2. Этажи ада.

      Возвращение в офис было похоже на всплытие из ледяной воды на борт тонущего корабля. Гию не помнил, как дошел до машины и как доехал до города. Его разум снова и снова прокручивал одну и ту же сцену: пустые глаза Каджиямы, безразличие белых комбинезонов, бесшумно закрывшаяся дверь бетонного склепа.       Он налил себе виски, но даже не почувствовал его вкуса. Напиток не приносил тепла, только усиливал горечь во рту и холод в груди. Он не мог сидеть. Он мерил шагами свою убогую контору, как тигр в клетке. Призрак Сабито стоял за плечом и молча качал головой, его немой укор был громче любого крика. «Ты снова лезешь туда, где тебя убьют, Гию. Ты ничему не научился».       Но он научился. Он научился тому, что бывают вещи страшнее смерти. Например, позволить такому, как Доума, продолжать свою работу. План был безумным. Самоубийственным. Но другого не было. Полиция была бесполезна. Журналисты — тоже. Эта правда была слишком чудовищной, чтобы в нее поверить без неопровержимых доказательств. А доказательства были там, внутри.       Он знал, что ему нужно. И знал, кто может ему это дать. Он снова позвонил Шинобу. На этот раз он не стал ходить вокруг да около.       — Через час. Верхний уровень парковки у старого вокзала. Одна.       Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Теперь он диктовал условия.       Многоуровневая парковка была пустынна и гулка. Воздух пах холодным бетоном, бензиновыми парами и сыростью. Редкие лампы отбрасывали больнично-желтые пятна света, оставляя большую часть пространства в глубокой тени. Идеальное место для сделок, которые не должны видеть солнечный свет.       Ее машина — элегантный черный седан — подъехала бесшумно и остановилась в десятке метров от него.       Шинобу вышла, ее хрупкий силуэт в строгом пальто казался неуместным на фоне бетонных колонн и масляных пятен.       Она подошла ближе, ее каблуки отбивали четкий, уверенный ритм.       — У вас был продуктивный вечер, детектив? — спросила она, ее голос был ровным, но Гию уловил в нем ноту напряжения.       — Я видел вашу «Клинику Возрождения», — отрезал он. Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь разглядеть за идеальной маской хоть что-то. — Я видел Каджияму. Они привезли его прошлой ночью. Вели, как куклу. Пустую.       Ее лицо не дрогнуло. Ни единый мускул не шевельнулся. Лишь в глубине фиалковых глаз на миг полыхнул лютый, замораживающий огонь, который тут же погас. Она медленно кивнула, словно он просто подтвердил давно известный ей факт.       — Значит, ферма работает, — произнесла она так спокойно, что у Гию по спине пробежал мороз. Не «проэкт», не «клиника». Ферма. Это слово, простое и утилитарное, было страшнее любого ругательства.       — Они выращивают нечто для чего-то. Канаэ считала, что он ищет способ полного контроля над сознанием. Подавление воли, стирание личности… Идеальные солдаты. Идеальные рабы.       — Я иду туда, — сказал Гию. Это был не вопрос и не предложение. Это был факт. Вот теперь в ее глазах что-то изменилось. Появился живой, острый интерес.       — В одиночку? Это не храбрость, Томиока-сан. Это идиотизм.       — Это единственный вариант. Но мне нужна твоя помощь.       Он впервые перешел на «ты». Дистанция исчезла. Они были подельниками.       — Их накачивают чем-то. Седативным. Каджияма был полностью… подавлен. Я должен знать, что это за дрянь. И мне нужно противоядие. Стимулятор. Что угодно, что не даст моему мозгу превратиться в кашу, если они меня возьмут. Мне нужно остаться собой, когда я буду внутри.       Шинобу смотрела на него долго, ее взгляд был пронзительным, оценивающим. Она взвешивала его шансы, его решимость, его ценность для ее плана.       — Судя по тому, что ты описал, и запаху, о котором мы говорили… скорее всего, это коктейль. В основе — модифицированный скополамин, «сыворотка правды», но с добавлением синтетических опиоидов для полного подавления моторики и воли, — она говорила как химик на лекции, бесстрастно и точно. — Стандартные стимуляторы не помогут. Они лишь вызовут конфликт в нервной системе, который приведет к параличу или смерти.       Она сделала паузу.       — Но… есть кое-что. Экспериментальный нейрорегулятор. Разработка нашей же компании, которую Канаэ забраковала из-за побочных эффектов. Он не блокирует действие токсинов, но изолирует высшие когнитивные функции. Тело будет вялым, рефлексы замедлятся, но разум… разум останется ясным. Острым, как бритва. У меня есть доступ к образцам.       — Мне он нужен. Завтра.       — Ты получишь его, — кивнула она. В ее глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодный расчет. Она давала ему инструмент, прекрасно понимая, что он, скорее всего, подписывает себе смертный приговор. — Как ты собираешься проникнуть на… ферму?       — У всего есть вход и выход. У них тоже. Они постоянно что-то сжигают. Значит, есть мусор. Есть отходы. Есть то, от чего нужно избавляться. Я войду с мусором.       Шинобу Кочо снова позволила себе слабую, почти невидимую улыбку.       — Вы действительно не тот человек, о котором мне рассказывали, детектив. Вы гораздо интереснее.       Она развернулась и пошла к своей машине.       — Завтра в полдень. В камере хранения на том же вокзале. Ячейка 148. Код — дата смерти моей сестры.       Машина бесшумно уехала, оставив Гию одного посреди гулкой пустоты.       Он шел на верную смерть. И единственным его союзником была женщина, которая, возможно, хотела его смерти не меньше, чем Доума. Ведь мертвый герой, раскрывший страшную тайну, — это тоже очень эффективный инструмент.       Следующий день тянулся, как расплавленный свинец. Гию не спал. Он сидел в своем офисе, но не пил. Алкоголь сейчас был непозволительной роскошью, туманом, который мог стоить ему жизни. Вместо этого он делал то, чему его научили давным-давно, в другой жизни — готовил свое оружие. Он разбирал, чистил и смазывал свой старый револьвер. Каждое движение было выверенным, механическим. Это был ритуал, способ упорядочить хаос в собственной голове, сосредоточиться на стали и масле, а не на образе пустых глаз Каджиямы.       На стене висела выцветшая фотография. Двое молодых парней в полицейской форме, улыбающиеся и полные идиотских надежд. Он и Сабито. Гию долго смотрел на нее. «Прости, — мысленно сказал он другу. — На этот раз я должен довести дело до конца. Или сдохнуть, пытаясь». Он убрал фотографию в ящик стола.       В полдень он был на вокзале. Огромный, шумный муравейник, где тысячи людей спешили по своим делам, не замечая друг друга. Каждый был поглощен своей маленькой, понятной жизнью. Гию чувствовал себя призраком среди них, человеком из другого, более темного мира.       Он нашел нужный ряд камер хранения. Ячейка 148. Он набрал код — цифры, которые вся страна видела в новостях несколько недель назад. Дата, когда идеалистка Канаэ Кочо шагнула в вечность. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в его ушах.       Внутри лежал небольшой, тяжелый пенал из черного пластика. Никаких записок. Гию открыл его. На бархатной подложке покоились три предмета. Первый — автоинъектор, похожий на дорогую ручку, со шприцем, наполненным прозрачной, слегка маслянистой жидкостью. Нейрорегулятор. Второй — тонкий, как кредитка, мобильный телефон. Дешевая одноразовая модель. Он включил его. На экране был лишь один контакт: «Бабочка». Третьим предметом был скальпель. Не медицинский, а тактический, из черненой стали, с лезвием, острым, как сама ненависть.       Подарок от Шинобу. Инструменты для работы в аду.       Он не вернулся в офис. Вместо этого он снял номер в самом захудалом мотеле на окраине города, заплатив наличными и назвав вымышленное имя. Комната пахла хлоркой и табаком. Здесь он провел остаток дня, изучая карту местности вокруг клиники, заучивая расположение камер и вероятные слепые зоны. Он ввел себе половину дозы нейрорегулятора. Легкий холодок прошел по венам, но больше он ничего не почувствовал. Разум оставался ясным, даже слишком. Каждая мысль была четкой и острой. Он был готов.       Ночь была его союзником. Густой туман, выползший с болот, сжирал свет фонарей и делал тени густыми и непроницаемыми. План был прост в своей безумной дерзости. Он не полезет через главный вход. Он войдет так, как входят крысы — через мусор.       Во время наблюдения он заметил, что раз в два дня, ровно в 2:37 ночи, к заднему погрузочному доку клиники подъезжает мусоровоз частной санитарной компании. Он забирал содержимое двух больших контейнеров с маркировкой «Биоопасные отходы» и увозил в неизвестном направлении. Но Гию было все равно, куда он их увозит. Ему нужно было попасть внутрь. Он перекусил проволоку в слепой зоне между двумя камерами и бесшумно скользнул на территорию. Воздух здесь был пропитан все тем же химическим запахом, но теперь к нему примешивался омерзительный смрад гнили и разложения. Он подобрался к контейнерам. Запах, ударивший из-под крышки, был почти невыносимым — смесь формальдегида, хлорки и чего-то сладковато-мясного.       Стиснув зубы, он залез внутрь, проваливаясь в скользкую, влажную массу из использованных капельниц, окровавленных бинтов, пластиковых упаковок и чего-то еще, что он предпочел не разглядывать. Он закрыл за собой тяжелую крышку. Полная темнота. Удушающая вонь. Он — мусор. Отброс. Идеальная маскировка. Ожидание было пыткой. Он лежал в этой зловонной жиже, слыша лишь стук собственного сердца, и боролся с приступом клаустрофобии. Наконец, он услышал тихий гул подъезжающего грузовика. Резкий металлический скрежет. Контейнер оторвался от земли. Его швырнуло, перевернуло. Мир превратился в грохочущий калейдоскоп боли и тошноты. Затем — удар, и содержимое контейнера, включая его самого, вывалилось в темное, огромное чрево мусоровоза. Машина тронулась. Его везли в самое сердце зверя. Поездка длилась недолго. Грузовик въехал в подземный тоннель и остановился в огромном, залитом белым светом помещении. Оно было стерильным, как операционная. Ни соринки. Сзади открылся шлюз, и гидравлический пресс начал выталкивать гору мусора на широкий конвейер. Гию, измазанный в грязи и крови, выбрался из кучи и огляделся. И его сердце ушло в пятки.       