Часть 3

​Дом Гарри и Джинни на окраине Лондона всегда пах одинаково: имбирным печеньем, воском для полировки метел и свежей типографской краской от спортивных журналов. Это был теплый, живой дом, где на стенах в рамках постоянно двигались фотографии улыбающихся людей. Здесь царила та самая атмосфера уютного хаоса, которую Поттеры так старательно перенесли из Норы. Для всех этот дом был островком безопасности и тепла, но для Гермионы Грейнджер в этот субботний вечер он казался витриной чужой недоступной для нее жизни. ​Она сидела на мягком диване кукольно-розового цвета, который Джинни с такой гордостью выбирала в магловском мебельном магазине в прошлом месяце.   На Гермионе было простое джинсовое платье — одна из немногих вещей, не пахнувших лекарственными настойками. Она изо всех сил пыталась казаться «нормальной». Нарочито громко смеялась над шутками Рона, вовремя кивала, когда Джинни принималась увлеченно расписывать достоинства новой кухонной плиты с самоочищаюмися чарами, и аккуратно держала чашку с мятным чаем. Она очень старалась. Но внутри нее, прямо за ребрами, жило давящее чувство, что она – лишь сторонний наблюдатель. ​Глядя на Рона, сидевшего напротив, Гермиона чувствовала легкую, едва заметную грусть, лишенную прежней остроты. Их расставание спустя полгода после окончания войны было тихим и неизбежным. Просто не срослось. Тот поцелуй в Тайной команте, казавшийся им обоим началом чего-то грандиозного, на проверку оказался лишь вспышкой адреналина, отчаянной попыткой уцепиться за жизнь. В мирное время они быстро поняли, что слишком разные. Рон стремился к простоте и семейной жизни, а Гермиона не могла остановить свой вечно бегущий разум. Они расстались без скандалов и взаимных упреков, сумев сохранить ту хрупкую дружку, которая связывала их с детства. Но сейчас, видя, как Рон спокойно обсуждает бытовые мелочи, Гермиона понимала: их пути разошлись окончательно. ​Разговоры за столом текли своим привычным, предсказуемым руслом, которое в последнее время вызывало у Гермионы глухую, почти физическую усталость. Большая часть вечера была посвящена обсуждению предстоящего сезона лиги по Квиддичу. ​— Я говорю тебе, Гарри, у «Холихедских Гарпий» в этом году просто безумный состав! — Джинни взмахнула руками, едва не пролив эль из своего бокала. Ее глаза горели спортивным азартом, который Гермиона помнила еще со школы. — Наша новая загонщица творит на тренировках нечто невероятное. Она способна сбить бладжер под таким углом, что у ловца соперников просто не останется шансов.  ​Гарри, сидевший на подлокотнике кресла Джинни, мягко улыбнулся и кивнул, но в его зеленых глазах промелькнула тень сосредоточенности, которая его не покидала. Он больше не был тем импульсивным мальчиком в порванной мантии. ​Гермиона перевела взгляд на свои колени. Разговоры о квиддиче, трансферных окнах и тактике загонщиков казались ей чем-то далеким, почти детским. Всего двадцать четыре часа назад она держала пальцы на пульсирующей артерии человека, чью плоть заживо пожирало древнее проклятие, а ее наставник хладнокровно препарировал общественное мнение ради выживания больницы. Там, в Мунго, решались вопросы жизни и смерти, воздух там был пропитан озоном от рунических заклинаний и горьким потом умирающих. ​Она поймала себя на мысли, что разучилась поддерживать простые, ни к чему не обязывающие беседы. Каждый раз, когда друзья пытались вовлечь ее в обсуждение бытовых мелочей, Гермиона чувствовала себя шпионом, заброшенным в чужую, мирную реальность. Е​й претило это лицемерие перед самой собой, но она улыбалась, чтобы не портить вечер друзьям. Они заслужили этот покой. Они выстрадали свое право быть счастливыми и говорить об ерунде.  ​После ужина, когда Рон и Джинни ушли на кухню. Гермиона вышла на небольшую веранду, ведущую в сад. Прохладный вечерний воздух приятно остудил ее лицо. Ей требовалось хотя бы пять минут тишины. ​Через минуту дверь тихо скрипнула, и на веранду вышел Гарри. Он нес две чашки с дымящимся чаем. Он молча передал ей чашку, а сам прислонился к деревянным перилам, глядя на темные силуэты деревьев в саду. В руке он держал тяжелую, расшитую серебром мантию, которую снял перед ужином. ​— Ты сегодня тихая , — негромко произнес он, делая глоток. Это не было упреком: Гарри знал ее слишком хорошо, чтобы не заметить ее отстраненности. — Я слышал про то, что произошло в Мунго. ​— Обычная рутина, Гарри, такое бывает — тихо ответил Гермиона, прижимая ладони к теплой керамике чашки. Ее левое запястье под повязкой все еще едва ныло, напоминая о событиях в Мунго. — Бумаги, обходы, капризные пациенты с тремором рук и немного гнили. ​Гарри усмехнулся, но его лицо быстро приняло серьезное, даже суровое выражение. Он перекинул мантию через руку, и Гермиона заметила на ее лацкане золотой значок с эмблемой Министерства — знак главы Аврората.  ​— Поздравляю с официальным назначением, —Гермиона кивнула на значок. — Джинни написала мне, что Кингсли подписал приказ в среду. Глава Аврората в двадцать два года…Это исторический рекорд, Гарри. ​Поттер тяжело вздохнул и потер переносицу, на мгновение сдвинув очки. В этом жесте было столько усталости, что Гермиона сразу поняла: новая должность принесла ему гораздо больше головной боли, чем почета. ​— Рекорды хороши на бумаге, Гермиона, — глухо сказал он. — А на практике я получу разваливающийся Департамент, половина сотрудников которого до сих пор вздрагивает от каждого шороха, а вторая — погрязла в бюррократии. Кингсли требует от меня полной зачистки Лютного переулка, но у меня не хватает людей. Старые рейды больше не работают. Пожиратели теперь не носят черные метки, они действуют через подставных лиц и международные контрабандные сети.  ​Он замолчал, вглядываясь в темноту сада, словно пытался разглядеть там ответы на свои вопросы. Гермиона молча слушала, чувствуя, что только с Гарри она может говорить на одном языке — языке людей, которые не могут оставить войну в прошлом. ​— Знаешь, что самое паршивое в этой должности? — вдруг спросил Гарри, и его голос стал еще тише, почти превратившись в шепот. — Мне приходится иметь дело с архивами судебных процессов. С теми делами, которые мы, как нам казалось, закрыли три года назад. Общество требует возмездия, Гермиона. Даже сейчас, когда прошло столько времени, люди хотят видеть виноватых. Им мало того, что Азкабан забит до отказа. Гермиона повернула к нему голову, внимательно слушая. Тема послевоенных судов всегда была болезненной точкой для их троицы. — На прошлой неделе я подписывал документы по надзору за бывшими Пожирателями, которые получили оправдательные приговоры или амнистию, — продолжал Гарри, крутя в руках чашку. — В частности, закрывал дело Визенгамота по Малфоям. Нарцисса и Люциус окончательно ушли в тень. Их официально оправдали благодаря моим показаниям и тем фактам, что Нарцисса спасла мне жизнь в лесу, но... ты бы видела, что творится вокруг их имени. Общество их презирает. Гермиона почувствовала, как при упоминании этой фамилии внутри неё шевельнулось странное, давно забытое чувство. Словно поднялся пласт старой, покрытой пылью истории. — Они не выходят из Мэнора? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал отстраненно, как у врача, изучающего сухую медицинскую карту. — Люциус, кажется, вообще перестал покидать поместье, — ответил Гарри, и в его голосе не было злорадства, только холодная констатация фактов. — Ладно, хватит о работе и этих мертвецах из прошлого, — Гарри натянуто улыбнулся и качнул головой, словно пытался сбросить наваждение. — Джинни обещала приготовить черничный пирог к чаю. Возвращаемся, а то Рон съест всё в одиночестве и заявит, что так и было. Гермиона кивнула и пошла вслед за ним внутрь дома, где из кухни уже доносился звон тарелок и громкий смех Рона. Она вернулась к свету, к шуму, к разговорам о квиддиче и бытовых мелочах, снова надевая на себя маску нормальности. Она пила чай, кивала и улыбалась, но в глубине её сознания всё еще звучали слова Гарри о людях, ушедших в тень, и о законах общества, которые карают порой страшнее, чем министерские декреты. Она была рада, что её собственный мир ограничен стенами Святого Мунго, где всё подчинялось строгим законам медицины, а не человеческой ненависти. Она еще не знала, насколько хрупкой окажется эта её иллюзия безопасности.