Монстр в клетке

Пожелтевшие листья на озябших от нагрянувшего холода деревьях колыхнулись под силой поднявшегося ветра. Немного, а они так плохо держались в иссякшем своем желании, что достаточного это было для их падения. Кружения в неизбежном полете на неприветливую землю. Вниз на непокрытую голову, где нельзя было запутаться в косах. Ведь не было более никаких кос. Ветер вот был, толкающий в лопатки и в поясницу, делающий шаг подобный двум шагам к этой металлической ограде. К пикам, возвышавшимся на её прутьях, куда так часто и безвольно поднимался взгляд. Тонкие нити колючей проволоки заманчиво натянулись по периметру. Но не волновало совершенно это, поскольку ветер в шуме своем завлекал и без того уставшее от поисков внимание. Многократно усиленный иной волей он бросал эти оранжевые осколки листопада к ногам, себя же самого так часто в тонкие линии спрятанных на ладонях порезов. Торжествовал в непонятной смене подступившей зимы обратно на законную осень. Казалось, много ему и не надо для мощи своей. Лишь похрустывания брошенных листьев до ломанных трещин под тяжелыми подошвами теплых ботинок. Чтобы листья эти раскрошились, на земле друг к другу подобрались кучкой для последнего перед вечностью уже остывающего прикосновения. И тогда он, громко забавляясь среди дымоходных труб, разгонял их все в стороны по ухоженному двору. Где ограда с колючей проволокой в редких брызгах свернувшейся крови по-прежнему оставалась ржавой от бесконечных ливней, ранее накрывавших сонный Джерико, вовсю черной от глянцевой дорогой краски на прутьях. Она приоткрыла калитку, а не ворота перед своей заплутавшей гостьей. Уэнсдей нравилось об этом думать, пока ноги её до хруста ломали все эти попадавшие листья, воображать, словно и у этого явления был какой-то странный ритуальный смысл. В осени, которая неделю терялась между первыми днями пасмурного сентября и окоченевшей декабрьской пряностью. Что-то кольнуло мысли изнутри неприятно, шевельнуло их, но не собрало вместе. Вместо этого разбросало в разные стороны. Нахмурившись от подобного, девушка попридержала норовящую закрыться дверцу калитки мыском ботинка. Прикоснуться к ней руками, пусть даже через плотную ткань новых перчаток, ощущалось высшей степенью безрассудства. Словно зазря оставленный след в том, что не должно было стать и намеком на преступление. Но Уэнсдей уже шла на него по почахшему от смены погоды двору, перешагивала через мелкие камушки, усеявшие ровную дорогу к огромным входным дверям. Кончились те жалкие попытки заставить сиять вокруг себя пламя бесконечных проблем, она их все попробовала в своих почившие подростковые годы. Теперь из того времени и кос не осталось. Девушка чуть наклонила голову, чтобы длинные волосы укрыли плечи, никогда на холод не жаловавшаяся, все равно от него укрыться постаралась. Только он внутри был и не могла она ранее перетерпеть даже мысли, насколько ей, оказывается, может не хватать тепла. Того странного горячего запаха, который несло в себе слияние двух жаждущих тел. Уэнсдей резко вскинула голову, устремив взгляд на закрывшуюся за спиной калитку, и шумно выдохнула. Черная птица, красивый вестник проблем, грациозно опустилась прямиком на колючую проволоку. И не сгинула, потому что ей было не больно. – Кыш. – девушка махнула на птицу двумя руками, чтобы тотчас прекратить. Её старые, видением привлеченные царапины заныли куда сильнее новых. Начали кровоточить там, где нельзя было этого увидеть. Птица же довольно взмахнула крыльями. – Лети прочь. Мне нет до тебя дела. Глупая неправда, и Уэнсдей знала об этом во всей черноте своей поменявшейся души. В том самом запахе, который удавкой сжимал её тонкую шею, у неё ведь своего шарфа не было, а холод вездесущий был. Он ломал до хрипоты голос, делал его тихим, лишал всех нот годами обретаемой власти. Поэтому Ксавьер отдал её свой шарф просто так. За улыбку, которой не получил. Уэнсдей захотелось стянуть его с себя и бросить под ноги, либо прямиком к уставившейся на её растерянность коварной птице. Разве что не было в этом никакого смысла, толку не было, и она получила бы ангину вместо правдивых ответов на свои многочисленные вопросы. – Как хочешь, можешь смотреть. – девушка развернулась на пятках, измазав каблуки ботинок в потревоженной после холода грязи. Качнула головой, переборола настоящее желание обернуться, после того как птица каркнула в её сторону. – Раз уж сгинуть ты не можешь. Самостоятельно. Точно огня испугавшись, а она его всегда принимала с крайним дружелюбием, Уэнсдей одернула руку от пьедестала непонятной ей статуи. Она опасалась прикасаться ко всем предметам руками, надолго взглядом, и этот каменный мужчина для неё остался неузнанным. Наверняка принесшим страдания больше, чем пользы, в других обстоятельствах она могла бы зауважать его. Сейчас же прошлое с будущим перемешивалось в психотропном сумасшествии, из-за чего подобное не представляло для неё жгучего первоочередного интереса. Перчатки вот на ладонях были слишком теплыми для развернувшейся над Джерико после холода погоды. Но в затерянном среди улочек комиссионном магазине была лишь имитация широкого простора для выбора, там не было ничего, что могло хоть как-то привлечь внимание Уэнсдей. Едва ли она бы согласилась надеть те ужасные розовые дамские перчатки, специально пошитые так, чтобы можно было носить их с маникюром. Её ноготки давно расстались с цветом черного лака, треснули в пластине, когда царапины на ладонях появляться не перестали. А она так упорно подставляла своё тело под каждое из желаний этого пряного воздуха. Ксавьеру в его сильные неуверенные руки, чтобы только царапин стало меньше. Не помогало, заточенное под циферблатом наручных часов время вовсю сметало запоздавшие минуты. Шевельнув пальцами, Уэнсдей похлопыванием почувствовала притихшие остатки навестившего её с утра видения. Тряхнула рукой, а они собрались такие багрово-красные и послушно упали в стершуюся зелень замерзшей травы. Утро осталось лишь спонтанной записью под кожаным переплетом черного блокнота, выветренным в настежь открытые окна её комнаты и не более. Уэнсдей не принимала на свой счёт ничего из того, что ей довелось увидеть в тех смазанных картинках непонятного времени. Голова девушки в силе нагрянувшей мигрени была битком забита другими, значительно более важными мыслями. Её долгие одинокие поиски в архиве, в спрятанной на задворках пригорода старой библиотеке плодами своими принесли одни лишь скудные обрывки информации. Три газетных вырезки, заламинированных на долгую память, помеченных и перечитанных, вложенных в другой черный блокнот, но