1. Сломленный детектив и скорбящая сестрица

      Город захлебывался в ноябрьском дожде. Бесконечная, ледяная морось превращала улицы в черные зеркала, в которых дрожали и расплывались неоновые вывески баров и ломбардов. Реклама «Kocho Corp.» на крыше небоскреба — сияющая бабочка, символ надежды и здоровья — сегодня казалась утопающей в вязкой, непроглядной тьме.       В офисе Гию Томиоки пахло вчерашним кофе, дешевым виски и чем-то еще. Чем-то, чему он давно перестал искать название. Безнадегой. Пыль танцевала в свете лампы над столом, оседая на стопках старых дел и нераспечатанной почте. Единственным чистым предметом в комнате был стакан, наполовину полный янтарной жидкости.       Томиока смотрел в окно, но видел не город. Он видел лицо Сабито, искаженное болью в свете автомобильных фар. Одно минутное колебание. Один выстрел, который он должен был сделать. Один труп, который стал его вечным спутником. Система перемолола его и выплюнула. Теперь он был частным детективом. Звучало солиднее, чем «алкаш с лицензией, прячущийся от своих призраков».       Стук в дверь был неуверенным, почти неслышным за шумом дождя и гулом бара внизу. Не похоже на полицию. Не похоже на очередного пьяницу, перепутавшего дверь. Гию не двинулся с места. Может, уйдет.       Но стук повторился. Тихий, но настойчивый. Как мотылек, бьющийся в стекло.       Скрипнув стулом, он нехотя поднялся. Каждый шаг отдавался гулом в голове. Он рывком открыл дверь.       На пороге стояла она. Она была похожа на черную орхидею, чудом проросшую в этой грязи. Идеально скроенное черное пальто, ни единой капли на дорогой ткани. Черные волосы, с фиолетовым отливом, собранные в сложную прическу, из которой выбивалась одна-единственная прядь, похожая на крыло бабочки. В воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат глицинии и озона, мгновенно перебивший затхлый запах его конторы.       Шинобу Кочо. Он узнал ее по фотографиям в новостях. Младшая сестра, тень великой Канаэ Кочо.       Ее фиалковые глаза, огромные и влажные, обвели убогую обстановку без тени презрения. Только бездонная, всепоглощающая скорбь. Такая скорбь выглядела слишком идеально, слишком кинематографично.       — Мистер Томиока? — ее голос был тихим, мелодичным, но в нем звенела сталь.       Гию молча кивнул, отступая вглубь комнаты. Он не предложил ей сесть. Он вообще ничего не предложил. Он хотел, чтобы она ушла. От нее веяло проблемами. Такими проблемами, от которых он бежал.       Она вошла, и комната будто сжалась, став еще меньше и убожественнее на ее фоне. Шинобу положила на его стол тонкую папку из дорогого картона и небольшой, но увесистый конверт.       — Это полицейский отчет о смерти моей сестры, Канаэ, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Они закрыли дело. Самоубийство.       Гию хмыкнул, возвращаясь к своему креслу и стакану.       — Полиция редко ошибается в таких вещах. Особенно, когда дело касается семьи Кочо. Им проще закрыть его быстро и без шума.       — Моя сестра не убивала себя, — в ее голосе не было и тени сомнения. Это был не вопрос, а утверждение. — Она была борцом. Она никогда бы так не поступила.       — Все так говорят, мэм. «Он не мог», «она не могла». А потом оказывается, что у каждого есть свой предел.       Он сделал глоток. Виски обжег горло, но не принес привычного онемения. Присутствие этой женщины мешало.       Она пододвинула к нему конверт.       — Здесь чек. Сумма покроет ваши расходы. И ваше время. На год вперед.       Гию замер. Год. Он мог бы год не видеть рожи своего лендлорда, мог бы пить не дешевое бухло, а что-то приличное. Мог бы… просто существовать, не цепляясь за мелкие, унизительные дела. Он медленно взял конверт. Пальцы нащупали плотную бумагу чека.       — Что вы от меня хотите? — спросил он, его голос прозвучал хрипло.       — Я хочу, чтобы вы нашли доказательства. Доказательства того, что это было убийство. Я хочу знать, кто это сделал.       Ее история была безупречна. Ее горе — убедительно. В ее глазах плескалась такая искренняя боль, что на секунду ему стало почти стыдно за свой цинизм. Почти. Его чутье, инстинкт старого копа, который он глушил алкоголем годами, тихо скребся где-то внутри. Что-то здесь было не так. Все было слишком правильно. Слишком чисто.       Но чек в его руке был тяжелым, реальным. Он был якорем, который мог удержать его на плаву еще немного. Или утащить на самое дно.       — Я не обещаю чудес, — сказал он, открывая папку. Первое, что он увидел, — фотография с места происшествия. Роскошный кабинет, панорамное окно с видом на ночной город и тело Канаэ Кочо на полу. Идеальная, даже в смерти. — Я просто посмотрю.       Шинобу Кочо позволила себе легкую, едва заметную улыбку. Но улыбка не коснулась ее глаз. В их фиалковой глубине на мгновение промелькнуло что-то холодное, хищное и абсолютно безжалостное.       — Я большего и не прошу, детектив. Просто смотрите.       Она развернулась и так же бесшумно вышла, оставив после себя лишь запах глицинии и ощущение сквозняка.       Гию Томиока остался один. С папкой, в которой таилась чужая смерть, и чеком, который был его личным пактом с дьяволом. Он посмотрел на сумму. Шесть нулей. Достаточно, чтобы купить себе год забвения. Он медленно, почти ритуально, порвал чек пополам. А затем еще раз. И еще. Мелкие клочки бумаги опустились на стол, смешавшись с пылью. Но папку он оставил. Деньги — это поводок. А он не собирался становиться ничьей собакой. Но дело... Дело пахло такой гнилью, такой ложью, что старый азарт, давно похороненный под тонной вины, шевельнулся в нем.       Кто ты, Шинобу Кочо? Игрушка в чужих руках? Или игрок, который только что сделал свой первый ход? Он снова посмотрел на фото в отчете. Падение бабочки. Но что, если падала не та бабочка? Что, если одна уже рухнула, а вторая только расправляет крылья для смертельного пике, увлекая его за собой?       Гию налил себе еще виски. Ночь обещала быть долгой. Расследование началось. И первым подозреваемым в его списке была его собственная клиентка.       Утро встретило Гию тем же серым, безразличным небом. Дождь перестал, но город остался мокрым и поникшим, словно промокший до нитки бродяга. В его голове гудело от виски и бессонной ночи, проведенной за изучением полицейского отчета. Отчет был безупречен. Закрытые изнутри двери пентхауса-офиса, предсмертная записка на рабочем столе, никаких следов борьбы. Идеальное самоубийство. Слишком идеальное.       Корпорация «Kocho Corp.» располагалась в стеклянном шпиле, протыкавшем свинцовые тучи. Здание было чужеродным в этом городе, памятником чистоте и деньгам посреди всеобщего упадка. Внутри пахло не кофе и безнадегой, а чем-то неуловимо дорогим — смесью кондиционированного воздуха, едва ощутимого парфюма и запахом самих денег. Тишина здесь была густой и тяжелой, нарушаемая лишь мягким перезвоном лифтов и почтительным шепотом сотрудников в идеальных костюмах.       Гию в своем потертом плаще и с трехдневной щетиной выглядел здесь как ржавый гвоздь в стерильной операционной. Каждый взгляд, брошенный на него, был смесью любопытства и брезгливости.       Его ждали. В холле его встретил мужчина, чья улыбка стоила, вероятно, больше, чем вся обстановка офиса Гию.       — Мистер Томиока, я полагаю? Я Доума. Вице-президент компании. Шинобу-сан предупредила о вашем визите.       Доума был воплощением успеха. Платиновые волосы, идеально уложенные, глаза разного цвета, что придавало ему экзотический и хищный вид, и костюм, который, казалось, был сшит прямо на нем. Он источал обаяние, как реактор — радиацию. Теплое, но смертоносное.       — Мне жаль, что мы знакомимся при таких трагических обстоятельствах, — его голос был бархатным, сочувствующим. — Смерть Канаэ… это невосполнимая потеря для всех нас. Она была светом этой компании.       «Отрепетировано, — подумал Гию. — Каждое слово, каждый скорбный вздох».       — Я хотел бы осмотреть ее кабинет, — коротко бросил Томиока, игнорируя протянутую для рукопожатия руку.       Улыбка Доумы не дрогнула, но в его глазах на долю секунды промелькнул холодный блеск.       — Разумеется. Я лично вас провожу. Полиция уже все опечатала и сняла оцепление. Мы… мы пока не решаемся что-либо трогать. Словно она вот-вот вернется.       Кабинет Канаэ Кочо находился на самом верху. Панорамное окно во всю стену открывало вид на город, теперь кажущийся серой, безжизненной картой. Помещение было огромным, но не давило. Светлая мебель, живые цветы в вазах, стопки книг по искусству и философии. Все говорило о ее владелице — утонченной, светлой, живой.       И это было первым, что ударило Гию в нос. Диссонанс.       — Она прыгнула? — спросил он, глядя на окно.       — Нет, — покачал головой Доума, стоя в дверях. — Передозировка. Ее любимые успокоительные. В предсмертной записке она писала об усталости… О том, что бремя ответственности стало невыносимым. Бедняжка. Она всегда брала на себя слишком много.       Гию медленно прошелся по кабинету. Он не искал улики, отпечатки или волосы. Он искал аномалию. То, что не вписывалось в эту идеальную картину скорби. Он провел пальцами по гладкой поверхности стола из карельской березы. Заглянул в ежедневник — аккуратный почерк, расписанные встречи, планы на месяцы вперед. Не похоже на почерк человека, готового со всем покончить.       Он остановился у кресла. И принюхался. Помимо запаха цветов и пыли, в воздухе витал еще один аромат. Едва уловимый, приторно-сладкий. Похожий на увядающие лилии, но с химическим, искусственным оттенком. Он не имел ничего общего с духами или освежителем воздуха. Это был чужеродный, неправильный запах.       — Чувствуете? — обернулся он к Доуме.       Тот недоуменно моргнул.       — Что именно? Ах, это, наверное, лилии. Канаэ их обожала, но они так быстро вянут.       Но Гию знал запах гниения. И это было не оно. Это было что-то другое. Чистое. Стерильное. И оттого еще более жуткое.       — Шинобу-сан тяжело это переносит, — снова заговорил Доума, меняя тему. — Она наняла вас, я понимаю. Когда горюешь, хочется верить в заговор, а не в трагическую слабость близкого человека. Надеюсь, вы поможете ей прийти к принятию.       «Поможете ей заткнуться», — мысленно перевел Гию.       Он ничего не ответил. Окинув кабинет последним взглядом, он направился к выходу, пройдя мимо Доумы.       — Спасибо за содействие, — бросил он через плечо.       — Всегда рад помочь правосудию, — с той же безупречной улыбкой ответил вице-президент.       Уже в лифте, спускавшемся из этого стеклянного рая обратно в городской ад, Гию понял две вещи. Первая: Доума — лжец. Не потому, что он что-то скрывал, а потому, что в нем не было ничего настоящего. Он был манекеном, облаченным в дорогую плоть. И вторая: этот сладковатый, химический запах был ключом. Невидимой уликой, которую не занесешь в протокол.       Он вышел из здания и с наслаждением закурил. Едкий дым сигареты казался честнее и чище, чем воздух в «Kocho Corp.».       Значит, Шинобу наняла его искать убийцу, зная, что полиция ничего не нашла. Она дала ему наводку, не сказав ни слова. Она хотела, чтобы он пришел сюда. Она хотела, чтобы он встретился с Доумой. Она не играла в горюющую сестру. Она расставляла фигуры на доске.       Гию бросил окурок в лужу. Он зашипел, угасая. Он достал из кармана телефон и набрал номер, который ему оставила Шинобу. Время внести свои правки в правила этой игры.       — Кочо-сан, — сказал он, когда на том конце ответили. — Нам нужно поговорить. О деньгах. И о запахе мертвых цветов.       