышку, всмотревшись в остывающую черноту своего кофе. Чуть дернула бровью, отложила статью в сторону и попробовала на вкус. Ксавьер внимательно наблюдал за непроницаемым выражением её лица. – Ну как, вкусно? – отсутствие какой-либо реакции с её стороны не пробуждало хороших мыслей, и в какой-то из горьких глотков Ксавьер всерьез задумался о том, чтобы извиниться. – Там мой друг работает, если что, добьемся возмещения стоимости. Я добьюсь. – Сэм? – Уэнсдей поставила напиток обратно на стол, и на губах её остался яркий черный след от добавленного красителя. Почувствовав его скорее по виноватому взгляду парня, чем самостоятельно, она провела над верхней губой пальчиком. – Да. Я разве упоминал о нём? – теперь его мысли всецело бросились в огонь последнего вместе проведенного вечера, когда воздух ещё не стал пряным, а свет теплых лампочек его мастерской не закапал на пол, точно кровь. – Он был сегодня на смене? – привыкшая добиваться своего быстрее, чем отвечать на неудобные вопросы, девушка накрыла кофе снова крышкой. Пододвинула к другому стаканчику, но не принялась за новую газету. – Нет. – ему следовало насторожиться раньше, припомнить ту часть коварных методов, которую Уэнсдей успела показать в академии, но Ксавьер был слишком отвлечен её окрашенными в черный губами, чтобы заметить все острые углы несостыковок. – Уэнсдей, о чем ты вообще говоришь, откуда ты его знаешь? – В этом месте, Ксавьер, происходит что-то неправильное, и я никак не могу разобраться почему. – она указала рукой на поваленные на стол папки с документами. А там ничего интересного не было, следи всех этих перечитанных страниц, и оба прекрасно знали об этом. – Не переживай за него, я просто отослала его в внеплановый отпуск к родственникам. Чтобы обезопасить его от того, что тут происходит. – Чтобы обезопасить? – сильно запоздало, до парня дошёл смысл произносимых слов. То, в чем Уэнсдей предпочитала не признаваться вслух, а он вынуждал её замедленным ходом своих парализованных мыслей. Теперь смотрел во все глаза и не мог в это поверить. – Именно так. – ничего на лице её не дрогнуло после озвученного, не поменялось и во взгляде. Девушка терпеливо наблюдала за тем, как Ксавьер переваривает информацию. – Пока мы не разберемся, друзей надо держать подальше. – Своих ты тоже отослала? – и плеснулась злость неудачника прямиком в его слова. Осела там темным осадком даже без красителя, разошлась вихрем во все стороны, и парень раздраженно откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди, требуя ответа, словно хотел его узнать. – У меня нет друзей в Джерико. – но где-то за его пределами города они были, иначе Уэнсдей ответила бы однозначно. Полным окончанием фразы, вместо этого расплывчатого обозначения. Девушка поймала на себе задержавшийся взгляд. – Что? – Ничего, я просто не был уверен, что ты снова заговоришь со мной после всего, что случилось тогда в мастерской. -  исчезла злость, скрылась под накатившим чувством непонятной вины. А та сильнее прочего была, все под собой поглотила, и не понятно было как выбраться из-под её тяжести. Хотя он сам, сколько не пытался, не мог четко воспроизвести и половину из того затуманенного вечера в своей памяти. Там был её холод, напротив его горячей кожи, её мягкие зацелованные губы и та сумасшедшая мокрая теснота, обхватившая его член. – Почему я не должна была говорить с тобой? – если бы она хотя бы повела бровью, Ксавьеру было бы куда легче. Но лицо Уэнсдей оставалось непроницаемым, холодным и чуть черным в уголках губ. – Потому что мы с тобой вроде как, эм…. Нет? – Ксавьер развел руками в стороны, стараясь собрать крупицы своих мыслей воедино, а они все в неправильном направлении потекли. К порочному и горячему бордовому свету. – Ладно, проехали. Щеки Ксавьера стыдливо вспыхнули, хотя он старательно пытался прогнать все непрошенные образы подальше от своих мыслей. Впился короткими ногтями себе в ладонь. В один из порезов, который вдруг вскрылся клюквенно-красным, стремительно истекающим к низу. Он и не помнил, что эти порезы на его теле были настолько глубокими. От бездушного взгляда Уэнсдей это не скрылось, ровно, как и жалкая тщетная попытка справиться самому, затерев кровь спущенным рукавом толстовки. Ксавьер стыдливо подал руку вперед, к желанному все же прикосновению прохладных пальцев. – Нам нужно разобраться во всем, что случилось и чему ещё предстоит случиться. – девушка достала из порядком поистрепавшегося рюкзака черный платок, положила на ладонь Ксавьера, промокнула кровавый след. – И для этого мне нужен ты. Уэнсдей поставила на стол локти, от чего рукава её платья чуть сползли вниз. Опустила подбородок на ладони, вперила в парня свои серьезные, не принимающие и намёка на отказ глаза. Он перед ним, шансов всех лишенный, сдался неумолимо. Дотронулся до девушки взглядом, замерев там, где краснота не тенью вовсе отразилась. Ведь её ладони его ладоням оказались подобны. Пестрили точными крохотными порезами, и так же покраснели от холода. Маленькие линии от большого пальца, через всю тыльную сторону повсюду на коже. Ксавьер узнал бы их