так и оставшихся отчасти бесполезными. Уэнсдей смело поднялась по мощенным ступеням к высокой входной двери, до упора вдавила красную кнопку звонка. Вместо этих газетных вырезок нашлось нечто более ценное в продуктовом магазине рядом с мастерской Ксавьера, куда она старательно не заходила. Не поворачивала голову, к другому прислушивалась с немыслимым усилием и услышала все-таки среди множества голосов один до шепота пониженный. С этой стремительной в опустошении осени в Джерико действительно что-то менялось. Оно пробиралось за закрытые двери спален, в ту пару крохотных номеров отеля, с поразительно тонкими стенами. В офисы прямо в кладовые. Разные грехи с одним знакомым пряным запахом. Уэнсдей без труда находила его в воздухе, уже особо не принюхиваясь, потому что, чтобы он не планировал совершить, этот противоречивый пряный аромат уже всецело проник в окружающую среду. Девушка поднимала его из земли, вороша ботинком примятые листья, вызывала его из стен, когда заново нажимала на звонок. В зеленых стенах психиатрических больниц он ощущался отнюдь не так сильно, и не могло это не радовать. Уэнсдей положила на стойку перед уставшей до невозможности женщиной собранную папку поддельных документов, выудила оттуда два разрешения на эту сомнительную встречу. Одну свою, почти что тронувшую губы, улыбку. Вместо неё губы тронул стерильный холод изолированного помещения, где её собственный взгляд в стекле отразился. В ещё одном, на самом потолке и на полу, везде, где стекло меняло свою форму в неправильном изгибе. Уэнсдей видела своё отражение в каждой из поверхностей хитроумной клетки для монстра. И не видела самого монстра, ведь здешняя больница осмотрительно не повторила ошибок предыдущей. Расположенная достаточно далеко от Джерико, укрытая от посторонних взглядов вечнозелеными деревьями, больница эта спрятала Тайлера под стенами, из-за которых его видно не было. Если не попросить. Уэнсдей попросила, но ничего не изменилось, кроме её пропавшего бледного отражения. С минуту удерживая взгляд там, где её глаза были видны в толстом стекле, она качнула головой. Обвела взглядом все скудное убранство палаты, не заметив её обитателя. И тогда её отражение вернулось заново, отгородив от случившегося шевеления в дальнем углу. – В этом месте тебя не любят даже сильнее. – подметила девушка, сомкнув руки за спиной. Нарочито наклонилась вперед, чтобы пряди её длинных волос шелковисто коснулись стекла. – Постоянно видеть в отражении себя, должно быть, это сводит тебя с ума, Тайлер? Потому что, если она не видела его в предыдущих уловках местного стекла, различая при этом окружавшие стеклянную камеру стены и двери, находящийся внутри Тайлер ничего кроме четырех замкнувших пространство поверхностей увидеть не мог. Одного себя, даже если старательно уводил взгляд в стороны. – Хотя, ты вполне заслуживаешь этого, за все твои прошлые поступки. – Уэнсдей коротко постучала пальчиком с постриженным ноготком по стеклу. Взяла точку выше, а там звук не поменялся, значит было оно одинаково плотным в каждом месте. – Безумие не так страшно, если только не ожидать его в заточении. Тишина стала её ответом, её собственным отражением, которое открывало и закрывало рот, попадая в такт её словам. Уэнсдей удрученно качнула головой, провела языком по передним зубам, не открывая рта. И упала на колени на пол, там, где тепло его чувствовалось под стеклом. Ей можно было в этой встрече делать всё что угодно, не смотря на спешное предупреждение, раздавшееся откуда-то из спрятанного под потолком динамика. Понадобиться, она заплатит этому незадачливому санитару за молчание. – Но вот что странно. Если ты сошёл с ума, почему я вижу тебя в своих видениях? – Уэнсдей широко прижала ладонь к стеклу, разведя пальцы чуть в стороны, чтобы маленькая её ладонь смогла показаться больше. Повела всеми пятью пальчиками, различая прильнувшее с обратной стороны тепло. – Почему там ты стал Зверем? Бывшим в багряных оттенках греха всегда выше остальных. Он занимал почетное место во главе всего совершаемого бесстыдства, и Уэнсдей могла видеть его часами, безвольно смыкая глаза по ночам. Когда не было ни сна, ни спокойствия. Были её цикличные видения, с начала до конца повторяющиеся от раза к разу. У Ксавьера тоже, она успевала расспросить его об этом, пока воздух окончательно не менялся на пряный. Тогда она уже не могла вспомнить своего имени, его имени тоже. В менявшемся свете любой из лампочек не существовало личностей, было первобытное слияние жаждущих тел. Зверь, который наблюдал за этим через толстые стёкла своей нетронутой камеры. – Я приехала сюда ради ответов, так что можешь молчать сколько угодно, я отсюда не уйду. – спокойно продолжила девушка, не получив ровным счетом никакого отклика от этих стеклянных стен. – Можно это выключить? Я запрашивала полностью личную встречу. Но не поменялось ничего ровным счетом, точно тот, кто с минуту назад просил Уэнсдей быть острожной теперь не прислушивался к её громким просьбам. Девушка недовольно покрутила головой, высматривая потолочную камеру видеонаблюдения. – Попроси громче этого труса у экрана помочь тебе. – раздалось из-за стекла так неожиданно, что Уэнсдей не повернула головы на раздавшийся голос. Она смотрела ровно в обнаруженный динамик, где заговорить должен был другой человек. Дать её четкое понимание, что сегодня он следит за её безопасностью, даже если она начнет рисковать собственной жизнью заново. – Обидно, я было подумал, что ты пришла ко мне, а не к наблюдающему. – Это так, Тайлер. Я приехала к тебе. – но не захотелось ей вдруг встречаться с ним взглядом после всего бесконечно долго времени проведенного неумолимо порознь. Словно он где-то там за стенами мог поменяться настолько, что не спасли бы они её в этот раз. – И я разговариваю с тобой. – Взгляни же тогда на меня! – властно рыкнул Тайлер, с силой ударив ладонями по прочному стеклу. А за ним не услышалось никакого лязга тяжелых цепей, их привычного волочения, их соскальзывания от локтей к запястьям. Потому что не было больше цепей. – Посмотри на меня! Посмотри! Покажите ей! Тайлера, который рвано и хрипло дышал, точно настоящий зверь, загнанный в угол умелыми охотниками, и продолжавший скалиться в эту последнюю свою попытку освободиться. Он упёрся обеими ладонями в стекло, прижавшись к нему лбом, и не сводил яростного взгляда со стоявшей на коленях девушки. Белыми мазками теплого воздуха по стеклу оседало его разъяренное дыхание, увеличивалось с каждым выдохом, а он шире открывал рот. Уэнсдей по этому невозможному белому цвету осторожно провела пальчиками, не