В трубке на мгновение воцарилась тишина. Не растерянная, а оценивающая. Словно компьютер, обрабатывающий новый массив данных. Гию слышал ее ровное дыхание на фоне какой-то едва различимой музыки.       — Деньги — это инструмент, детектив, а не цель. Я рада, что вы видите разницу, — голос Шинобу был таким же спокойным и мелодичным, как и при их встрече. Ни тени удивления. — А что до цветов… Возможно, вам стоит увидеть все своими глазами. Через час. Городская оранжерея. Павильон «Ночные бабочки». Не опаздывайте.       Короткие гудки. Она даже не спросила, как он узнал ее номер. Значит, ожидала звонка. Она не просто расставляла фигуры, она уже просчитала его ответный ход.       Ублюдство.       Городская оранжерея была еще одним чужеродным элементом в этом гниющем мегаполисе. Огромный стеклянный купол, под которым был заключен вечный тропический рай. Гию вошел из сырой промозглой серости в мир густой, влажной жары. Воздух, тяжелый от запахов влажной земли, экзотических цветов и прели, ударил в лицо. Буйство жизни под стеклянным колпаком казалось извращенным, отрезанным от грязного, но честного мира снаружи.       Павильон «Ночные бабочки» был самым темным и душным. Тусклый синеватый свет имитировал луну. Вокруг порхали сотни темных мотыльков, их крылья бесшумно скользили в плотном воздухе.       Шинобу стояла у зарослей бледных орхидей, похожая на самое опасное и прекрасное растение в этом саду. На ней было не траурное платье, а темно-фиолетовая блуза и строгие брюки. Она смотрела на порхающих насекомых с интересом энтомолога.       — Красиво, не правда ли? — сказала она, не поворачиваясь. — Их жизненный цикл так короток. Появиться, блеснуть красотой и умереть. Некоторые виды даже не имеют рта. Их единственная цель — размножение. Они рождаются, чтобы умереть.       — Мы здесь не о бабочках говорить приехали, Кочо-сан, — Гию встал рядом, чувствуя, как капли пота стекают по спине под плащом. — Вы наняли меня, чтобы я ткнул палкой в осиное гнездо. Чтобы я вывел Доуму из себя. Чтобы я стал вашим легальным тараном. Она медленно повернулась. Маска скорби исчезла. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным, но в фиалковых глазах горел холодный, аналитический огонь.       — Вы переоцениваете мою проницательность и недооцениваете свою, детектив. Я наняла вас, потому что полиция поверила в ложь. Мне нужен был тот, кто способен отличить запах гнили от запаха цветов.       — Я говорю о химическом, сладковатом запахе в кабинете. — Ах, этот запах, — она слегка наклонила голову, и на ее губах появилась тень той самой хищной ухмылки, которую он видел в своем офисе. — Запах глицинии. Но не совсем. Вистериозид. Токсичный гликозид, содержащийся в семенах этого прекрасного растения. В высокой концентрации он вызывает тошноту, спазмы, остановку дыхания. Но в микродозах… в микродозах он почти безвреден. Оставляет лишь легкую эйфорию и вот этот… характерный аромат. Аромат увядания.       На ее ладонь села крупная черная бабочка, трепеща бархатными крыльями.       — Моя сестра ненавидела запах глицинии, — продолжила Шинобу, пристально глядя на мотылька. — Она считала его слишком навязчивым, слишком… лживым.       Гию молчал, складывая куски головоломки. Микродоза яда. Запах, который Канаэ не переносила. Это не улика для суда. Это послание. Знак.       — Зачем вы мне все это рассказываете? — наконец спросил он.       — Потому что вы порвали чек, — она осторожно смахнула бабочку, и та снова растворилась в сумраке. — Вы доказали, что ищете не деньги, а правду. Это делает вас ценным. Гораздо более ценным, чем та сумма в конверте. Цена и ценность — разные вещи, детектив.       — И в чем же моя ценность?       — В том, что вы — волк-одиночка. Система вас сломала, и вы ей больше не доверяете. Так же, как и я. Доума слишком умен и влиятелен для полиции. Его не возьмешь официальными методами. Но его можно… изучить. Вызвать реакцию. Посмотреть, где в его идеальной броне появятся трещины.       