где-угодно. – Что случилось с твоими руками? – Ксавьер не удержался от обуявшего его желания дотронуться до её ладоней. Обхватить тонкое запястье пальцами и посмотреть повнимательнее, только Уэнсдей резко выдернула руку, опустив под стол. Чтобы он не видел их так близко. – Уэнсдей? – Я позвала тебя, чтобы мы вдвоём смогли найти ответ произошедшему в прошлый раз. – на её щеках не вспыхнуло и намека на румянец. Они остались благородно-бледными после того, как, вздохнув, Уэнсдей подняла взгляд на Ксавьера. А говорила она все-таки быстрее обычного. – Здесь явно замешано что-то противоестественное, но мне пока не удаётся разгадать, что именно. И Ксавьер прекрасно знал это, когда согласился на эту сомнительную встречу, отказавшись от своих безнадежных планов на тихую жизнь в захолустье. Знал, что любая из озвученных девушкой причин окажется куда рациональнее тех, что он успел себе надумать. Потому у него в голове все их оттенки были розовыми от просмотренных вечерами романтических комедий, а вкусы сладкими от самого дешевого сахара в его мастерской. Они были идеалистичными, приукрашенными, настолько несбыточными, что Ксавьер успел в них напрасно поверить. Несмотря на это, всё равно пришел, растоптав по пути свою гордость. Чтобы увидеть эти четкие тоненькие порезы на её ладонях. – Ты же не забрала себе ту картину? – Ксавьер не удержался от вопроса, заметив, как Уэнсдей покосилась на вторую от себя толстую папку с документами. Как внимание её, к нему направленное, начало угасать. – Нет. – так коротко. Она не приоткрыла губ, чтобы сказать что-то ещё. Взгляда и того не подняла, протягивая руку к очередной пожелтевшей раньше времени газете. Бегло пробежалась по пропечатанным заголовкам. – Я не опустилась до такого уровня, если тебе это интересно. – Но тогда что случилось? – настаивал парень, в глупой попытке не выдать обхватившего его волнения глотнул остывавшего кофе. Сладкого, как в его неосуществимых фантазиях, куда более дорогого, чем он смог бы себе позволить. – Если уж у меня такие же, ты можешь рассказать мне, Уэнсдей. «Пожалуйста» жалобное не слетело с его языка. Ксавьер прикусил изнутри щеку, чтобы не показаться настолько переживающим. Для несуществующего интереса открыл одну из папок, пролистнул к ряду несколько криминальных сводок. Но рука Уэнсдей на них опустилась раньше, чем он успел прочитать выделенный жирным курсивом заголовок. Зато царапины все ему сразу в глаза бросились. И перестал он перед ними храбриться. – Порезы появились вчера. Я проснулась с ними. – Уэнсдей легонько перебрала пальцами в воздухе, разглядывая под светом красные трещины своих ран. Не пугалась их вовсе. – Сегодня их стало больше, насколько я вижу, у тебя тоже. – Да? – парень с сомнением посмотрел на свои руки, где количество царапин действительно возросло. Утроилось, а ему, настолько к такому привыкшему, не было до них ровным счетом никакого дела. – Черт, правда. – Думаю, так и будет продолжаться до тех пор, пока я не разберусь в происходящем. – исчезли из-под света её руки, спрятались под столом, и взгляд метнулся обратно к выбранной статье. Уэнсдей читала быстро, постоянно сменяя строчки. И всё же, это была именно она, Уэнсдей Аддамс, когда-то новая ученица его надежной академии Невермор. Обладательница интересной для окружающих репутации, для него же, девушка с равнодушным взглядом, который он не мог выбросить из своей головы месяцами. Годами. Теперь она не носила двух кос, перестала заплетать и одну, то и дело поправляя длинные распущенные волосы. Но взгляд её, холодный, резал до правды заточено-быстро. И вместо всего вокруг, Ксавьер заново смотрел только на неё. – Есть кому последить за тобой, чтобы порезы не появлялись? – он спросил то, что вовсе не собирался произносить вслух, и отвлек её случайно от притихшего чтения. Для вида нацепил на себя серьезную маску, приподнял бровь, отпивая своего сладкого кофе. – Они же в какой-то определенный момент появляются, может, если заметить это, то их не будет? Не нужно было обладать талантом, чтобы разобраться насколько эти слова были никчемной неправдой. Если что-то сверхъестественное должно было произойти, оно неумолимо случалось, насколько бы не оберегали жертву. Его собственные руки были лишь ярким примером такого. – Вещь скоро приедет. – безэмоционально ответила Уэнсдей, но обратно к чтению не вернулась. Возможно, ей просто в кои-то веки понадобился собеседник. – Семейные дела, пришлось отменить его пересылку. Не так просто перевозить части человеческого тела по почте. – А до этого момента? – Ксавьер старательно пытался не выдать обуявшей его настороженности при виде израненных ладоней. Отвел взгляд, а тот все равно вернулся к этим маленьким противоестественным царапинам на руках. Остался на них, пока девушка в очередной раз не спрятала руки под стол. – Я сама справлюсь. – голос её прозвучал строго, холодно, и словно бы она этими резкими словами защититься попыталась. Потому что кто-то снова лез на очерченную территорию её привычного одиночества. – Если ты намекаешь на свою персону, то зря, я не нуждаюсь в такого рода помощи. – Нет, нет, конечно, нет. – Ксавьер