оставив следа. С её стороны оно было безупречно чистым. С его стороны был заточенный Зверь. Хуже, чем видение, потому что в видении Уэнсдей видела Тайлера прежним, таким очаровательно юным в своей смертоносной опасности самой сути. Своим собственным, в стены кофейни впечатанным и так и не сошедшим, воспоминанием. – Видишь меня? – оскалился парень вместо улыбки, втянув на вдохе поджарый живот. Весь в бесконечных красных точках глубоких бесполезных уколов. Уэнсдей мельком взглянула Тайлеру в сгиб локтя, в ту ужасную гематому, изменившую первоначальный цвет его белой кожи. – Они сделали меня таким из-за тебя. – Они сделали тебя таким из-за тебя. – она была достаточно научена жизненным опытом, своей новой работой и окружением, чтобы с холодной легкостью не поддаваться на подобные жалкие провокации. Не хватало в ней той человеческой жалости, имевшей место возникнуть к его действительно бедственному положению среди этой изощренной стеклянной камеры. – Повторюсь, ты заслуживаешь этого. Нет совершенно, он угасал так быстро для человека и монстра, сидевшего внутри его плоти. С этими гематомами на теле, громогласно свидетельствовавшими о методах лечения в последней его психиатрической больнице, он мог загнуться в любой из ожидаемых впереди месяцев. И это было настолько неправильным, что Уэнсдей не могла одёрнуть свою ладонь от стекла. Где его тепло прижималось и рычало ответом по ту сторону надежно запертой клетки. Его неправильное покореженное тело, плечами и рукой вжимаемое в стекло, чтобы Уэнсдей увидела ею созданного монстра в блёклом стерильном свете его последнего пристанища в мире живых. Он же худел так неправильно и резко в этих стенах, за те годы, что Уэнсдей без зазрения совести оставила его одного гнить за отсутствующими в правде. Ничего не было в этом крохотном помещении, заменившем ему мир до наступления темноты, так ни разу и не пришедшей с закатом. Его другая темнота ожидала, и Тайлер знал об этом, изо дня в день видя своё исхудавшее, до той критической степени иссушенное тело отражением во множестве этих стеклянных зеркал. Наблюдал, проводя часы без привязи, как слои необходимого мягкого жира под его кожей начинали стремительно натягивать натренированные мышцы, заставлять их выступать так безобразно буграми. – Как только он отвернется, я убью тебя. – улыбнулся Тайлер, а улыбка его завершалась неизмеримо раньше, где зубов уже не было, не было ни единого шанса это исправить. Парень провел языком по рассеченной нижней губе, собирая с тонкой кожи разбавленную химикатами бледную красную кровь. – И я сделаю это медленно, чтобы ты почувствовала, через что мне пришлось пройти. По твоей вине. – Не получиться, и мы оба прекрасно знаем об этом. – девушка перекинула длинные волосы через плечо, троекратно пожалев о том, что мигрень благословила её переполненную мыслями голову именно в этот день. Указала пальцем на темную гематому в сгибе чужого острого локтя. – Твои вены прямое доказательство твоей утраченной силы. Ты теперь слаб, Тайлер. Это унизительно. Странным заметилось, в мозгу тусклой вспышкой затрепетало, да так и раздалось пожаром под кожей. Уэнсдей слегла поморщилась от головной боли, легонько коснувшись холодными пальчиками висков, когда мысли её заметались в разные стороны внутри черепной коробки. Поймала одну верную, на свет её вынесла, чтобы молча выразить своё изумление. Все вокруг теряли силу до первости новых видений, утрачивали её, как утрачивал Тайлер с той лишь разительной разницей, что его это заставляли сделать под действием множества вколотых препаратов, введенных и инъецированных ему в покрытые долголетними гематомами участки тела. Ксавьер же свою силу потерял от неуверенности, незавершенности того путанного пути, пройти который нужно было самолично. Только потом он обрёл её, вездесущую, возросшую и исполосовавшую ему руки этими багровыми видениями в душной темноте мастерской, в его собственной неубранной спальне, отчего-то на руках Уэнсдей тоже. Девушка посмотрела на выжидающего за стеклом необращенного хайда, и немного шевельнула по стеклу пальцами. Если её скорый расчёт и на мгновение мог стать верным, значит у Тайлера надежда окончательно не потеряна. Её собственная надежда узнать ответы и избавиться от той мигрени и царапин на ладонях, приведших её в Джерико, бросивших в холоде слишком рано появившейся зимы, на коленях у Ксавьера, когда она не терпела к себе прикосновений. Уэнсдей с размаху стукнула кулаком по стеклу до легкой затрещавшей вибрации в прочных стыках. Из приглушенного под этим шумом динамика раздалось едва ли заботливое предупреждение, вероятнее всего, наблюдающему самому было интересно чем закончиться эта очередная попытка достучаться до истины, совершаемая теперь в буквальном смысле. – Если ты хочешь облегчить мне задачу, то это не сработает. – Тайлер с теплом своим и горячим дыханием, оставлявшем следы на стекле против его лица, безвольно отдалился в сторону. Уселся на полу, подтянув колени к тощей груди и с заскучавшим видом принялся наблюдать за тем, как наивно тщетно разрушались границы его прежнего больничного мира. – Мне и не нужно его разбивать. – на губах её легкой тенью желанной победы мелькнула улыбка, Уэнсдей постаралась стереть её с себя быстрее, чем Тайлер бы это заметил, но он уже улыбался широко. Умалишенный под этими введенными лекарствами, забавлялся предоставленному ему индивидуальному развлечению. – Мне нужно, чтобы ты озверел. – Нет. – парень хмыкнул, начав неприкрыто забавляться от всей происходящей на его глазах ситуации. Он помнил свой первый побег из больницы достаточно четко, чтобы намерения Уэнсдей заставили его хоть на секунду возжелать о свободе. Она же отнимет её обратно, вдоволь с ним наигравшись. Запихнет в палату много хуже этой и бросит уже навсегда. – Не дождешься. – Это мы ещё посмотрим, Тайлер. По моим подсчетам у тебя не больше трех минут, чтобы обратиться. – Уэнсдей упрямо поднялась с колен, обеими руками ударив по стеклу, и движение это отдалось помноженной болью во всех её обделенных холодом царапинах. В правильности происходящего, от видения и для него же полученные, они приятно заныли на ладонях. – Потому что тебя уже раздражает этот звук. Но он недостаточно раздражал наблюдающего, через камеры смотрящего на всю ту разворачивающуюся в помещении сцену. Больше не раздражал, Уэнсдей уронила с плеч напрочь опустевший без нужного веса рюкзак, ногой отодвинула его в сторону, и на пробу стукнула по крепкому стеклу своим запачканным осенней холодной грязью ботинком. Это место хоть и пыталось навлечь на себя клеймо «больничной