Часть 2

Пресс-конференция в зале заседаний Попечительского совета на третьем этаже Больницы Магических Болезней и Травм Святого Мунго напоминала тщательно отрепетированный спектакль, где вместо анатомического театра зрителям предлагалось препарирование человеческой правды. Воздух здесь всегда был слишком сухим, пропитанным запахом дорогого табака, старого пергамента и едва уловимым, металлическим привкусом чужого страха. Журналисты — эти профессиональные стервятники от слова и сенсации — заполнили полукруглые ряды задолго до назначенного часа. Их блокноты лежали на откидных столиках, словно обнаженные ножи, а перья «Прытко пишущего» сорта, заправленные ядовито-зелеными чернилами, нетерпеливо подрагивали в воздухе, повинуясь ментальным импульсам своих хозяев. Каждому из них нужна была кровь. Каждому нужен был скандал, способный поднять тиражи вечерних выпусков. Гермиона Грейнджер стояла в глубокой тени тяжелых бархатных портьер у самого выхода, стараясь слиться с рельефом стены. Её левое запястье, туго стянутое стерильной льняной повязкой под длинным рукавом зеленой мантии, глухо и размеренно пульсировало болью. Она сознательно отказалась от сильных обезболивающих зелий: боль была её единственным якорем, не позволяющим сознанию соскользнуть в лихорадочный бред после изнурительной утренней операции. На трибуну, установленную в самом центре амфитеатра, медленно поднялся её наставник — целитель Блэйк. Без своей привычной, запятнанной кровью рабочей одежды, в строгом темно-сером сюртуке со старинными серебряными пуговицами, он выглядел монументально. Блэйк был ветераном не только Первой и Второй магических войн, но и сотен невидимых сражений за операционными столами. Строгий, ироничный, лишенный всяких иллюзий насчет человеческой природы, он обладал лицом, словно высеченным из гранита под безжалостным светом магических прожекторов. Блэйк слишком хорошо понимал, что в Мунго политика порой убивает быстрее, чем вспышка драконьей оспы. Он положил массивные ладони на деревянные края трибуны. По залу мгновенно прокатилась волна тишины. — Дамы и господа, — голос Блэйка, глубокий, низкий и лишенный малейших признаков волнения, без труда заполнил пространство. — Я собрал вас здесь, чтобы сделать официальное заявление касательно инцидента, произошедшего сегодня в районе семи часов утра в Отделении ранений от заклятий. Любые слухи о масштабной угрозе являются не более чем дешевой спекуляцией. Пациент из Гринготтса действительно был доставлен с тяжелым поражением некротического характера, однако это был локальный магический резонанс артефактного происхождения. Защитные контуры больницы отработали в штатном режиме. Никакой угрозы для города или других пациентов не существовало ни одной секунды. По залу прошел разочарованный, глухой гул. Стервятники лишались своей падали. Но Гермиона, стоявшая за портьерой, понимала, что за этим разочарованием скрывается глубокое облегчение. Магическое сообщество панически боялось признать, что их хрупкий мир может рухнуть из-за одной принесенной извне песчинки древнего кошмара. Им нужна была эта ложь. Они жаждали, чтобы их убаюкали законами медицинской тайны и безопасности. Блэйк резко повернулся и сошел с трибуны, игнорируя посыпавшиеся со всех сторон выкрики и ослепительные вспышки магических фотокамер. Журналисты повскакали со своих мест, но тяжелые дубовые двери уже отсекли их от целителя. Через минуту Блэйк вошел в полумрак коридора, где стояла Гермиона. Сняв невидимую маску уверенности, которую он носил перед прессой, он тяжело вздохнул и оперся спиной о стену. — Вы солгали им, — тихо сказала Гермиона, выходя из тени портьеры. Её голос не был обвиняющим; это была простая хирургическая констатация факта. — Барьеры рухнули. Если бы мы опоздали на минуту, Гниль сожрала бы этот этаж. Она вспомнила того бедного парня, который поступил к ним под утро. Его последний вздох. Она собственноручно натянула простыню ему на лицо, а потом пошла отмывать руки. Блэйк медленно повернул к ней голову. Его глаза, окруженные глубокими морщинами, смотрели на нее с суровой иронией. — Правда — это роскошь, Грейнджер, которую эта больница не может себе позволить. У нашего отдела итак почти нет финансирования. Давай не будем лишать его того, что есть. Повседневный быт колдомедика вовлек Гермиону в свой монотонный, изнуряющий ритм сразу после пресс-конференции. Настало время утреннего обхода пациентов, где не было места красивым подвигам, а царила строгая, сухая дисциплина. Гермиона шла по длинному коридору четвертого этажа вслед за Блэйком, держа в руках тяжелую деревянную планшетку с закрепленными листами пергамента. Ей предстояло зафиксировать малейшие изменения в состоянии десятков больных. — Палата номер двенадцать, — Блэйк остановился у массивной двери и бросил быстрый взгляд на Гермиону. — Напомни мне анамнез, Грейнджер. Только без цитирования учебника за третий курс, будь добра. Четко и по делу. — Артур Пендлтон, сорок пять лет, — без запинки ответила Гермиона, её голос звучал ровно и профессионально. — Поступил три дня назад с симптомами прогрессирующего магического тремора рук после неудачной попытки снять родовое проклятие с серебряного кубка. Первичная диагностика выявила