окинул поникшим взглядом белые обветшалые стеллажи с сомнительными книгами, громко допил свою вторую порцию кофе. Сахара много было, только вот слаще ему от этого совсем не стало. – Я просто до конца не понимаю, а зачем я здесь? – Вспомни, что происходило в Джерико за последние годы. Сколько ты тут живешь? – Уэнсдей отложила газету в сторону с такой ненавязчивостью, словно не вчитывалась в её строки одно прерванное мгновение назад. – Года три? – Четыре. – опасливо проговорил парень, потихоньку начиная улавливать ту вертлявую нить, связывающую его жизнь с приглашением на встречу в запылившемся архиве. Покосился на груды лежавших на столе тяжелых папок. – За этот срок постарайся всё вспомнить. – в её полуночных черных глазах заново загорелся тот опасный огонек, извечно толкавший её на неоправданные безрассудства. Уэнсдей опустила подбородок на ладони, не наклонив голову. – Здесь происходили убийства? – Нет. – быстро последовал ответ, что слышно было, как говоривший открещивается об одной только мысли о подобном. Как боится её, после той затянувшейся красной череды смертей от лап хайда. – Никаких убийств, кристально-чистая статистика. – Похищения? – девушка тронула стаканчик с черным кофе, провела задумчиво по пластиковой крышке. Кофе, наверняка, уже остывал, становился нетерпимо горьким в и без того сильной своей горечи. Уэнсдей выжидала этого момента, перестав перебирать газетные статьи. – Нет. – Ксавьер качнул головой, длинные пряди прямых волос мокро коснулись его лица. Он заправил их пальцами назад, позволил упасть правильно по обе стороны уставшего лица. – Ты пей, не уверен, что он не опасен остывшим. – Что-нибудь с извращенным подтекстом? – под напором слов, глоток сделала. Заново собрала черный оттенок на своих губах, тот самый цвет, который во все от холода появившиеся трещинки попал. Провела по нему языком. – Не могу припомнить. – словно следил он за полицейской сводкой, на местную газету то внимание только в прошлом году обращать начал. Потому что она была дешевой, часто за бесплатно выдавалась вместе с его скромными покупками в супермаркете, как щедрый довесок к его скидочной корзине. – Торговля людьми? – у неё не заканчивались варианты, о которых хотелось расспросить. Заканчивалось кофе, ведь Уэнсдей пила его, такой для неё специально горький, очень быстро. – Продажа на органы? – Уэнсдей, нет. – не в силах больше такое слышать, потому что оно хлеще самого присутствия Уэнсдей рядом напоминало о том времени в прошлом, когда он общался с ней, Ксавьер нервно начал крутить в руках шнурок от капюшона. – Ничего подобного, что это вообще за криминальный допрос? – Сектанты? – подсказала девушка, отодвинув опустевший стаканчик в сторону. Другой стороной носового платка, той, что в крови и страхе не была окончательно испачкана, вытерла краешки почерневших губ. – Уэнсдей, послушай, Джерико просто тихий сонный городок. – возможность допущения здесь хоть чего-то из перечисленного, рвала душу Ксавьера подобно острым длинным когтям. Не в том месте, где он решил поселиться, могло такое происходить. – Если не брать в расчёт, то что тут школа для изгоев по пути, то он ничем не отличается от любого другого. – Резкая смена климата? – продолжила допытываться девушка, сохраняя невозмутимое выражение лица. Но Ксавьер знал, что внутри её головы давно копошились варианты незадавшихся расчётов, что она старательно искала единственное верное решение. – Ну вот осень сейчас холоднее обычного. – согласился Ксавьер, под потоком возможных предположений. Откинулся спокойно на жёсткую спинку неудобного стула, выпустил из пальцев помятый шнурок. – Согласен. – И снег пошёл. – подметила девушка, повернув голову к окну, где кроме белого ветра в кружении падающих снежинок ничего не стало видно. Точно зима нагрянула полностью на осень, стерла её под собой и не оставила никакой возможности к отступлению. – Да, и снег. За все годы здесь, я его ни разу не видел. – Ксавьеру нравилось, что среди всего нашлась одна ничем не примечательная тема. Которую он мог поддержать, не вспоминая своих минувших школьных лет. – Точно не так рано. – Ничего не сходится. – Уэнсдей поджала губы, где черный цвет остался в трещинках. Не вытереть его было, не платком точно, и Ксавьеру вдруг невыносимо захотелось прикоснуться к ним теплым своим языком. Найти эту допущенную горечь, распробовать на вкус и стереть начисто. В воздухе, где в суматохе первого снега промелькнул пряный аромат прегрешения, Ксавьер приложил немалое усилие, чтобы не пустить свои мысли дальше. – Да потому что, говорю тебе, тут ничего нет. Ничего. – Ксавьер пораженно пожал плечами, наугад раскрыл одну из папкок, перелистнул до статьи на удивительно белой бумаге. Лениво вчитался в заголовок. – Видишь? Статья про прошлогоднюю ярмарку пилигримов. Не криминал, просто какая-то сомнительная забава. И весь Джерико такой. Уэнсдей хмыкнула, изогнув тонкую бровь и посмотрела на Ксавьера уже иначе. Как смотрели все, кто переставал в нем видеть выходца из школы для изгоев. И начинали в нем видеть заядлого неудачника с пустующей художественной