стерильности», совершенно таковым не являлось. И девушка знала об этом, когда след от её ботинка остался на полу и совсем немного на стекле. – Бесполезно. – парень отмахнулся от случавшегося со стороны Уэнсдей шума, обвел взглядом до каждого стыка изученную скромную камеру, чтобы случайно не посмотреть ей в глаза в уязвимый момент своего признания. – Меня залечили до той степени, что я большене могу обратиться. – Это не лечение. – Уэнсдей остановилась от удивления, от слов, суть которых категорично шла в разрез со всеми вызнанными ей данными. Его больничная карта покойно лежала на её прикроватном столике в номере, томилась под двумя черными блокнотами и не несла в себе тех сведений, заботливо озвученных Тайлером сейчас. После того, как она своровала подкупом эту папку дальше от огражденных колючей проволокой стен психиатрической больницы, никто не кинулся её искать. Она бы заметила это ещё в первые минуты своего появления здесь, среди этих взбалмошно раскиданных по стойке регистратуры страниц, в кривых улыбках шастающих по коридорам санитаров. Но не было врача, искавшего этой папки, переживающего о хранящихся внутри неё важных сведениях о плане лечения, предписанных препаратах, назначенных дозировках того, что без проблем могло повалить хайда. Уэнсдей медленно кивнула головой, среди головной боли различив что именно до неё пытался донести своими словами парень. Она опустила удрученно руки, оборвав не окончившееся старание вызвать мешающийся шум. Подняла ещё раз, приложила ладонь к успокоившемуся стеклу. У Тайлера не было более цепей, потому что местные врачи сделали его не опасным. Этими глубокими шрамами на щиколотках и запястьях, почти незаметно на шее, когда им приходилось привязывать его к койке для проведения своих сомнительных мероприятий. Вытравливать саму его монструозную суть, лишь бы он побыстрее освободил занимаемую собой площадь в неудивительно тихом западном крыле. Они истязали его, а не лечили, и не нужен был для этого никакой план лечения и список препаратов. Только воля главного врача, его текущее настроение и достигнутая через муки послушность Тайлера, жаль ей всё равно под его скомканными мольбами не верили. И продолжали забавляться его крикам в этих приглушающих голоса стенах. – Нет. – парень безынициативно пожал плечами, откинувшись на спину, чтобы хоть ненадолго пропала боль в лопатках. Видно было, что тяжело ему теперь держать спину ровно, ведь внутри, в позвонках и мышцах нечто уже неизбежно нарушилось. – Они называют это «крайней терапией». Догадываешься, откуда взялось название? – Потому что после неё не выживают. – Уэнсдей опустила занесенную над стеклом руку, этот незавершенный жест её полного поражения. Кем бы ни был улегшийся на полу палаты парень, он точно не представлялся монстром, возвышавшимся над Джерико в её видении. Он был жалок, и отчаянная последняя попытка Уэнсдей исправить это положение столкнулась с толстым стеклом, насквозь пропитанным психотропным ядом его размеренно произнесенных слов. Он даже не говорил быстро, растягивал слова в гласных, словно ему полноценно на них не хватало воздуха. Дышал часто, поднимая ужасающе исхудавший живот на вдохах. Печальный и скоро убиенный Тайлер Галпин видом своим неизбежно остудил то рвение, с которым Уэнсдей пробралась в его палату. Ей нужен был другой хайд, и другой же хайд притягивал её многочисленные видения, её саму так неотвратимо от всего заново выстроенного нового мира в Джерико. – Именно так. Ноль процентов из ста. – продолжил парень, не заметив смены настроения гости, и этого неслучайно затянувшегося молчания. Он не смотрел на лицо Уэнсдей, чтобы суметь различить эту задумчивую складочку между её тонких бровей, обыденно свидетельствовавшую о бурной мыслительной деятельности. – Все быстро подыхают. – Но ты держишься. – подметила Уэнсдей, схватившись за очередную свою мысль так сильно, что та раскрошилась в руках, о стекло камеры ударилась болезненно её же ладонью. Это было похоже на коварное торжество, ту самую последнюю надежду, которую ещё только предстояло попробовать. – Как? – Твоими молитвами. – Тайлер раздраженно скривил лицо, когда по стеклу не прекращая начала бежать дребезжащая вибрация этих посильных возможностей навлечь на его голову больше шума. На её голову тоже, ведь Уэнсдей с горечью на языке чувствовала, как усиливается головная боль. – Прекрати, если ты так сильно хочешь смерти, просто зайди ко мне. Я убью тебя и без того облика. – Мне нужен хайд. – Уэнсдей непреклонным тоном отрезала его глупые попытки заговорить ей зубы. Её уверенность в правильности безнаказанно совершаемого безобразия в этой одаренной мигренью голове вспыхнула сильнее. Девушка ударила по стеклу камеры размашисто своим ботинком. – Мне нужен Зверь из видения. – Нет никакого видения! – взревел парень, кинувшись вперед к стеклу, так отвратительно для него громко звучащему среди этой нарушенной заветной тишины. Оно же навевало воспоминания о том, как его, к койке привязанного, шоком мучили, чтобы он сам перестал издавать этот шум. – Прекрати! Остановись! А теперь Уэнсдей ловко и непринужденно бороздила его раны. Вскрывала их каждую по отдельности последовательно, распускала не прижившиеся швы и всё смотрела вглубь его темной души, где когда-то видела истинное обличие ночных кошмаров. Девушка прикусила нижнюю губу, подбирая подол своего единственного и порядком износившегося в этой глуши платья. Чтобы нечаянно замереть, когда замученный взгляд Тайлера скользнул выше по её бедрам, а там остановился. Впечатался в маленькую темную отметину, оставшийся полукругом след от ровных зубов Ксавьера прямо на внутренней стороне её бедра. Уэнсдей забыла о нем сразу после рассеявшегося пряного воздуха, не вспомнила, когда смотрела на своё тело в отражении узкого зеркала поздно вечером. Её так занимали эти порезы на ладонях, становящиеся больше и шире ото дня ко дню, что она не могла позволить себе отвлечься от них ради одного никчёмного постыдного синяка, так надежно прикрываемого длинным подолом платья. Который теперь оказался предательски задран, подхвачен крепко пальцами, чтобы ногу было удобнее занести. Выставлен на показ, а она никогда не позволяя себе подобного. Ни перед кем. Перед Тайлером же так предстала, перестав шуметь, разрешив его перекошенному пытками сознанию ненадолго отдохнуть. Его потемневший взгляд на этом синяке остановился, словно сам на себе он носил мало гематом. Парень поддался резко вперед, прижавшись лбом к стеклу так сильно, что им самим вызванная вибрация в дрожи этой ощутилась куда сильнее тех тщетных попыток Уэнсдей. Он сощурил