Лента конвейера медленно, но неумолимо двигалась в сторону стены, в которой зияла огромная круглая пасть. Пасть промышленного инсинератора. Из нее вырывался сухой, невидимый жар. У него было не больше минуты. Он метнулся в сторону, спрыгивая с ленты на идеально чистый кафельный пол. Он упал за какой-то агрегат, тяжело дыша. Он был внутри.       Новый укол нейрорегулятора. Холодная ясность затопила сознание, вытесняя панику. Он огляделся. Вокруг ни души. Весь процесс был автоматизирован. Он находился в технической зоне, в самом низу этого многоуровневого ада. Он достал скальпель. Гладкая, холодная рукоять легла в ладонь как влитая. Он поднялся, прижимаясь к стене, и двинулся вдоль коридора, ориентируясь на гул вентиляции.       Он был в аду. И ад был безупречно чистым.       Он двигался по техническим коридорам, как призрак. Белизна стен и гул вентиляции создавали ощущение нереальности, словно он попал не в секретный объект, а в предсмертную галлюцинацию. Тишина была абсолютной, но давящей, как толща воды. Каждый его шаг, каждый шорох его грязной одежды казался кощунственным в этой обители чистоты. Следуя указателям «Утилизация», он вышел в более широкий коридор. Здесь уже не было запаха гнили — только резкий, озоновый запах работающей электроники и антисептиков. Двери были стальными, с электронными замками. Он шел наугад, доверяя чутью, которое кричало, что чем дальше от зоны утилизации, тем ближе к сути этого места.       Одна из дверей была помечена символом биоопасности и скромной табличкой: «Хранилище материалов. Уровень -2». Замок был сложным, но дверь не была плотно прикрыта, оставалась щель в палец толщиной. Он заглянул внутрь. Это был не морг. Это был склад.       Вдоль стен в три яруса уходили ряды холодильных камер, похожих на ячейки гигантского колумбария. Сотни ячеек из нержавеющей стали. Посреди комнаты стоял стол с терминалом. Экран светился, отражаясь в безупречно чистом полу.       Гию проскользнул внутрь. Воздух был ледяным. Он подошел к терминалу. На экране был список. Не имена. Номера. ID-001, ID-002… вплоть до ID-147. Напротив каждого номера — статус. Большинство были помечены словом «Архивирован». Некоторые — «Ошибка утилизации». Пять последних — «В обработке». Он нашел в списке Каджияму. ID-146. Статус: «Подготовка к интеграции».       Сердце пропустило удар. Подготовка. Значит, он еще жив. Еще цел.       Дрожащими пальцами он нажал на один из «архивированных» номеров. На экране появилось краткое досье: фотография неизвестного мужчины, дата поступления, и краткий лог: «Нестабильная реакция на фазу 2. Повышенная агрессия. Протокол прерван. Материал архивирован». Слово, которое стерло человека.       Он открыл одну из ячеек наугад. С шипением отъехала стальная дверь. Внутри, на выдвижном лотке, лежал труп. Молодая женщина. Ее кожа была бледной, но не мертвенно-синей. Она выглядела так, словно просто спит. Но ее глаза были открыты и абсолютно пусты. А на виске виднелся аккуратный шрам, такой же, какой оставляют при лоботомии, только выполненный с хирургической точностью.       Гию захлопнул ячейку. Это не было насилием в привычном ему понимании — с кровью, криками и хаосом. Это было нечто худшее. Это было методичное, безразличное, конвейерное стирание личности. Они не убивали людей. Они опустошали сосуды.       В коридоре послышались шаги и приглушенные голоса. Гию нырнул в тень между рядами холодильников. В помещение вошли двое в таких же белых комбинезонах, что он видел ночью. Они катили перед собой тележку с инструментами.       — …сказал, что нужно ускорить подготовку новой партии, — говорил один, его голос был скучающим. — Доума-сама приезжает завтра с инспекцией. Хочет видеть результат.       — Опять бессонная ночь, — вздохнул второй. — А этот старик, Каджияма, все еще сопротивляется. Организм сильный, седативы приходится удваивать. Бормочет что-то про Канаэ-сан.       — Ничего, на третьем этаже его быстро успокоят. В «Колыбели» еще никто долго не разговаривал. После «интеграции» будет молчать, как и все остальные. Пошли, нужно проверить криостат. Отказ системы сейчас — это наши головы на блюде. Они прошли вглубь помещения, к гудящему блоку в дальнем конце.       Гию замер. Каждое слово впивалось в его мозг, как игла. Третий этаж. «Колыбель». «Интеграция». Завтрашний визит Доумы. У него было меньше суток.       