мастерской. В отличие от остальных, в истине её взгляда не было никакого упрека. Ксавьер понял это, когда, пересилив свою униженную трусость с этим отвратительным пряным запахом постыдных мыслей, заставил себя встретиться с Уэнсдей взглядом. Она не сочувствовала ему, лишь усердно пыталась понять, что с ним произошло за те недолгие годы, проведенные порознь. – Тогда я напомню, что в близости этого «тихого» городка меня несколько раз почти успешно пытались убить. – её губы заново окрасились в благородный оттенок бордового. Уэнсдей причмокнула, ровнее распределяя помаду, закрыла ею те немногие оставшиеся черные трещинки. – И все это произошло в ту пару лет, когда я была в школе. Так что, слова твои не аргумент. Вспоминай всё, Ксавьер. – Да не было тут ничего такого, я же сказал. – парень в растерянности развёл руки в стороны, искренне пытаясь припомнить хоть что-то значимое или отдаленно подходящее под суровые озвученные критерии. Но ничего не было, и его годами не мучили видения. – Слушай, а может тебе походить к психологу после всего этого опыта с неудачными убийствами? – Я ходила. Последний психолог после нашего с ним сеанса выпрыгнул в окно. – будто что-то простое или едва стоящее внимания, это выражение не задело голоса девушки. Лишь немного приподняло уголки её накрашенных губ. – К несчастью его сломанных костей, это был всего второй этаж. И это должно было напугать Ксавьера, вызвать у него на лице ужас, устрашить окончательно тем хладнокровием слов, с которым было произнесено. Но он засмотрелся на её бледное личико, где тень школьной юности легла на уже взрослую усталость. Впечаталась в неё искусной маской, не отличить, где заканчивалось и начиналось то настоящее, что под ней было. Прижав кулак ко рту, Ксавьер тихо засмеялся окутавшим его разум мыслям об упущенном времени, своих когда-то прекратившихся видениях, иссякшем таланте. Том школьном балу, где Уэнсдей танцевала вовсе не с ним, потому что ему уже тогда не хватило смелости. Потянулся за холодным глотком кофе, только стаканчик уже давно был пуст, смят и отодвинут куда-то к краю, подальше от драгоценных пыльных папок. А парню никак не удавалось совладать с улыбкой. Он так улыбался лишь в моменты острого осознания своей очевидной никчёмности. – Подытожим, ты не пробовала бороться с этим, верно? Ну, кроме случаев выкидывания психологов в окно. – а теперь улыбка шире стала, ведь у Ксавьера перед глазами нарисовалась мрачная картина одного выбитого окна, чьего-то по воздуху размазавшегося стона. И её самой, с двумя косичками и замершим взглядом, стоящей возле подоконника. – Он выпрыгнул сам. – не огрызнулась, даже толком защитить себя не попыталась. Уэнсдей просто не нравилось брать на черноту своей души те прегрешения, которые люди прекрасно вытворяли и без нее. – Но ты поспособствовала? – Ксавьер наклонил голову, с наглостью потянувшись к её порции кофе, где багровый след от помады темнел на бумажном краешке. И не смог себя заставить к нему губами прикоснуться. – Вероятно. – Уэнсдей ловко пододвинула стаканчик обратно к себе, скрестила руки на груди и уставилась лишь немногим выше головы Ксавьера. На яркую лампочку, покойно висевшую под потолком. На её отчетливый холодный белый свет. – Так вот, ты же понимаешь, что все эти попытки убить тебя явно имеют свои последствия? – Ксавьер выразительно поднял брови, прорезав лоб рядом эмоциональных морщин, взъерошил намокшие пряди в который раз заново. Дождался, когда девушка обратит внимание на кричащий смысл его вовсе не безразличных слов. – Я написала про это крайне мрачную книгу. – Уэнсдей дернула плечом, пропустила пальцы через толщину черных гладких волос, и, показалось, глубже вдохнула. Поморщилась совсем немного, как от головной боли. – Уже отправила во все американские издательства, жду ответа. А ты зря меняешь тему. – Потому что здесь ничего не происходило, Уэнсдей. Этот город давно утих. – в те дни, когда видения Ксавьера оборвались на одном печальном черном мазке по холсту. Парень погрузился в неё, в эту тишину беспроблемного города, именно ради этого. – Не понимаю, чего ты тут пытаешься найти? – Но что-то должно было произойти, Ксавьер. – Уэнсдей безвольно отодвинула папки с газетами в сторону, и по темным следам на кончиках её пальцев Ксавьер догадался, что их все она прочитала без него. Каждую пустую в интересе страницу. – Ты не почувствовал ничего странного в прошлый раз? Какого-то изменения? Одно лишь жгучее всепоглощающее желание завладеть этой девушкой прямо на кассовой стойке, в плену которого Ксавьер на долгие, греху подобные, моменты забывал своё имя. Он не мог этого произнести вслух и, едва заметно, покачал головой. – Я так и думала. – и не послышалось разочарования в её голосе. Будто всё это напрасно потраченное время, Уэнсдей уже знала об отсутствии ответа. И свой же собственный скрыла глубоко под этим молчанием. – Меня это не радует, но у нас не остается другого выбора. – О чем ты сейчас говоришь? – Ксавьер понял, что совершенно не догадывается о намерениях девушки касательно него. Отвлекся от прочесывания намокших прядей и посмотрел