глаза, всматриваясь в крохотную отметину, чужими зубами оставленную на её теле. Девушка медленно начала разжимать пальцы, спуская подол обратно, желая им закрыть на себе тот след и следы, если вдруг она до этого не заметила остальных. Но пальцы её заново подхватили ткань, натянули между собой до хрусткого треска, потому что Тайлер выдохнул с жаром. С хорошо знакомым животным рыком. Его дыхание, белое на стекле, теплое в этом стерильном воздухе, было единственным, за чем Уэнсдей могла уследить. Она осторожно спускала подол ниже, чтобы заметить, как то будет учащаться, тяжелеть, отпечатываться на стекле капнувшей с нижней губы слюной. И всегда порочно поднимала подол выше, лишь бы монстр заметил, как кто-то другой запятнал её. У Тайлера была эта глупая собственническая гордость за возможность когда-то украсть её первый поцелуй, получить его ровным счётом просто так, потому что ей этого захотелось. Одного поцелуя, она никогда не пошла бы на большее, ведь её гордость против его несоизмеримой была. Зато она умела манипулировать этими никчемными плотскими желаниями. – Я знаю, на что ты смотришь. – коротко бросила Уэнсдей, мгновением выпустив подол из пальцев, и никакой рык более не смог напугать её. Не было перед ней монстра, способного нагнать страха. Она беспечно расправила собравшиеся на подоле складки ладонями. – Но шоу закончилось, Тайлер. Если ты не тот хайд, который мне нужен, то нам стоит попрощаться. – Кто это сделал? – с трясущейся яростью спросил Тайлер, проведя по грязному стеклу до следов влажными губами. Отодвинулся немного, чтобы получше рассмотреть, и заново с криком припал к этой прозрачной стене, когда подол полностью прикрыл бледные ноги. – Назови мне его имя. – Надеюсь твои мучения не продляться слишком долго, и ты отбудешь в мир иной во сне. – она повела в этой игре, точно в странном танце, где при неверном шаге вместо отдавленной ноги партнера могли оказаться растоптанными все её предыдущие старания. – Или нет. – Кто к тебе притронулся? Кто он? – и парень поддался воссозданному для него обману в кромешном неведении тщетности своего выводимого положения. В той сладкой дозе пугающей злости, которая адреналином растекалась по его истыканным иголками венам. – Тот смазливый урод из изгоев? – Прощай, Тайлер. – беззаботно бросила Уэнсдей через плечо, нагнувшись, чтобы поднять свой уроненный рюкзак с пола. Она сделала это медленно, позволив подолу длинного платья приподняться, обнажая тот самый изначально упущенный её вниманием след пяти пальцев на лодыжке. – Это твой последний шанс рассказать мне всё, что ты знаешь, прежде чем я уйду. Советую тебе им воспользоваться. – Кто посмел трахнуть тебя, Уэнсдей? – взревел Тайлер, всем своим весом бросившись на стекло. Остававшееся издевательски холодным, а он в яркости своей постоянно искал этого холода. Уэнсдей искал, хотя бы так, лишь бы её лицо немного всплыло в его воспоминании. И он смог бы расправиться с ней там, не допустив, чтобы кто-то другой коснулся её тела. – Следи за языком! – рявкнула девушка, не позволив разговору этому и на грамм не задеть её самолюбия. Она вела специально к нему, тянула за невидимые ниточки на запястьях, на плечах и так много у сердца, которые когда-то связывали монстра с нею. – Это не твоё дело. Тайлер замер на дне своей глухой клетки в этом жестоком приступе нарочито вызванной ревности. В той первой судороге, которая всегда влекла за собой вторую, третью, а так до тех пор, пока обтянутые пергаментной кожей мышцы не оборотятся в уродливое подобие силы. Он заметался в этих спазматических позабытых судорогах на полу, заламывая меняющиеся безобразные руки. Где не было уже его кожи, и не было кожи вовсе, лишь горячая неправильная плоть, едва ли прикрывавшая отсутствие шерсти. Ему было больно, Уэнсдей увидела это в движении его перекошенного от крика рта, и смиренно покачала головой. Что есть одна боль против целых недель нескончаемого видения, высасывающего силы и грозящего перенести свою мощь на ни в чем не повинные души? Словно такие у кого-то ещё остались. Девушка, без особой необходимости поправив подол своего чуть помявшегося платья, подняла ладонь вверх, сжала в кулак. И погас ничего не скрывавший свет, уступив место темноте, которую Тайлер так давно не видел. Вещь уже вовсю заправлял на наблюдательном посту, щелкая указательным пальцем по простым пластиковым переключателям. Потому что при свете видеть его трансформацию в который раз так близко было не самым привлекательным из зрелищ. Тем более что перемена пошла не по плану, она изуродовалась в самой своей способности уродовать конечности, нарушилась где-то в природой выверенном процессе превращения в монстра. По людской вине, и Уэнсдей никогда бы не узнала об этом, если в её жизнь не вторглось бы первое на затянувшейся очереди видение. – Надеюсь, ты закончил. – она произнесла это с той непозволительной дозой уверенности в голосе, которая нагло выдавала всё её волнение. Перед монстром, ею лично вызванным из цепкости преисподней. – Потому что сейчас я попрошу Вещь включить свет обратно. Не хочу увидеть ничего страшнее того, что уже видела. В привычном, заранее обговоренном жесте рука Уэнсдей взметнулась вверх, к широкому зрачку видеокамеры, умевшей различать её движения в темноте. Даже если у того, кто смотрел по ту сторону рябящих экранов не было и намека на глаза. Только уронили руку обратно в эти складки черного подола, едва из-за стены послышалось извращенное тяжелое дыхание. Хайда, не сумевшего оставить человеческий облик, и так сильно самого человека, который загибался в муках на его судьбу навлеченных судорог. Прислушиваясь, Уэнсдей могла различить хруст всех выворачиваемых закостенелых в обездвиженности суставов. Их долгую агонизирующую метаморфозу. Как первую смерть перед перерождением, разве что Тайлер обрывал свою жизнь и восставал из окропленного кровью пепла в десятично помноженном множестве раз до этого. Его неминуемое обращение в хайда влекло за собой ту манящую, неприступную смерть, не обнадеживая темнотой после этого. Уэнсдей задержала дыхание в момент участившихся костных переломов. Ранее она часто слышала подобный звук в четкости своих прежних ведений, на местах преступлений, прикасаясь кончиками пальцев к оброненному молотку, в своих смелых писательских фантазиях, не единожды наяву. А он вдруг громче привычного оказался, ведь за раз не одна кость ломалась, а то исчислимое названиями количество, помещавшееся в исхудавшем теле одного человека. Пробиравшийся наружу из недр запечатанной страшной сути хайд ломал Тайлера на куски.

Методично.

Медленно.

Мучительно.