Это больше не было расследованием. Это была не просто добыча доказательств. Он не мог уйти отсюда, зная, что в нескольких этажах над ним человека, еще живого, еще мыслящего, готовят к превращению в пустую оболочку. Его провал с Сабито был провалом действия. Он заколебался. Сейчас колебаться было нельзя. Это была не спасательная операция. Шансов на успех почти не было. Это было самоубийство с благородной целью.       Он дождался, пока техники уйдут, и выскользнул из хранилища. В коридоре он нашел схему эвакуации, выгравированную на стальной пластине. Зона утилизации. Лаборатории. Хранилище. И третий этаж, обозначенный как «Неврологический и реабилитационный центр». «Колыбель».       Лестница была в конце коридора.       Он проверил револьвер. Шесть патронов. Проверил скальпель в руке. Одно лезвие. И один укол нейрорегулятора в кармане. Негусто.       Он шагнул к первой ступеньке, ведущей наверх. Туда, в самое сердце фермы. Туда, где стригли урожай человеческих душ. И он собирался спалить этот урожай дотла. Или сгореть вместе с ним.       Лестница была бетонным позвоночником этого чудовища, и Гию поднимался по нему, позвонок за позвонком, все глубже проникая в тело зверя. Каждый пролет был шагом из одной зоны ада в другую, еще более изощренную. Уровень -1 встретил его тихим, жалобным скулением. Это были лаборатории для доклинических испытаний. За толстыми стеклами в рядах клеток сидели животные. Собаки, обезьяны. У многих были выбриты головы, к которым крепились провода, ведущие к блокам с мигающими лампочками. Некоторые бились о прутья в беззвучной ярости. Другие сидели неподвижно, уставившись в одну точку пустыми, ничего не выражающими глазами.       Точно такими же, как у Каджиямы. В клетках сидело не просто подопытное зверье. В них сидело концентрированное, животное отчаяние. Гию сжал рукоять скальпеля, подавляя волну ледяной ярости. Он не мог им помочь. Его цель была выше. Нулевой и первый этажи были обманчиво нормальными. Это был фасад. Идеально чистые коридоры, офисы за стеклянными стенами, конференц-залы. Он видел людей. Ученые в белоснежных халатах, сосредоточенно смотревшие в микроскопы. Менеджеры в дорогих костюмах, обсуждавшие что-то у кофейного аппарата. Они улыбались. Они пили кофе. Они выглядели как обычные люди, делающие обычную работу. И эта нормальность была страшнее криокамер в подвале. Зло не носило рога и хвост.       Оно носило лабораторный халат, пило эспрессо и получало зарплату в конце месяца. Один раз ему пришлось вжаться в темную нишу, когда двое смеющихся техников прошли мимо, обсуждая вчерашний футбольный матч. Мир продолжал существовать, пока в соседней комнате расчленяли души.       Второй этаж был нервным центром. Мозгом. Он нашел его, следуя гулу мощных серверов. Дверь с табличкой «Центр управления и мониторинга» была приоткрыта. Внутри, в полумраке, горела стена из десятков мониторов. Это были глаза фермы.       Гию заскользнул внутрь. На экранах транслировалась жизнь этого ада в реальном времени. Вот вид на крио-хранилище, где он был полчаса назад. Вот ряды клеток с обезьянами. Вот несколько палат, похожих на больничные, в которых сидели или лежали люди. Они не спали. Они просто… существовали. Пустые сосуды. «Архивированные» в живом виде.       И на одном из центральных мониторов он увидел его. Каджияма. Он сидел в кресле, похожем на стоматологическое, в небольшой, ярко освещенной комнате. Его руки и ноги были зафиксированы. Рядом стоял человек в хирургической маске, сверяясь с данными на планшете. В углу экрана тикал таймер: «Начало процедуры через: 00:48:17». Меньше часа.       Гию лихорадочно оглядел комнату в поисках чего-то, что могло бы дать ему ответы. На столе лежала раскрытая папка с грифом «Совершенно секретно». На титульном листе было название: «Проект 'Пастырь'».       Он быстро пролистал страницы. Это были не просто эксперименты по подавлению воли. Это было нечто чудовищное в своей амбициозности. Доума не просто стирал личности. Он научился их «перепрошивать».       Заменять воспоминания, убеждения, саму суть человека на новую, запрограммированную личность. Лояльную. Послушную. Не знающую, что она была кем-то другим. В отчете приводились примеры.       «Объект 74, бывший профсоюзный лидер, после интеграции успешно внедрен в конкурирующую компанию, передает ценные данные».       «Объект 92, журналист, писавший критические статьи, теперь ведет про-корпоративный блог, разоблачая 'заговоры' против 'Kocho Corp.'».       Они не создавали рабов. Они создавали идеальных марионеток, которые считали себя свободными. Они создавали оружие, способное обрушить рынки, развалить правительства, уничтожить любого врага изнутри. И Канаэ, собиравшаяся это предать огласке, была не просто помехой. Она была угрозой всему замыслу Доумы.       