на неё чуть искоса. – Прости, я периодически не успеваю за ходом твоих мыслей. – Это нормально, многие не успевают. – не поторопилась с ответом, совсем наоборот, Уэнсдей нарочито помедлила с ним, разглаживая не помявшиеся вовсе газетные страницы. – Я привыкла. – Эм, другого выбора? – напомнил парень, смутившись от мысли, что ему и первого выбора особо не давали, либо же он пропустил его мимо себя, отвлекшись на что-то незначительное. Такое важное в этом манящем багровом оттенке её губ на кофейном стаканчике. – Да, я испробовала все ненадежные варианты, которые могли бы пролить свет на произошедшее. И ничего нет. Поэтому, остался последний вариант. – она говорила быстро, отгоняя от себя слова, точно надоедливых невидимых мошек, и щелкнула металлической фурнитурой на папке. – Что ты задумала? – теперь Ксавьер откровенно засомневался, с подозрением смотря на то, как девушка убирает одну за другой газеты в разномастные по содержанию папки. Как она старательно не встречается с ним взглядом. – Мы должны сделать это снова. – и это она произнесла спокойно, ровно в каждой букве своего непонятного предложения. Переложила ответственность на плечи Ксавьера, свою израненную ладонь прохладой опустила на его запястье. – Еще один раз заняться сексом. Никаких обязательств. Уэнсдей вовсе не спрашивала разрешения, не просила никакого согласия, и хватка её тонких пальчиков на его замершей руке была твердая. Как та решительность, с которой она подбросила подписку с приглашением под дверь, и которой не хватило, чтобы подойти к парню лично. Только у Ксавьера от её слов сердце до горла перебралось, он ощущал там его спешное биение. Ожесточенное, пульсирующее и не дающее сделать и единого спасительного вдоха. Этого прохладного воздуха с едва уловимым ароматом её тела. Тогда бы он отказался, дал девушке одуматься, сам бы лично зарылся с чтением в сотни архивных папок. Сделал что угодно, кроме того, чтобы ответом легонечко обхватить её пальцы, переместить их так, позволив оказаться в своей надежной ладони. Он всё смотрел на то, как Уэнсдей держит его за руку, проводя между одинаковых белых пыльных стеллажей с историей, что ему не доведется уже узнать. Его собственная же под известностью отца затерялась среди страниц, стёрлась, исчезла вовсе, и Ксавьер чётко осознавал, насколько же он жалок. Раз двери в приватный читательский зал не его рукой были открыты, не его просьбой, совершенно не его участием. Он просто зашел внутрь этого обделенного светом помещения с мягкими дорогими, но уже протертыми креслами. Ничтожный он, ведь от волнения своего не сумел ответить на слова Уэнсдей. В глаза ей не посмотрел, а она почтительно усадила его в мягкость дальнего от центра кресла. Поправила ему волосы, чтобы не мешались и не улыбнулась. Парень же в тщетных поисках спокойствия провел ладонями по подлокотникам. И от этого внутрь настороженного тела Ксавьера пробралось запрятанное воспоминание о былой роскоши в своей жизни. О дорогой мебели, к которой он всегда относился как к должному, о штате репетиторов для его растущего таланта. О одежде, которой он легко мог покорить любую девушку из тех вьющихся за ним десятков, не прилагая усилия тяжелее неравнодушного взгляда. О жизни, в которой он так просто сумел очаровать Бьянку. Уэнсдей была прямым доказательством тотального несовершенства той жизни. Суровым от его трусливой медлительности, роскошным в монотонности черных красок. Забравшимся на его колени безмятежно, словно бы правильно и в нужный момент это совершалось. Только платье её задралось случайностью, и Ксавьер увидел черные тканевые линии, от пояса тянущиеся к чулкам. Её последний вариант из множества был выверенным, просчитанным до мелочей и одежды, укрытым от посторонних глаз в приватной комнате никому не сдавшегося городского архива. Широкая ладонь Ксавьера с нежностью, с бережливой хрупкостью ко всему, что так или иначе принадлежало девушке, опустилась на бледную щеку Уэнсдей. А она прикосновений не терпела, глаза широко раскрыла в недоумении. Чтобы он мог в её взгляде увидеть свою священную, годами наперед предначертанную погибель. Между её ног. Ксавьер дотронулся до тонкой талии девушки, обхватил её рукой, помогая устроиться на себе удобнее. Ей удобнее, ему же каждая поза, которую он не мог до конца с ней разделить в единении тел, причиняла томительный дискомфорт. Там, где его свобода и его совесть закончились, уперевшись в ширинку с впивающейся в пах молнией. – Если тебе так будет легче, то ты можешь поцеловать меня, Ксавьер. – она наклонилась вперед настолько, что парень ощутил её горькое от черного кофе дыхание на щеке. Тот прохладный невыносимый воздух, когда она отстранилась, чтобы поправить ему несколько непослушных прядей за ухо. – Поцелуй меня. Он этому дыханию не поддался, так сильно ей самой, от того соприкоснулся с безучастностью её чарующих изголодавшихся губ. Пропал под их настойчивостью окончательно, в манящем скольжении накрашенной мягкости. По прошлому, которое он старательно пытался отыскать в её вкусе. А Уэнсдей его не отдавала, она целовалась жадно, почти что хищно. Забирала