И довольно, ведь он высвобождался из тех прочных, электричеством, препаратами, погребальным шоком созданных уз на всем его уродливом естестве. Он мурчал, выпрямляя свои затекшие конечности, стряхивая с них алые капельки совершенно бледной немощной крови. Слушая это, Уэнсдей на находила в себе окончательного желания попросить Вещь включить свет. Хотя время её, и его, монстра, время с нею же связанное, ускользало сквозь пальцы. Прямо на подол платья, в которое так отчаянно вцепились её руки, чтобы удержать тот хорошо обозначенный сигнал. Не боялась, только перед страхом уступала ради помилования, своего, его ли, не важно было. Главное, чтобы свет, резко включенный, не полоснул неожиданностью по выпученным глазам, так тщетно искавшим годами темноты. Тогда она не смогла бы его остановить, проконтролировать, выведать хотя бы нить правды, позже сумевшей бы привести её к причине всех нескончаемых видений. – Ты готов? – её пальчики дрогнули, выпуская ткань подола в свободном красивом полете по бедрам, в этом легком ненавязчивом прикосновении, сумевшем закрыть все до единого следы её прошлой вины перед ним. – Мы включаем свет? В тишине же, сгустившейся от страдания, ответа не последовало, человеческого ответа именно. Скрежетание же острых когтей по стеклу заслышалось явно и близко, до ужаса увеличив осыпающийся на пол звук перламутровых стеклянных брызг. Уэнсдей вперила взгляд перед собой, в темноте привыкая к видимым очертаниям в границах мудреной клетки. Где она была всего лишь отражением среди общей покореженной действительности, он же был шире и выше. Заслонял лицо мутной сероватой тенью, и лампочку тоже заслонил, когда Вещь, не дождавшись четко произнесенной команды включил озаривший помещение яркий свет сразу со всех сторон. Только Уэнсдей в нём не поморщилась, с торжеством оглядывая своё уродливое творение через стекло. Если Тайлер в человеческом обличии был изуродован этим сомнительным лечением, доведен до крайней своей степени, уже жаждал смерти, то увиденное девушкой существо не разделяло его страданий. Хайд был прекрасен в своей истинной, завершившей переход, отвратительности. Он не изменился от тех ничтожных попыток врачей приписать ему тишину в упокоении, разрушить его подчиняемую волю жгучими инъекциями в сгиб выпученного в мышцах локтя. Возвышаясь в четырех стенах, он горбом сведенных вместе лопаток упирался в стеклянный потолок. И дрожал от не сдерживаемой теперь ярости. Потому что ярость его была перед ним, в этом ярком свете, режущем по огромным глазам монстра. – Здравствуй, Тайлер. – Уэнсдей довольно скрестила руки на груди, во второй раз в ненадобности уронив рюкзак обратно на запачканный её тяжелыми ботинками пол. Подошла на два шага к стеклу вперед, предусмотрительно переборов желание к нему прикоснуться ладонью. – Я хотела тебя увидеть. Прежнего. Монстр метнулся на говорившую с улыбкой девушку, полоснув когтями по стеклу до белесого следа по тому, что так упорно не поддавалось ни одной попытке разломать его ранее. Теперь оно трескалось, бежало во все стороны от царапин ломанными линиями, мелкой паутиной раздробленных квадратов с полукругами во впившихся местах его усилия. Созданное для обратимого в монстра человека, это место стоически выдерживало крики, загнанный жалкий шепот, тот десяток безуспешно предпринятых стараний оставить хотя бы маленькую чёрточку в стекле напоминанием о себе. Их же никогда не пробовал совершить хайд, иначе бы стен стеклянных давно бы не стало, как и их уродливого в безысходности отражения, годами терзавшего разум Тайлера. Всё же они рушились под его свирепым, ничего не смыслившим в людском отношении взглядом. Кроме того, что стекло милосердно поддавалось когтям хайда. Его столько времени до ослабевшего человеческого самочувствия в унижении сдерживали прочные цепи, вбитые в пол и заднюю стену, не позволявшие отойти двух шагов от жесткой больничной койки. Когда Тайлер сдался, а он именно сдался, смирившись окончательно с неизбежностью того, что так упорно разгуливало химикатами по его венам, цепи убрали. Оставили выбитые в полу следы их прежнего местоположения, чтобы он никогда не забывал о высшей мере доверия в этой простой возможности шевелить руками. Которая не нужна ему была более, ведь выдаваемые препараты и без того заставляли все его тело двигаться. Кривить рот и срывать голос в отчаянных мольбах о пощаде. Теперь пришла Уэнсдей, уронила на пол рюкзак, распустила обе свои косы заранее и так нагло задрала подол перед ударом, что это тремя секундами разрушило все то, к чему Тайлер успел смиренно привыкнуть в нарушенной хронологии его собственного замедлившегося времени. – Тебе нужно вернуться обратно. – девушка спокойно провела ладонью по стеклу напротив его оскалившейся морды, позволила этому мощному животному дыханию обелить крохотный силуэт её тонких пальцев. – К тому облику, в котором ты умел говорить. Сейчас же. Слышался в её голосе тот остаток юношеской уверенности, словно бы все монстры так безропотно могли начать выполнять отданные им в едва восстановленной свободе приказы. Той самой, где воздух для хайда был удивительно теплым, его же собственное тело, лишенное вынужденной скованности движений, заново сильным. У хайдов всегда был крайне маленький для размеров их черепной коробки мозг, в котором лишенные смысла мысли проносились перед внутренним взором калейдоскопом спереди назад в повторе. Он не цеплялся за них, не протягивал более к стеклу свои изувеченные трансформацией руки. Только смотрел безотрывно своими огромными, переполненными слепой ярости, глазами. – Я не боюсь тебя, Тайлер. – Уэнсдей чуть опустила губы, готовые в момент сомнительного её торжества расплыться той самой запрещенной улыбкой. Она продолжала видеть её в своих видениях, но было более чем достаточно, что оттенки подобной показывались у всех на виду. – Ни одной из твоих форм. Обращайся обратно. Хайд тупо качнул уродливой своей головой, не выразив и намёка на понимание в его адрес произнесенных слов. И мускулистое его тело случайностью уперлось в стекло, отвлекая от всех не совершившихся попыток осмыслить отдаваемые приказы. Ведь там, в том месте, где он привык видеть свое исхудавшее отражение, его прежний мир крошился в стеклянной россыпи. Полоумно уставившись на оставленные в прочном стекле глубокие царапины, хайд внимал этому явному сложному осознанию его вновь обретенной силы. Монстр медленно, с покалывающим интересом, вонзил коготь того, что недавно было указательным пальцем, в хрусткое распадающееся стекло. Провернул, всматриваясь как опадают к его лапам блестящие крошки. Надавил сильнее, одним только своим когтем. А стекло послушно пропустило его через свою толщу, дозволив указать на бесстрастность и на шаг не сдвинувшейся Уэнсдей. Аккурат между её тонких насупленных от исчерпываемого терпения бровей. Девушка лениво отряхнула искрошившееся стекло с тяжелых своих ботинок, немного повела плечами, встречая свободу хайда холодным взглядом. – Достаточно. – и слова её потемнели в равнодушии, тяжелыми стали, умеренно тихими, чтобы монстр сумел к ним прислушаться. Уэнсдей немного отодвинула лицо от неизбежного соприкосновения с острым когтём. Обхватила его ладонью, не дав порезать себя в перманентном злом намерении. – Мне нужно, чтобы ты вернулся к своему прежнему облику. Его же необходимость оказалась совершенной иной, изнывающей от вспучившего живот голода в кромешной изоляции четырех отчетливо треснувших стен. И хайд, во всей ограниченности своего сознания, знал об этом. Вонзил коготь в стекло глубже, два когтя и три, чтобы по всем сторонам побежали прелестные белые трещины, исказив лицо смотревшей на него девушки. Сделав его, в этих ломанных кругах, обведенным для его изголодавшегося внимания. Уэнсдей отступила на два шага, избавив себя от необходимости постоянно стряхивать с ботинок стеклянную крошку. Стала для него чуть дальше, потому что прекрасно знала, что не могла позволить ему оборвать её изрядно испачканную жизнь здесь. Не в палате психиатрической больницы, куда она пришла добровольно. Тем более, что гонимый через узкие вентиляционные отверстия воздух стал узнаваемо пряным в смешавшихся ароматах восточных специй и корицы. Наполнился тем запахом, присутствие которого за минуты могло успокоить взбесившегося хайда. И монстр принюхался к этому новому для себя воздуху. Об этом говорилось в древнем обычае, в старой, огнем окончательно уничтоженной книге, перенесенной в сознание Уэнсдей кричащими от опасности напутствиями её прародительницы. Разве что девушка не подозревала о его существовании в своей памяти. В то самое неустойчивое мгновение, разделенное исцарапанным стеклом между ней и принюхивающимся хайдом, оно вспыхнуло у Уэнсдей в мозгу.  