Теперь Гию понял все. Он понял, почему Шинобу не могла пойти в полицию. Этому не поверят. А те, кто поверят, сами могут оказаться «пациентами» этой клиники. Он понял ее одержимость местью. Против такого зла обычное правосудие было бессильно.       Он оторвал взгляд от документов. На мониторе врач делал Каджияме какую-то инъекцию. Старик дернулся и обмяк. Таймер продолжал свой безжалостный отсчет. Хватит собирать информацию. Хватит наблюдать. Пора действовать.       Он вышел из центра управления. Согласно схеме, «Колыбель» — операционная, где проводили «интеграцию» — находилась на третьем этаже, прямо над его головой. Лестница ждала.       Он достал револьвер. Тяжесть шести патронов в барабане больше не казалась ничтожной. Теперь у каждого патрона была цель. Он не был детективом. Он не был спасителем. Он был вирусом, пробравшимся в систему. И он собирался вызвать необратимый сбой.       Он стоял перед последней дверью, ведущей на третий этаж. За ней ждала «Колыбель».       И он собирался превратить ее в могилу. Дверь на третий этаж была заперта на магнитный замок. Тяжелая, стальная, безмолвная. Гию отступил на шаг и ударил в нее плечом. Дверь не поддалась, ответив лишь глухим, гулким стоном. Он ударил снова, вкладывая в удар всю свою ярость и отчаяние. На третий раз замок жалобно пискнул и поддался. Он ворвался на этаж, и мир изменился. Здесь не было суетливой стерильности лабораторий или офисов. Воздух был неподвижен. Коридор был шире, освещение — мягче, приглушеннее. Стены были обшиты звукопоглощающими панелями. Тишина здесь была не пустой, а наполненной, как в студии звукозаписи перед началом. Или в часовне перед отпеванием. Впереди, в конце коридора, стояли двое. Крупные, широкоплечие санитары в темно-синей униформе. Они не были похожи на техников из подвала. Они были похожи на тюремных надзирателей. Они заметили его сразу. Секундное замешательство на их лицах сменилось холодной решимостью. Один потянулся к рации на поясе. Времени на раздумья не было. Гию бросился вперед. Это был не бой, а грязная, отчаянная работа. Первый санитар шагнул навстречу, выставляя вперед руки, чтобы схватить его. Гию, не сбавляя скорости, нырнул под его захват и нанес короткий, жестокий удар рукоятью револьвера в солнечное сплетение. Мужчина согнулся пополам, задыхаясь. Второй уже наступал, замахиваясь тяжелой дубинкой. Гию увернулся, и дубинка со свистом пронеслась мимо его уха, с треском ударив в стену. Не давая противнику опомниться, он полоснул его по руке скальпелем Шинобу.       Острое лезвие легко прошло сквозь ткань униформы. Санитар взвыл от боли и неожиданности, разжимая пальцы. Дубинка с глухим стуком упала на пол. Гию подхватил ее и, развернувшись, со всей силы опустил на колено первого, который только начал приходить в себя. Хруст кости был отвратительно громким в этой тишине.       Он оставил их корчиться на полу — одного с разорванным сухожилием, другого со сломанной ногой. Он не убивал их. Ему нужны были патроны. А им — их жизни, чтобы рассказать о нем. Чтобы поднять тревогу. У него оставались минуты. С пояса одного из них он сорвал ключ-карту.       В конце коридора была одна-единственная дверь с надписью «Процедурная №1». «Колыбель». Рядом — большое окно из армированного стекла, ведущее в комнату наблюдения. Он заглянул туда.       Комната была пуста, но за стеклом, в операционной, разворачивалась финальная сцена. Каджияма лежал в кресле. Его голова была заключена в чудовищную корону из проводов, зеркал и мерцающих светодиодов. Аппарат, который и был «Колыбелью». Вокруг суетились три человека в полных хирургических костюмах.       И в центре всего этого, как дирижер в оркестре безумия, стоял Доума.       На нем был стерильный зеленый халат, надетый поверх безупречного костюма — саван поверх брони. Он не принимал участия в процедуре, он наблюдал, слегка склонив голову, с выражением творца, любующегося своим шедевром. На огромном экране на стене тикал таймер: 00:12:43.       Гию приложил карту к считывателю у двери операционной. Зеленый огонек. Он выдохнул, убрал дубинку и снова достал револьвер.       Он не стал открывать дверь тихо.       Он выстрелил в замок. Оглушительный грохот разорвал стерильную тишину, как крик в соборе. Врачи вздрогнули и отшатнулись от кресла. Гию вышиб дверь ногой и ворвался внутрь. Картина застыла, как на фотографии. Три перепуганных лица в хирургических масках. Безжизненное тело Каджиямы под чудовищным аппаратом. И он — Гию, покрытый грязью, потом и чужой кровью, стоящий как варвар, ворвавшийся в храм науки. В его руке дымился револьвер, направленный не на врачей. Он был направлен прямо в центр комнаты.       Доума медленно повернулся. На его лице не было ни страха, ни удивления. Ни единой эмоции, кроме легкого, почти вежливого любопытства. Он окинул Гию взглядом с головы до ног, словно оценивая редкое, но грязное насекомое, влетевшее в его лабораторию. А затем он улыбнулся. Широкой, дружелюбной, абсолютно безумной улыбкой. Время будто остановилось.       