себе до конца весь воздух и много больше тех жалких вдохов, которые Ксавьер мог себе позволить. Задевала белыми губами его припухшую нижнюю губу, не оставляя выраженных укусов. Даже ощущением этой необходимой боли обделяла. – Постой. – Ксавьер прижал два пальца к влажным губам девушки, отдаляя её от себя лишь на жалкие сантиметры, где его дыхание все ещё её дыханием было. – Ты попросила поцеловать тебя. Так дай мне сделать это. И он медленно наклонился к её губам в приглушенном свете лампочек под потолком. В кресле, помнившем все поцелуи за последние два десятка лет. В отчаянии, с которым утопленник хватается за протянутую руку, ещё не зная, что его пальцы обязательно соскользнут. Что закончится весь до последней капли воздух. Потому что Уэнсдей, потеряв ту необходимую дозу контроля, перестала отвечать ему даже с долей того самозабвенного желания, с которым Ксавьер постоянно прижимался к её губам. Лишенная власти, она позволяла целовать себя, не целуя при этом в ответ. Девушка наклонила голову, приоткрыла против воли её рассудка краснеющие под темной помадой губы, и язык Ксавьера мокро и мягко проник ей в рот. Коснулся ровного ряда белоснежных зубов, упёрся в нёбо, прежде чем встретиться с её языком. Уэнсдей, казалось, ждала именного этого, напрочь растерявшего смятение поцелуя. Она ответила Ксавьеру с прежним рвением, обхватила шею парня руками, не давая ему радостно отстраниться. Иначе бы он заметил, насколько равнодушным осталось выражение её лица. Только ему всё равно было в той эгоистичной мере, которую Ксавьер в себе обнаружил, в ней самой обнаружил. Ему контраст его разгоряченной кожи с её болезненной холодностью путал мысли, натурально делал их безумными. Его самого умалишенным. Ладони Ксавьера неожиданно оказались на бёдрах Уэнсдей, дотронулись до кружевного края её чулок. Лишили рассудка окончательно, а он и не собирался с этим никак бороться. Потому что ему необходимостью, куда более сильной, чем примитивное дыхание, стало желание увидеть то, что скрывалось под черным прямым подолом. Узнать, насколько крепкими были застёжки на её чулках, и как скоро сдался бы этот невидимый ещё пояс под ловким движением его пальцев. Уэнсдей довольно выгнулась навстречу, подставив всю себя снизу всецело воле Ксавьера. Воздух вокруг до сих пор был теплым от включенного в здании отопления, пыльным от печатных слов на старых газетных страницах. Совершенно недостаточным для вдоха. Из-за неё. Уэнсдей немного неуклюже потёрлась о промежность Ксавьера, и, если бы не его сильные руки, обнимающие за талию, наверняка потеряла бы равновесие. Она не знала об этом, не замечала за собой и потянула парня за высохшие пряди его длинных волос. Чтобы он сам увидел, как оно вспыхнуло в ней. Загорелось в чистых черных радужках это первобытное желание найти удовольствие между тел. Девушка осторожно качнулась ещё один раз, заметно медленнее опустилась на прикрытое тесными теперь джинсами возбуждение Ксавьера. Задержалась на нем, двинув бедрами назад, вперед, до его первого сорванного вдоха. Её же ресницы затрепетали, пока веки не опустились, прикрывая глаза. Она моргнула. Никогда ещё не моргала при нацеленном на её лицо взгляде. Не при нём. Всегда оставалась такой же холодной при прикосновении к коже. И сейчас, когда Ксавьер изнемогал в жаре, окутывавшем его тело, Уэнсдей была его губительным мазохистским холодом. Поведя ладонями вверх по спине, когда Уэнсдей снова начала тереться о него, как о свою личную теплую и полностью безвольную игрушку, Ксавьер не сумел сдержаться. Прикоснулся губами к венке на её бледной шее. Ему ведь так давно хотелось распробовать пульсирующий вкус её пульса поцелуями. И попробовав на одно ничтожно короткое мгновение, один удар сердца, ему этого показалось мало. Годами в памяти держа воспоминание о загадочной девушке, её саму держа теперь в объятиях, Ксавьер не желал довольствоваться малым. Задрав снизу подол, до мурашек от подкрадшегося сквозняка, Ксавьер прижался щекой к небольшой аккуратной груди девушки. А Уэнсдей вовсе не дернулась, когда он начал прислушиваться к ровному биению её сердца. Оно было под его щекой, совсем немного под его губами, когда Ксавьер поворачивал голову, ведомый движением её пальцев. Вслушивался, отсчитывал удары до неполного десятка, и Уэнсдей всего отвлекала его, касаясь затылка, щеки и висков. Методично тёрлась о него снизу, готовая настолько, что Ксавьер мог почувствовать её влагу жарким мокрым пятном через мешающуюся ткань. Это умалишенное желание заново провести языком по её промежности, собрать весь влажный вкус и выпить его, натурально захлебнувшись, когда парень бы начал глотать. Уэнсдей не давала ему опустить к своему телу руку, к той мокрой требовательной части себя, которая просила именно об этом заполняющем изнутри прикосновении. Двух пальцах, умеющих играть мелодию удовольствия где-то глубоко внутри. Она поворачивала голову Ксавьера, оставляя на себе в выбранных местах его горячие возбужденные поцелуи. Хаотично старалась его же руками ещё выше поднять подол своего платья, а тот часто без поддержки опускался