Ярко красное в треске разгоравшегося пламени, почти что материальное к её обласканной холодом коже. Что девушка оступилась в шаге, опустив по неосознанной ошибке ладонь в те многие трещины, которые когтями создавал хайд. На её давно исцарапанной коже появилось больше мелких порезов, теперь уже идентично появляющихся на внутренней стороне ладони, копировавших в положении своем все те видением созданные. Алая кровь тонкими узорами побежала в множестве струек вниз по этой некогда прочной преграде для монстра. Хайд одернул прижатую к стеклу лапу, не возжелав прикоснуться к хрупкой, украшенной провидческими царапинами руке девушки. Ведь в воздухе витало что-то, гасившее его обыденную ярость до ощущения легкой терзающей злобы, и оно умаляло его животный урчащий голод. – Возвращайся, Тайлер. – к ней же в то странное скомканное, по воспоминаниям и неправде сотканное время, когда они успешно сражались друг против друга в кромешной ненадобности. – И я отвечу на все твои вопросы. Хайд напротив утробно зарычал, глубже вдыхая видением отравленный пряный воздух. Для того, чтобы свет можно было заново выключить той самой не озвученной командой, довериться Вещи в этом сложном деле и стараться не слушать. А слышалось все всё равно, и эти распущенные длинные волосы вовсе не притупляли звуков. Обратного обращения в человека для существа, чье тело так и не сумело адаптироваться под новые размеры, восстановиться в них и облегчить эту страшную участь. Девушке не было жалко хайда, не было жалко Тайлера и Вещь, которому приходилось наблюдать за этой нелицеприятной картиной через множество черно-белых камер. Но она подобрала длинный подол своего платья для последнего шага прямиком в темноту, через режущие лицо осколки стеклянной ненадежной камеры. Чтобы просто прикоснуться к сгорбившимся плечам, когда их начало ломать и выворачивать в этом поспешном уменьшении размера. Ведь Тайлер когда-то был частью её жизни, такой же неустойчивой и ненадобной, как и Ксавьер, и она не знала никаких чувств, кроме тех, что с безжалостностью рвали её душу. Она просто помнила того славного парня из кофейни, у которого не чинилась кофе-машина. И как он смотрел в её широко распахнутые глаза, когда сверху на её опутанное корнями тело падали комья сырой свежевскопанной земли. Почти что приятное воспоминание, Уэнсдей для себя нашла его именно таким, присев на корточки рядом с сотрясаемым от боли монстром. Запустила пальцы в мягкие волосы его загривка, влажные от крови и ей же пахнущие. Провела задумчиво пальчиком от затылка к спине, где мышцы возвращались в обозначенный предел человеческой формы, переставали выпучиваться и хрустеть от каждого против воли совершаемого движения. Накрыла ладонью ровную линию позвоночника, чтобы без страха ощутить, как заведенная назад рука Тайлера поймала её не сопротивляющуюся руку. А его губы прикоснулись к её запястью в том месте, где слабо пульсировала ниточка спокойного пульса. Он мог бы вонзить свои зубы немного выше, разодрать плоть и вены, напиться её пресной крови досыта и утолить часть своего оставшегося после обращения голода. Уэнсдей же покачала головой, не отнимая руки от этого влажного приветственного прикосновения розовых губ. – Думаю, Вещь ушёл. Иначе бы он включил свет. – тихо подметила девушка, повернув головой в сторону видневшегося под потолком погашенного светильника, в тщетной попытке подняла свободную руку выше, но свет не вернулся. – Да, он удрал. В последнее время на него всё труднее полагаться. – Почему ты пришла? – сконфуженно произнес Тайлер, наконец почувствовав, что именно её руки удерживают его от неумолимого падения на покрытый стеклянными брызгами пол. Ему было тяжело дышать, он глотал каждое новое слово широко раскрытым ртом вместе с воздухом. – Точно не для того, чтобы спасти меня. – Я уже сказала, это из-за видения. – Уэнсдей погладила напряженные лопатки парня, его продолжавшие чуть подрагивать руки, которые и среди темноты ощущались как нечто знакомое. Настолько сильно отличное от того, что ей довелось увидеть впервые в стенах этой карательной палаты. – Я вижу в нем много странных вещей, и хайда. – Только ты его видишь? – он обернулся немного, чтобы из-за темноты всё равно не встретиться взглядом, и понуро опустил голову. Его прежние мысли, заставившие спустя годы болезненной терапии обратиться в хайда, ещё не нашли своего пристанища внутри его головы. – И Ксавьер. – прозвучало подсказкой, то необходимой дозой мифического препарата, способной восстановить рассудок. Уэнсдей предусмотрительно отстранилась, сев на мягкий пол дальше от парня в ожидании складывания мудрёной логической цепочки. Ей так хотелось этого после того, как мозг заполнил яд пряного воздуха. – Оно посещает его ночами. Мы уже общались. – Это он с тобой сделал? – ревностно спросил Тайлер, без разрешения задрав подол её платья так высоко, что обнажился синяк на белой коже её аккуратных бедер. Уставился на него с вскипевшей во взгляде злостью. Прежней злостью здорового взрослого человека. Лишенная примитивной необходимости привыкать к темноте, Уэнсдей уже четко могла различить настолько поменялось его тело после недавнего перевоплощения в хайда, как оно стало больше и теплее. Стало его прежним сильным телом, и Тайлер прекрасно догадывался об этом, позволяя себе тянуть подол платья безукоризненно наверх до самой талии. Ему в этом пряном воздухе было до спокойствия безразлично настолько подготовленный отряд санитаров может ворваться в палату, как только они заметят неладное. Ведь на коже Уэнсдей, в нежном недоступном местечке был оставлен чужой след. Не его зубов на её теле. Тайлер широко обхватил ногу девушки ладонями, резко дернув не себя, что Уэнсдей с упущенным в моменте выдохом повалилась спиной на пол. И не двинулась, раскрытая перед ним до голодного неприличия. – Он это с тобой сделал? – с напором повторил Тайлер, не давая девушке подняться, подминая её под себя в этом критически желанном для него ощущении власти над её телом, когда его собственное степенно вспоминало утраченные возможности. – Отвечай, Уэнсдей. Ты сказала, что ответишь. – Да, он, Ксавьер. – а ей вдруг так сложно стало найти хотя бы один из ответов на ранее поставленные вопросы, словно бы не знала она ни одного. И своего имени совсем немного, после первых трех букв то безнадежно угасало в её одурманенной пряным запахом памяти. – И я пришла к тебе, чтобы ты помог нам разобраться. – Как правильно трахаться? – нечто порочное, грязное и пошлое поселилось в его заметно понизившемся голосе. Оно поспешно вытеснило