Тишина в стерильной комнате загустела, стала плотной, как ртуть. Она давила на барабанные перепонки, искажала пространство. Единственным звуком был тихий, ровный гул «Колыбели» и прерывистое дыхание самого Гию.       Доума нарушил ее первым. Не криком, не приказом. А тихим, разочарованным вздохом.       — Надо же, — произнес он, и его голос, лишенный паники, прозвучал в этой тишине как скальпель, вскрывающий грудную клетку. — А я-то думал, кто же так шумит этажом ниже. Маленькая мстительная бабочка Шинобу все-таки нашла себе цепного пса. Признаться, я впечатлен. Прорваться сюда… это требует определенного… фанатизма.       Он сделал шаг в сторону, подальше от перепуганных врачей, и скрестил руки на груди. Его улыбка не исчезала; она стала шире, приобрела оттенок научного любопытства.       — У тебя такие же глаза, как у нее. У Канаэ. Этот бессмысленный огонь праведности. Она тоже стояла вот так, в моем кабинете, и говорила о душе, о морали. Как будто это не болезни, которые нужно лечить.       — Заткнись, — прохрипел Гию. Его палец на спусковом крючке побелел. Разум, отточенный нейрорегулятором, работал как часы, но под ледяной коркой спокойствия бушевала магма.       — Нет-нет, ты послушай, — Доума покачал головой, как терпеливый учитель, объясняющий простую истину умственно отсталому ребенку.       — Вы цепляетесь за свое страдание. За свои страхи, свою боль, свою никчемную, хаотичную свободу воли. Вы называете это «жизнью». А я… я дарю покой. Истинную свободу. Свободу от выбора. От сомнений. От самого себя. Разве это не спасение? Я не монстр, детектив. Я — пастырь. А это… — он кивнул на Каджияму в кресле, — заблудшая овца, которую я возвращаю в безмятежность.       Его улыбка на мгновение исказилась, и Гию вдруг увидел в ней нечто знакомое. Это было отражение. Уродливое, вывернутое наизнанку отражение холодной, хищной ухмылки Шинобу в тот момент, когда она призналась ему в своей игре. Две стороны одной медали. Одна хотела выжечь мир своей местью, другой — утопить его в блаженном забвении. И он, Гию, стоял ровно посередине, сжимая в одной руке револьвер, а в другой — ее ядовитый подарок.       Эта мысль, неуместная и острая, пронзила его. Он был связан с ней не договором. Он был связан с ней этим общим знанием о том, какая тьма может скрываться за человеческим лицом.       — Твое спасение — это смерть души, — выдавил Гию.       — Душа — это прекрасная концепция для поэтов. А я — ученый. Я заменяю дефектную программу на рабочую. И сейчас, боюсь, твое время вышло.       С этими словами Доума едва заметно нажал каблуком на плитку пола. «Колыбель» взвыла. Это был не звук. Это была атака на чувства. Из сотен линз на чудовищной короне ударил стробоскопический, слепящий свет, превращая мир в рваную череду черных и белых вспышек.              Одновременно из скрытых динамиков полился ультразвук, от которого, казалось, сейчас лопнут глазные яблоки.       Гию закричал, зажимая уши. Мир превратился в пытку. Нейрорегулятор боролся, удерживая его разум от полного распада, но тело предавало. Ноги подкосились, револьвер в руке задрожал. Сквозь боль и белый шум он видел, как Доума, не моргнув, спокойно идет к выходу. Врачи, привыкшие к этому, уже выбежали.       — Не волнуйся, детектив, — бросил Доума через плечо, его улыбка была последним, что Гию разглядел в этом хаосе. — Мы найдем тебе применение. Ценные экземпляры мы не выбрасываем.       Дверь за ним захлопнулась. Гию стоял на коленях. Боль разрывала голову. Он мог выстрелить в дверь, за которой скрылся Доума. Мог попытаться догнать его. Но тогда «Колыбель» закончит свою работу. И душа Каджиямы исчезнет навсегда.       Сабито. Колебание. Проигранная битва.       Нет. Не в этот раз.       Он зарычал, пересиливая боль, и поднял голову. Сквозь слезы и вспышки света он навел дрожащий ствол револьвера не на дверь, а на центральный процессор «Колыбели» — на ее стеклянное, пульсирующее сердце.       — Гори в аду, — прошептал он. И нажал на спуск. Выстрел. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Он всадил весь барабан в машину. Пули крошили армированное стекло, рвали провода, пробивали платы. Снопы искр полетели во все стороны. Ультразвук захлебнулся и смолк. Свет заморгал и погас. Машина умерла с долгим, предсмертным воем сгорающей электроники. В наступившей тишине, нарушаемой лишь воем пожарной тревоги, запахло озоном и паленым пластиком. Гию рухнул на пол, тяжело дыша. Он победил. Он спас одну душу.       Но по всему этажу уже слышался тяжелый топот бегущих ног. Металлические шлюзы с лязгом опускались, отрезая пути к отступлению. Он выиграл сражение. Но оказался заперт в самом сердце рушащегося ада. И патронов у него больше не было.       