обратно, накрывал всё её выставленное на показ единственному зрителю обнажение. Тогда во вдохах её, чуть сбившихся, слышалась удрученность. Но Ксавьер продолжал бездействовать, совершенно довольный тем, что его губы иногда касались обнаженной кожи её выпирающих ключиц. Что она не давала ему забыться окончательно и провести по косточкам языком, на память царапнуть зубами. Оставить след, который сходил бы несколько дней подряд. Потому что под всеми, прикладываемыми к процессу усилиями, пульс Уэнсдей оставался ровной тихой нитью. Она умело играла в удовольствие, правдоподобно изображая его на своем теле. И мокла внизу, в своей горячей тесноте лишь из-за того, что ей хотелось намокнуть. Проверить тот последний вариант через унижение, которое она бы сполна разделила с Ксавьером. Тогда то, что она панировала с ним совершить, ради чего привычные колготки заменили вычурные чулки с подвязками, стало бы не более чем актом разрешенного над собой насилия. Его, в отличие от своей боли, Ксавьер бы уже не выдержал. – Не надо, Уэнсдей, остановись. – девушка свела хмурые тонкие брови к переносице. Болезненно потянув пальчиками за волосы, отклонила голову Ксавьера назад. Встретилась с серьезностью его погрустневшего взгляда. – Тебе же не нравится. Не притворяйся, прошу тебя. И она мгновением остановилась в этом странном раскачивании, не опустилась с колен парня. Устроилась на них явно неуютно и опустила плечи, взглянув на покрытые бесчисленными порезами ладони. На свои, где кожа раздражалась от частых прикосновений, и на Ксавьера, которые напрочь покраснели от уличного холода. Только взгляд на руках задержался едва ли достаточно долго. Уэнсдей наклонила голову, спрятала лицо за шелком черных струящихся волос. Накинула на себя истинную полупрозрачную вуаль равнодушия, провела большим пальчиком по краю опущенных губ. Но это не помогло, помада её была бессовестно испорчена поцелуями. – Ты прав, Ксавьер. – без её веса на коленях, Ксавьер мольбой поддался за девушкой следом. Словно он не умел сидеть без неё самостоятельно, нуждался в ней настолько, что выпрошенное отстранение ощутилось кошмаром. – Я рассчитывала, что что-то случиться, если мы постараемся. Но ничего не произошло. – Тогда не надо издеваться над собой. – подсказал парень, погружаясь обратно в кресло, и перекидывая ногу на ногу, чтобы хоть немного скрыть выпирающий след того, что с ним её рассуждения плохо работали. – Тем более, если тебе вдруг не нравится. – Мне и не нравится. – Уэнсдей дернула головой, перебросив волосы через плечо, а те на нем не задержались, ниспали ей до поясницы. Она скучала по косам, перестала заплетать их, а на тонком запястье всё ещё была тугая резинка. – Предлагаю оставить эту попытку, согласен? Себя самого оставить болезненно возбужденным в приватном читательском зале городского архива, где точно не будет зрителей. Дождаться здесь спокойствия, исчезнувшего натяжения в ткани, пока улицы степенно будет обхватывать холод. Ксавьер без раздумий бы согласился на это. Но он протянул девушке свою теплую ладонь безмолвным приглашением, а она, не медля и секунды, вложила в неё свои ледяные и чуть покрасневшие после холода пальцы. С теми царапинами, которые Ксавьер последние недели носил на себе в замкнутом одиночестве. Потому что она не почувствовала, как это произошло. Переменился немного воздух, уперевшись в закрытое окно, отвернулся от него и стал чуть пряным. С первого вдоха не различить, второму же не суждено случиться. Ксавьер огладил замерзшие костяшки, ненавязчиво прикоснулся к ним своими раскрасневшимися губами. Тронул царапину языком, чтобы выяснить, что она была такой же солоноватой в крови. Ему уже не хотелось оказываться внутри тела Уэнсдей, вдыхать её удивительный запах и заново изучать все те места, до которых он добрался в суетливом красном беспамятстве мастерской. Со своим именем на губах, которое никак не удавалось вспомнить. – Разреши мне доставить тебе удовольствие, чтобы ты действительно насладилась этим. Как в прошлый раз. – шепотом попросил Ксавьер, не отводя взгляда от коротких царапин на её руках. Заново провёл языком по шероховатой неровности. – И, может быть, это поможет тебе разобраться в происходящем. Но только, если ты действительно этого хочешь, Уэнсдей. – Хорошо. – она не раздумывала над ответом, дала его так быстро, что Ксавьер ещё не ожидал услышать. Потому уставился бездумно на её пальчики, шевельнувшиеся в его ладони. Тронувшие те царапины, что спускались к запястью. – Ты хочешь сделать что-то конкретное? – Да, да. – парень проморгался, обдумывая услышанное, привыкая к тому, как её ладонь в его руке ощущалась. Правильно, и он не хотел выпускать её до скончания вечности, наслаждаясь тем холодом на его покрасневшей горячей коже. – Есть идея. Две идеи. – Две? – только Уэнсдей не жаждала продолжения с той слепящей страстью, при которой такие слова произносятся. Ей было интересно разобраться с творящимся вокруг сумасшествием этого пряного воздуха куда сильнее, чем со своим телом. Которое внизу оставалось мокрым, и Ксавьер чувствовал, как оно жмется к его колену. Ведь, имитируя