поражение моторных магических каналов. Они вошли в палату. Пожилой волшебник сидел на кровати, его руки мелко и непрерывно дрожали, так что он не мог удержать даже пустую чашку. Блэйк подошел ближе, его движения были обманчиво ленивыми, но Гермиона знала, что за этой небрежностью скрывается колоссальный опыт. — Ну что, мистер Пендлтон, всё еще пытаетесь играть на воображаемой арфе? — иронично приподнял бровь Блэйк, извлекая свою короткую, толстую палочку. — Давайте проверим динамику. Грейнджер, рутинные заклинания контроля за тобой. Гермиона шагнула вперед и плавно взмахнула палочкой из виноградной лозы. — *Интернум Скандио*, — негромко произнесла она. Из кончика её палочки вырвалась тонкая, бледно-золотая нить, которая мягко обвила запястья пациента. Над постелью тут же соткались светящиеся графики, отражающие стабильность магических потоков. Это было стандартное, рутинное заклинание, которое она выполняла по тридцать раз за смену, но именно из таких мелочей складывалась безопасность человеческой жизни. — Импульс выравнивается — Гермиона сделала быструю отметку в пергаменте, пока перо послушно фиксировало числовые значения фона. — Процент хаотичных выбросов снизился на двенадцать единиц после вчерашнего приема успокоительного отвара. — Негусто, но для вашего упрямого организма — уже победа, Пендлтон, — хмыкнул Блэйк, пряча палочку в рукав мантии. — Продолжайте пить эту гадость, что варит для вас Грейнджер. И упаси вас Мерлин прикоснуться к семейному серебру в ближайшие полгода. Идем дальше. После обхода началась самая изнурительная и нелюбимая всеми интернами часть работы — бумажная рутина. Гермиона часами сидела за узким столом в ординаторской, заваленной горами отчетов. Колдомедицина требовала бюрократической точности: каждый миллиграмм использованного аконита, каждое стандартное заклинание, примененное во время дежурства, должны были быть занесены в индивидуальные карты пациентов и заверены личной магической печатью. Её пальцы, испачканные в фиолетовых чернилах, методично выводили строчку за строчкой, пока перед глазами не начали плыть буквы. Это была оборотная сторона спасения жизней — монотонная, серая, лишенная всякого глянца. К двум часам дня желудок Гермионы напомнил о себе голодным урчанием. Оставив недописанный отчет, она спустилась на цокольный этаж, где располагался больничный буфет. Это было небольшое, тускло освещенное помещение с низкими сводчатыми потолками и рядами простых деревянных столов. Здесь пахло пережаренным луком, дешевым ячменным кофе и овсяным супом — меню для персонала больницы не отличалось изысканностью. Гермиона взяла поднос с тарелкой пресного супа, куском черствого хлеба и чашкой остывшего чая. Она сознательно прошла мимо столика, где громко смеялись молодые интерны из Родильного Отделения, и опустилась на свободный стул в самом дальнем, темном углу буфета, у серой каменной колонны. Ей хотелось одиночества. Ей была необходима эта передышка, чтобы собрать расколотые за утро мысли в единое целое. Она медленно размешивала ложкой суп, глядя на то, как в мутной жидкости плавают крупицы зелени, и поймала себя на глубоких, тягучих размышлениях о своей жизни. Вчера она получила письмо от Джинни. Подруга с восторгом описывала их новый дом с Гарри, цвет занавесок в гостиной и бесконечные семейные обеды в Норе, на которых они обсуждали планы на скорую свадьбу. Все её друзья, с которыми она бок о бок прошла через ужасы войны, сейчас активно строили свою личную жизнь. Они покупали дома, заводили романы, выбирали мебель, пытались вернуть себе ту легкость и простоту, которую у них когда-то отобрали. Они стремились к шуму, к праздникам, к заполнению пустоты внутри себя другими людьми. А она выбрала иной путь. Гермиона посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, с мозолью от палочки на указательном пальце и скрытым под рукавом свежим ожогом. Она выбрала тишину этих серых больничных коридоров. Выбрала бесконечные ночные дежурства, запах бадьяна и мяты, бумажную волокиту и ежедневную, изнурительную борьбу за чужие жизни. В этой стерильной больничной изоляции не было места для свиданий, романтических ужинов или долгих прогулок под луной. Её личная жизнь была принесена в жертву этой строгой, сухой науке. Но, размышляя об этом, Гермиона не чувствовала зависти или жалости к себе. Напротив, в её душе царило глубокое, зрелое спокойствие. Она понимала, что просто не смогла бы жить иначе. Праздность и попытки притвориться «обычной двадцатидвухлетней девушкой» сломали бы её быстрее, чем любое проклятие. Здесь, в Мунго, среди боли и её исцеления, она находила свой истинный смысл. Ей не нужны были занавески в гостиной; ей нужно было знать, что сегодня мистер Пендлтон сможет сам удержать чашку, а ликвидатор из Гринготтса не погубит мир вокруг. Спасение людей стало её личной формой терапии, её способом заново собрать собственную душу, разбитую на осколки войной. Она добровольно заперла себя в этих стенах, выбрав этот строгий, ироничный мир Блэйка и его жестких законов. Гермиона сделала глоток горького чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая ей силы для второй половины смены. Она была на своем месте. В абсолютной тишине, наедине со своей работой.