Она шагнула ближе. Запах ее духов смешался с влажным воздухом оранжереи.       — Я не прошу вас верить мне, Томиока-сан. Я прошу вас делать свою работу. Копайте. Ищите то, что не сходится. А я, возможно, иногда буду подсказывать вам, где именно копать. Считайте это… взаимовыгодным партнерством. Ваша цель — правда. Моя… моя цель — справедливость.       «Какая же ты лгунья, Кочо», — подумал Гию, но вслух сказал другое:       — Справедливость и месть — тоже разные вещи.       Ее улыбка стала шире.       — Неужели? Иногда, чтобы добиться одного, приходится прибегнуть к другому.       Он понял. Он пришел сюда, чтобы загнать ее в угол, выбить из нее признание в манипуляции. А вместо этого она открыто признала его правоту и предложила ему новую сделку. Не за деньги. За правду. Вернее, за ее версию правды.       Он попал в самый центр паутины. И паук не прятался. Паук смотрел ему в глаза и предлагал вместе поохотиться.       — Хорошо, — сказал Гию. — Я копаю. Но по своим правилам. И если я пойму, что ваша "справедливость" пахнет так же, как кабинет вашей сестры, наше партнерство закончится.       — Справедливо, — кивнула она. — Начните с финансовых отчетов «Kocho Corp.» за последний квартал. Особенно с расходов на «благотворительность», которые курировал лично Доума. Иногда самые темные дела прячутся за самыми светлыми вывесками.       Она развернулась и пошла к выходу, ее силуэт растворялся в буйной зелени и порхающих тенях.       Гию остался один в этом душном, искусственном раю. Он больше не был просто исполнителем. Он стал игроком. Фигурой с правом собственного хода в партии, где ставкой была не просто жизнь одного человека, а вся прогнившая верхушка многомиллиардной корпорации. И его новый «партнер» был, возможно, опаснее всех его врагов вместе взятых.       Ночь снова вступила в свои права, укутав город в саван тумана и влаги. Для Гию работа только начиналась. Правда не лежала на поверхности в отполированных кабинетах. Она пряталась в тени, говорила шепотом в прокуренных барах и передавалась из рук в руки на дешевых флешках.       Его источником был человек по имени Мурата. Мелкий бухгалтер из финансового отдела «Kocho Corp.», которого Гию однажды вытащил из истории с подставой и игровыми долгами. Он не был другом, просто должником. А долги в этом городе принято возвращать.       Они встретились в баре «Паутина» — заведении, где липкие столы и мутные взгляды были частью интерьера. Пахло пролитым пивом, отчаянием и жареным луком. Мурата сидел в самом темном углу, вжавшись в потертую обивку дивана. Он выглядел как человек, который боится собственной тени. Его пальцы нервно теребили бумажную салфетку, превращая ее в труху.       — Ты принес? — Гию сел напротив, не заказывая ничего. Его присутствие мгновенно сгустило и без того тяжелый воздух вокруг столика.       Мурата дернулся и, не глядя ему в глаза, торопливо скользнул по столу небольшой флешкой.       — Все, что смог, — прошептал он. — Квартальные отчеты, транзакции благотворительного фонда. Томиока-сан, я этого не делал. Вы меня здесь не видели.       — Что там? Кроме цифр. Бухгалтер сглотнул, его взгляд метнулся к выходу.       — Они называют это «Проект Спасения». Его курирует лично Доума-сама. Официально — помощь обездоленным, открытие приютов. Но деньги… деньги уходят вникуда. В фирмы-однодневки с красивыми названиями: «Вечный покой», «Лотосовый сад». И еще… люди, которые начинают задавать вопросы об этом проекте… они просто исчезают. Не в смысле умирают, нет. Их увольняют по надуманным предлогам, переводят в филиалы на другом конце страны. Их стирают.       — Успокойся, — ровным голосом сказал Гию. — Ты просто передал мне информацию. Твоя совесть чиста.       «А вот твои штаны, похоже, нет», — подумал он, поднимаясь. Он забрал флешку и вышел из бара, оставив Мурату наедине с его дрожью и стаканом теплой воды.       Вернувшись в свой офис, Гию запер дверь и задернул шторы. Комната погрузилась в полумрак, освещаемый лишь монитором старенького ноутбука. Он воткнул флешку в USB-порт. Цифровая бомба замедленного действия. Часы потекли незаметно. Гию погрузился в мир цифр, таблиц и проводок. Он всегда умел читать такие документы. За сухими строчками отчетов он видел истории — жадность, обман, предательство. И то, что он видел сейчас, было хуже всего.       Шинобу была права.       «Благотворительность» Доумы была не просто прикрытием. Это была гигантская прачечная. Миллионы йен, выделенные на помощь бедным, перетекали через цепочку из десяти, двадцати подставных фирм, и в конце концов оседали на счетах строительных и риэлторских компаний. Но они не строили приюты. Следы вели не в детские дома или больницы. Они вели в черные дыры на карте города. Гию начал пробивать адреса конечных получателей средств. Заброшенная клиника в промзоне. Списанный исследовательский институт на окраине. Старый частный санаторий, закрытый десять лет назад после скандала с гибелью пациента. Все эти места объединяло одно: они были куплены за бесценок, а затем в них вливались огромные суммы на «реконструкцию» и «оснащение современным оборудованием». Оборудованием, которое нигде не числилось.       Доума не просто отмывал деньги. Он строил что-то свое. Тайную империю на костях забытых зданий. И подпись Доумы стояла под каждым документом. Он был мозгом, сердцем и душой этой операции. Канаэ, с ее идеализмом и филантропией, должна была стать для него идеальной ширмой. Но что, если она перестала быть ширмой? Что, если она заглянула за кулисы?       Гию остановился на одном адресе. «Клиника Возрождения». Бывшая элитная наркологическая лечебница, купленная три месяца назад компанией «Лотосовый сад». Согласно отчетам, туда было поставлено оборудования на сумму, которой хватило бы на оснащение трех городских больниц.       На экране светился спутниковый снимок: уединенное трехэтажное здание, окруженное высоким забором и густым лесом. Никаких признаков жизни. Никаких вывесок. Идеальное место, чтобы спрятать что угодно. Или кого угодно. Запах глицинии. Нелегальные эксперименты, о которых говорила Шинобу. Миллионы, утекающие в пустоту. Все сходилось в одной этой точке на карте.       Доума не просто убил Канаэ, чтобы скрыть финансовые махинации. Это было бы слишком мелко для такого, как он. Он защищал нечто гораздо большее. Свой личный, секретный проект. Свой «Культ Вечного Рая», как прошептал перепуганный Мурата.       Гию откинулся на спинку стула. Воздух в комнате казался спертым. Он нашел вход в кроличью нору. Грязную, смердящую нору, замаскированную под благотворительность. Осталось только набраться духу, чтобы прыгнуть. И он знал, что прыгать придется в одиночку. И, скорее всего, без парашюта.       Прыжок в кроличью нору начался с долгой поездки под покровом ночи. Гию оставил свою машину в паре километров от цели и дальше шел пешком через раскисший, чавкающий под ногами лес. Сырой ноябрьский холод пробирал до костей, цеплялся за одежду ледяными пальцами. Воздух пах мокрой хвоей и гниющей листвой. «Клиника Возрождения» показалась внезапно, как призрак. Трехэтажное здание из серого бетона и тонированного стекла, обнесенное новым, увенчанным спиралью Бруно забором. Она стояла посреди леса как бетонный надгробный камень, посвященный чему-то, что еще не умерло, но уже было похоронено. Гию занял позицию на склоне холма, откуда открывался хороший вид на главный вход и периметр. Он достал старый армейский бинокль, от которого пахло металлом и временем Сабито. Он не искал перестрелок или погонь. Он искал рутину. Паттерны. Аномалии в монотонной жизни секретного объекта.       