возбуждение, она все-таки намокла через ткань наверняка черных трусиков. Парень прикусил нижнюю губу, медленно двигая коленом чуть вперед. Чтобы Уэнсдей спокойно пробовала забраться на его колени заново. – Нет, не так. – улыбка полоснула по его лицу, а там печаль пролилась вся по ширине от уголков губ. Не выпуская девичьей руки, не думая об этом даже, Ксавьер поднялся с кресла, скользнул девушке взглядом по макушке. По чуть вьющимся волосам в том месте, где когда-то начинались её косички. – Не будем настолько углубляться в процесс. – Что ты имеешь ввиду? – глаза Уэнсдей сверкнули суровостью в этой всепоглощающей темноте. А потом словно бы округлились, когда она понемногу начала разбираться в намерениях грядущего. – Мой язык или мои пальцы? Что угодно, на твой выбор, Уэнсдей Аддамс. – только от дерзких приглушенных слов розовые щеки парня по-настоящему вспыхнули. Зарделись, и он перебарывал желание дотронуться до них пальцами. – Прошу, доверься мне. Один последний раз. Уэнсдей с сомнением посмотрела на его невымытые после улицы руки, следом на неумолимо спешившую стрелку часов на запястье. И сделала свой выбор шепотом, почти неслышным в тишине пустого городского архива. Ксавьер притянул девушку к себе, впечатав свою довольную улыбку куда-то в её висок. Прошептал благодарность, попросил окончательного дозволения, перешел ту черту, после которой обратного пути уже быть не могло. А его собственный путь, так или иначе, закончился задолго до её возвращения. Стараясь не думать об этом, парень осторожно усадил Уэнсдей в кресло, пригретое теплом его тела, но его собственные руки предательски дрожали. От страха перед той неизвестностью, которая ждала его под черным подолом. Он больше не пытался её поцеловать, хотя её губы уже были припухшими от поцелуев, а помада безнадежно смазанной от следов его настойчивых губ. Это было вне тех границ, которые для него были выстроены. Точно издевкой, пол в архиве оказался твердым, не укрытым и тонким ковром, когда Ксавьер медленно опустился перед Уэнсдей на колени. А она не сводила с него взгляда, с едва заметным интересом наблюдая за происходящим. Только бедра чуть сдвинула, когда его пальцы вдруг оказались на её коже. Покачивая головой, он развёл её ноги в стороны, ласково проведя ладонями по коленям. Открыл себе роскошный вид на её, хоть и неправильное в симулируемой сути, но такое очевидно мокрое возбуждение. И четко вознамерился добиться здесь правдивого состояния. Широко высунув язык, неспешно, совершенно самодовольно и мечтательно, Ксавьер прикоснулся им к её намокшим трусикам, приласкал складки через черную всё же ткань. На языке собрались маленькие ниточки, их шероховатость, которая не проходила вовсе. Ему же это не мешало, потому что за тканью этой, небрежно отодвинутой пальцами до половины в сторону, Уэнсдей оказалась на вкус осенью и насыщенным фиолетовым цветом грозового неба. Его мечтой, не написанной ни на одном холсте в его мастерской. Ведь он эту картину всегда носил в своей голове, грея у бьющегося сердца. Кончилась напыщенность Ксавьера, возродившаяся вдруг в ткани дорогого кресла, исчезло эгоистичное желание играть с девушкой долго. Чтобы она начала извиваться, когда он бы кружил языком вокруг её клитора, не доводя до оргазма, лишь бы услышать, как она просит об этом. Как другие уже просили до неё. Но Уэнсдей не была ровней тем девушкам, в глазах Ксавьера она всегда была совершенством. Неприкасаемой, которую запрещено было мучить. Которой он должен был приклоняться, стоя на коленях и опаляя дыханием нежную кожу между её ног. И она вдруг взаправду потёрлась о его язык, такая пряная в этом краснеющем воздухе. Ксавьер взглянул на девушку снизу вверх, поверженный перед её холодной красотой. Улыбнулся, потому что она не встретилась с ним взглядом, поддавшись ласке языка. Улыбаясь, парень с жаром поцеловал её в промежность с причмокиванием. Уэнсдей робко, по-настоящему именно, погладила Ксавьера по голове, когда он сдвинул эту абсолютно бесполезную полосу черной ткани в сторону. Обнаружил для себя всё блестящее от влаги розовое. Не могла она этого вынести, отвернулась к массивному книжному шкафу, задела взглядом ровные ряды толстых томов. Потерялась среди них, не обнаружив ни одной узнаваемой буквы, сколько не старалась вчитаться. Невозможно было этого сделать, только приоткрыть рот в немом изумлении. Ведь Ксавьер, подхватив девушку под бедра, начал жадно посасывать её клитор, на затянувшихся сиплых вдохах лаская его суженным языком. Жарко ему было, красно повсюду и в калейдоскопе его затуманенных мыслей. Пить хотелось, он утолял свою жажду настойчиво между её, начавших дрожать, ног. Сведя от накатывающего удовольствия брови к переносице, Уэнсдей не видела, как потемнел вокруг свет. Как потускнели лампочки в люстрах приватной комнаты, окропили своим красным светом её щеки, меняли все степенно до багровой узнаваемости. Зато Ксавьер знал, что сердце её теперь билось быстро в это притягательном пряном аромате иного воздуха. Который он всецело не мог вдохнуть, заслушиваясь громким стоном протяжного женского удовольствия.