приятное воспоминание о горячем кофе с молоком, которое когда-то готовил Тайлер в кофейне. А она только ему была готова безоговорочно отдаться. – Тебе нужен наставник, Уэнсдей? – Мне нужно понять, почему это происходит. – смогла выдавить из себя девушка, слегка поворачивая голову, лишь бы высвободить прижатые волосы. Её голову понемногу отпускала мигрень, и среди всеобщего желания её тела вновь стать заполненным и таким поразительно податливым, она всё ещё ощущала отголоски не отступившей окончательно боли. – Этот запах, ты тоже его чувствуешь? – И ты спрашиваешь меня об этом, когда ты вся передо мной так раскрыта? – Тайлер умиленно качнул головой, с непривычной для него осторожностью подхватив поднятую ногу под колено, уложил её себе на плечо и медленно наклонился вперед. – Знаешь, что я чувствую? Его омерзительный запах глубоко в тебе. – И чем же он пахнет? – в этой жгучей слабости пряного воздуха, она в словах путалась и произносила их с непозволительной для себя задержкой. Потому что они все копились на её языке, растекались и она глотала их, вместо того чтобы озвучить. – Грехом? И Зверем, как надежно было выкрикнуто в пророчестве. Тайлер кивнул головой, не отрывая потемневшего в неуспокоенном желании взгляда от этого порочного следа, отпечатавшегося на белоснежной коже. В совершенном безмолвии раскрыл рот, проведя языком по ровному ряду белых теперь зубов. Острых от незавершенной до конца трансформации из обличия хайда. Он впился ими ювелирной точностью в помеченные лунки болезненной отметины глубоко, вбирая в рот как можно больше кровавого растекающегося привкуса. Её запаха, который был повсюду, стекал вниз с разрушенного стекла его собственных возведенных стен. Не смея произнести и слова, Уэнсдей завороженно смотрела как парень кусает её бедро, слизывая просачивающиеся между его губ красные ручейки её смешанной со слюной крови. Потому что это было иначе, даже если её имя мгновениями пропадало за ощущениями, терялось среди них и тех противоречивых мыслей, ранее создававших мигрень, она продолжала себя саму чувствовать. Быть Уэнсдей Аддамс, распластанной на безопасно-мягком полу в одной из самых пугающих комнат укромной психиатрической больницы. Знать, что воздух окончательно отравлен тем, с чем ей не удавалось разобраться. Иметь силы оттолкнуть от себя Тайлера с его пронизывающим насквозь взглядом. И ничего с этим не делать. Уэнсдей глубже вдохнула, когда пальцы Тайлера властно пробрались под ткань её черных трусиков вовсе не для того, чтобы приласкать и отодвинуть, как это делал Ксавьер. Проникнуть сразу внутрь, так глубоко, где она ещё не научилась распознавать свои ощущения, разбираться в них и различать что-то большее того физического неправильного давления. Среди своей влажности, которую ей не удалось вовремя заметить. Она все предыдущие разы до этого раньше успевала потеряться в завороженной пряной версии реальности, на размазанной границе участившихся прикосновений, чтобы ощутить, как между ног скапливается влага её очевидного проигрыша. Очередного, Уэнсдей неуверенно попыталась свести бёдра, оборвав ту начавшуюся пытку Тайлера, которая внутри неё не вызывала ничего кроме дискомфорта. Только его руки оказались сильнее, настойчивее, он удержал её на месте, лишь немного шевельнув пальцами внутри, изучающе погладил её по передней стенке. – Он делал с тобой так? – отчетливо спросил парень, и Уэнсдей удивленно округлила глаза, поняв, что речь его вовсе не путается, не полниться ненастоящих и странно исковерканных слов. Он провел пальцами внутри ещё раз, на пробу разводя их в стороны, и самодовольно улыбнулся краешками губ. – Не забывай про наш с тобой уговор. Который она отчего-то помнила в этом суматошном воздухе, где ей не было места для вдоха. Для выдоха, для всего того, что ей стоило произнести и сделать, пока пальцы Тайлера влажно двигались внутри её собственного сдавшегося ему на милость тела. Будто бы она действительно хотела этого, разрушив его мир ради ответов на вопросы, не способная даже их произнести вслух. Ничего произнести. Уэнсдей нахмурилась, приоткрыв рот, когда вместо протолкнутого языком слова раздалась подозрительная тишина, аккуратно нарушенная лишь сбивающимся дыханием восстанавливающегося после изменившегося обличия парня, хлюпающего скольжения его пальцев. Весь звук её властного голоса остался там, где раньше исчезало её имя. – Ответы, ответы, ответы. – парень наклонился вперед, накрывая Уэнсдей своим телом, сыпавшимся с его волос градом стеклянных осколков, царапающих её бледные щеки. И пальцы его, внутри неё оказались до предельного глубоко, что ей положенного было от такого вскрикнуть. Если бы она могла. – Он трахал тебя пальцами? Уэнсдей кивнула головой, когда ладонь Тайлера собственнически сжала её подбородок, вынудив поднять взгляд. Бесстрашный, она никогда его не боялась, точно не теперь, когда его перекошенные ревностью мысли были сосредоточенны на ней. Её теле, которое ему неминуемо не терпелось исследовать. – Не можешь ответить? – он улыбнулся уже шире, блеснул в темноте оскал вместо его улыбки. Как то неправильное подтверждение течения замедлившихся мыслей, парень положил ладонь на талию Уэнсдей, на её порочно поднятый подол платья, наблюдая за тем, как его пальцы мокнут от её влаги. – Знаю, ведь так легче. Я устаю от твоих разговоров. Смысл его невзначай брошенных слов добрался до воспаленного мозга Уэнсдей не сразу, добравшись же, осел там на дно её вспенившихся буянивших мыслей. Метавшихся между стенок черепа, попеременно ударявших изнутри в лоб и виски, в затылок, едва она тянулась хотя бы к одной из них незримо ладонью. Все-таки у неё не было имени, раз она не могла произнести его вслух и помнила только начальные несколько букв. У Тайлера же имя было, громкое, оно звенело у неё в ушах как настоящая канонада громогласных звуков, не давало и на секунду окончательно забыться. А ей так хотелось этого, когда пальцы парня начали находить какое-то правильное место внутри неё, помнимое лишь по тому приятному ощущению, когда кто-то его уже в ней обнаруживал. С запахом масляной краски на длинных пальцах и этим ненужным восхищением в поддернутом пеленой пряного возбуждения взгляде. – И как же это ощущается? – зная, что она не сумеет ему ответить, Тайлер мокро скользнул своими раскрасневшимися мягкими губами по её приоткрытым губам, окончательно лишив самостоятельной возможности делать вдохи. – Приятно, верно? Разрозненно, потому что его пальцев было два или три, или их число менялось в странном порядке, уследить за которым не представлялось для Уэнсдей возможным. Она просто чувствовала, поддаваясь пораженно бердами вперед на его участившиеся ласки, как они расходятся в стороны и собираются вместе. Как давят на неё, погружаясь в удовольствие глубже. Оставляют неизбежную пустоту, потому что Тайлер учтиво нашёл ответ в остекленевшем взгляде Уэнсдей, в невидящем движении её расширенных в темноте зрачков. Его губы остались на её губах такими же мягкими, пока он даровал ей весь тот отравленный воздух в дозе, критичной способной вобрать сам. Молчаливой издевкой зажглась под потолком лампочка, погаснув через не успевшее окончательно утвердиться мгновение. Уэнсдей едва заметила эту перемену, ощутив себя полноценной и заполненной, когда член Тайлера без сопротивления погрузился внутрь её тела. Среди перламутровых осколков разбитого стекла, в приевшемся прямом запахе давно случившейся трагедии, с отнятой возможностью говорить, она смотрела на то, как от ракурса к ракурсу менялся потолок. Пока была под Зверем из своего видения, и наслаждалась тем, как он правильно двигается внутри неё.