Первые несколько часов не происходило ничего. Клиника была почти мертвой. Окна были плотно зашторены или закрашены изнутри. Лишь тусклый свет над главным входом и несколько инфракрасных глазков камер, лениво сканирующих периметр. Ни патрулей, ни охраны у ворот. Это была не небрежность. Это была уверенность. Уверенность в том, что сюда никто не сунется. Единственным признаком постоянной деятельности была короткая стальная труба на крыше, из которой вился едва заметный, бесцветный дымок с тем же приторно-сладким запахом, который он почуял в кабинете Канаэ. Только здесь он был сильнее, концентрированнее. Они что-то сжигали. Постоянно. Уничтожали следы.       Ближе к трем часам ночи его терпение было вознаграждено.       К автоматическим воротам бесшумно подъехал черный фургон без опознавательных знаков. Ворота плавно разъехались без единого звука. Фургон заехал на территорию и остановился у бокового входа, предназначенного для персонала или грузов. Из машины вышли двое. Они были в белых стерильных комбинезонах с капюшонами, скрывающими лица. Не охрана. Медики? Или техники? Они открыли боковую дверь фургона и вывели под руки третьего. Это был мужчина средних лет, дорого одетый, но его костюм был помят, а взгляд — абсолютно пуст. Он не сопротивлялся, его движения были вялыми и раскоординированными, как у марионетки, которой оборвали половину нитей. Он не был пьян. Он был… выключен. Гию навел бинокль, пытаясь разглядеть лицо мужчины в тусклом свете лампы. Что-то знакомое…       И тут его прошиб холодный пот, не имеющий ничего общего с ночной сыростью. Он замер, палец застыл на колесике фокусировки. Он знал это лицо. Каджияма. Член совета директоров «Kocho Corp.». Один из старой гвардии, верный сторонник Канаэ и ее идеалистического курса. Неделю назад все газеты писали, что он внезапно подал в отставку и уехал в заграничный санаторий «по состоянию здоровья».       Вот он, этот санаторий. Двое в белом завели Каджияму внутрь. Дверь за ними закрылась так же бесшумно, как и открылась. Фургон развернулся и уехал, оставив после себя лишь мокрые следы на асфальте. Клиника снова погрузилась в тишину, словно ничего не произошло. Словно она только что проглотила человека и даже не поперхнулась. Гию опустил бинокль. Руки слегка дрожали. Все встало на свои места с ужасающей ясностью. Доума не просто устранял тех, кто мешал. Он их… использовал. «Проект Спасения». «Клиника Возрождения». Это была не лаборатория по созданию ядов. Это был конвейер. И Гию только что увидел, как на него положили очередную деталь. Канаэ узнала об этом. Она узнала, что под вывеской ее компании, ее имени, ее мечты о помощи людям, ее правая рука построил фабрику по производству послушных овощей или чего похуже. И он заставил ее замолчать.       Навсегда.       Теперь Гию был единственным, кто видел это. И у него не было ничего. Никаких доказательств, кроме слов перепуганного бухгалтера и одного кадра в бинокль посреди ночного леса. Если он пойдет с этим в полицию, его упекут в психушку быстрее, чем он успеет назвать имя Доумы.       Он был один. Против целой подпольной империи.       И где-то там, в городе, сидела Шинобу Кочо. Она знала. Может, не все детали, но она знала, что дело не в деньгах. Она толкнула его в эту сторону. Она хотела, чтобы он это увидел.       Вопрос был в том, чего она хотела теперь? Чтобы он штурмовал эту крепость? Чтобы стал мучеником и привлек внимание к проблеме своей смертью?       Гию медленно поднялся, отряхивая с плаща грязь и хвою. В его голове больше не было сомнений или азарта. Только холодная, тяжелая ярость. И решение. Проникнуть внутрь. Он должен был увидеть своими глазами, что за ад построил Доума в этом бетонном склепе. Даже если это будет последнее, что он увидит в своей жизни.