Вой сирены был похож на крик новорожденного чудовища. Он бился о стены, смешиваясь с тяжелым топотом десятка ног, бегущих по коридорам. Гию лежал на полу, в ушах звенело, перед глазами плясали остаточные вспышки света. Он сделал свое дело. Он уничтожил «Колыбель». Он опустошил барабан своего револьвера и свой собственный запас сил. Все было кончено.       Он медленно сел, прислонившись спиной к искореженному аппарату. Он посмотрел на неподвижное тело Каджиямы. Старик дышал. Его душа осталась при нем. Это была хорошая смерть. Достойная. Лучше, чем медленное гниение в баре над своим отражением в стакане с виски. Он закрыл глаза, готовый встретить тех, кто сейчас вышибет дверь. И в этот момент в кармане завибрировал телефон. Одноразовая трубка, подарок Шинобу. Он с трудом достал ее. На экране светилось слово «Бабочка». Он нажал на кнопку приема.       — Неплохой фейерверк, детектив, — ее голос в динамике был кристально чистым, лишенным паники. Она говорила так, словно комментировала прогноз погоды, а не его верную гибель. — Вы создали достаточно хаоса. Теперь слушайте внимательно. Вой сирены внезапно прекратился.       Наступила оглушительная, звенящая тишина. — Пожарная система активируется через тридцать секунд, — продолжила она своим ровным, почти гипнотическим голосом. — Это не вода. Это ингаляционный анестетик на основе севофлюрана. Концентрация очень высокая. У вас иммунитет от моего нейрорегулятора, но дышать этим все равно не стоит. На медицинской тележке у стены должен быть дыхательный аппарат. У вас двадцать секунд, чтобы его найти.       Гию ошарашенно открыл глаза. Он метнулся к тележке, сбросив с нее инструменты, и нашел то, что искал — небольшую кислородную маску с баллоном.       — Я создаю отвлекающий маневр в северном крыле и блокирую лифты. Газ даст вам примерно пять минут чистого времени. Вам нужно спуститься на уровень -2, к утилизационному шлюзу. Тот, через который вы вошли. Это ваш единственный выход. Идите. Сейчас же.       Из вентиляционных решеток на потолке повалил густой, без запаха, белесый туман. Он стелился по полу, как живой. Гию натянул маску, сделал глубокий вдох чистого кислорода и услышал, как в коридоре стих топот и послышались глухие удары падающих тел.       Она все спланировала. Она не просто отправила его на убой. Она построила для него крошечный, почти невозможный путь к спасению.       — Как ты?.. — прошептал он в трубку.       — Вы правда думали, что я пошлю свой самый ценный… — она запнулась на долю секунды, словно подбирая слово, — …актив на самоубийственную миссию без страхового полиса? Архитектура их системы безопасности была в отчетах компании. Примитивно, но эффективно.       И в этот момент, посреди этого рукотворного ада, под аккомпанемент шипящего из вентиляции газа, Гию почувствовал нечто странное. Это не был страх или облегчение. Это было нечто похожее на головокружение. Эта женщина, холодная, как лед, расчетливая, как компьютер, не бросила его. Она сидела где-то там, в безопасности, и дергала за ниточки, расчищая ему путь сквозь ряды врагов. Она была его ангелом-хранителем с улыбкой серийного убийцы.       Впервые за долгие годы он не был один в своей безнадежной битве. И это осознание было страшнее и пьянящее любого виски.       Он не мог бросить Каджияму. Отстегнув старика от сломанного кресла, он взвалил его на уцелевшую каталку и выкатил в коридор. Картина была сюрреалистичной. Десяток элитных охранников спали на полу в неестественных позах. Спящие мертвецы в чистилище.       Он бежал, толкая перед собой каталку. Вниз по лестнице, эхо от колес каталки гулко разносилось по спящему зданию. Каждый этаж — как круг ада, пройденный в обратном порядке. Вот офисы, где еще пахло кофе. Вот лаборатории с застывшими в ужасе животными. Наконец, уровень -2. Зона утилизации. Он подкатил каталку к мусорному желобу, ведущему наружу, в контейнер.       — Пять минут истекают, Томиока! — раздался голос Шинобу из телефона. — Газ скоро рассеется.       Он с размаху толкнул каталку. Она с грохотом скрылась в темном проеме желоба. Теперь его очередь. Он уже занес ногу, чтобы прыгнуть следом, когда услышал позади себя звук.       Не топот охраны.       Один-единственный, спокойный, размеренный шаг. Гию обернулся.       В конце коридора, выходя из облака усыпляющего газа, стоял Доума. На лице у него была элегантная респираторная маска, не дававшая газу подействовать.       Он неторопливо снимал ее, и на его лице снова играла все та же вежливая, хищная улыбка.       — Впечатляюще, — сказал он, его голос гулко разнесся по помещению. — Вы оба меня впечатлили. Но игра окончена. Спасибо, что вынесли мусор, детектив. Теперь ваша очередь.       Взгляд Доумы был взглядом коллекционера, разглядывающего редкую бабочку с порванным крылом. Не было ни злости, ни спешки. Лишь холодное, препарирующее любопытство и тень разочарования от того, что игра закончилась так быстро.       — Знаешь, я ведь и правда восхищался твоей сестрой, Шинобу, — сказал он, обращаясь не к Гию, а к телефону в его руке. Он говорил так, словно они с ней были одни в комнате. — Такой потенциал. Такая страсть. Но она была сентиментальна. Цеплялась за прошлое, за прогнившие идеалы. Она хотела лечить симптомы, а я — саму болезнь. Человечество. Вы оба такие. Пытаетесь спасти одного, когда можно исцелить миллионы.       — Он не один, — раздался из динамика голос Шинобу. Спокойный, звонкий, пронзающий густой воздух, как игла.       Доума усмехнулся. — Ах да. У него есть ты. Голос в коробке. Гениальный тактик, прячущийся за километрами проводов. Очень смело. Но провода можно перерезать. Он медленно пошел вперед. Гию отступил назад, упираясь в холодный металл утилизационного шлюза. Он был в ловушке. Револьвер пуст. Скальпель казался детской игрушкой против этого монстра в человеческом обличье. Он был готов к последней, безнадежной драке.       — Не двигайся, Томиока, — приказал голос Шинобу. В нем впервые послышалась нотка… настоятельной просьбы. Не приказа кукловода, а просьбы партнера. — Доверься мне. Доверие. Слово, которое он выжег из своего лексикона много лет назад. Но сейчас, в этом бетонном склепе, голос этой женщины был единственной реальностью, за которую можно было уцепиться. Он замер, чувствуя себя мишенью.       Доума был уже в нескольких шагах. Он вытащил из-за пояса не пистолет, а тонкий, похожий на стилет инъектор.       — Не волнуйся. Это не смертельно. Просто сон. Очень долгий, глубокий сон, из которого ты проснешься… другим. Лучше. Счастливее. И в этот момент, когда Доума занес руку для укола, все здание содрогнулось. С потолка с оглушительным скрежетом сорвался огромный кусок стальной обшивки, удерживаемый лишь страховочным тросом, и рухнул вниз, отрезая Доуму от Гию. Он упал в паре сантиметров от улыбающегося лица вице-президента. Искры посыпались, как кровавые слезы.       Доума отскочил назад. Его улыбка наконец-то исчезла, сменившись ледяной яростью.       — Ты!..       — Я же говорила, Доума, — прошипел голос Шинобу из телефона, полный ядовитого торжества. — Он не один.       Это был ее ход. Ее блеф. Она не могла открыть ему дверь. Но она могла обрушить на голову врага часть потолка. Это было безумно. Неточно. Рискованно. Она могла убить их обоих. Но она рискнула. Ради него.       И тут Гию все понял. Это не была просто игра для нее. Он не был просто активом. В этой холодной, расчетливой тьме, которой была ее душа, что-то изменилось. Он стал для нее чем-то большим. Он был ее руками, ее глазами, ее воплощенной волей в этом аду. А она стала его разумом, его надеждой, его единственным союзником. Их связь, рожденная в грязи и лжи, стала в этот момент чем-то пугающе реальным. Как будто две сломанные шестеренки в разных концах вселенной вдруг идеально совпали и привели в движение немыслимый механизм. И бабочки… они действительно появились. Не в животе. А в голове. Странное, тревожное, пьянящее чувство, похожее на рой черных мотыльков, взлетевших из пепла его выжженной души.       — Гию! — ее голос изменился, потеряв сталь. В нем звучала отчаянная срочность. — Шлюз! Пять секунд!       Он обернулся. Дверь мусорного желоба, в который он сбросил Каджияму, с шипением начала закрываться.       Он посмотрел на Доуму, который, рыча от ярости, пытался обойти упавшую конструкцию. Посмотрел на медленно опускающуюся стальную завесу своего спасения.       Он прыгнул. Прыжок в полную темноту, в вонь и неизвестность. Последнее, что он услышал перед тем, как металл с лязгом сомкнулся за ним, был не яростный крик Доумы.       Это был тихий, почти неслышный вздох облегчения из динамика телефона. Вздох, который стоил всех пуль в его револьвере.       Падение было коротким, грязным и оглушительным. Он приземлился на груду мусорных мешков, которые смягчили удар, но не избавили от вони. Мир на мгновение погас. Когда он открыл глаза, первое, что он увидел, было низкое, серое, предрассветное небо. Он был снаружи. Он был жив.       Он выбрался из контейнера, тяжело дыша. Тело было одной сплошной гематомой, одежда превратилась в лохмотья. Он нашел Каджияму — тот лежал без сознания на куче мусора, но дышал ровно. Миссия, какой бы безумной она ни была, выполнена.       Телефон в руке молчал. Связь оборвалась.       Вдалеке послышались сирены, но на этот раз — настоящие, полицейские. Они приближались. Кто-то вызвал их. Она? Чтобы замести следы? Чтобы отвлечь внимание? Или чтобы сдать его? Мысль была абсурдной, но в этом мире абсурд был новой нормой.       Времени не было. Он не мог оставаться здесь. С полицией ему пришлось бы объяснять, откуда на нем кровь и почему он вылез из мусорного бака секретного объекта вместе с пропавшим членом совета директоров.       Он взвалил Каджияму на плечо. Старик был тяжелым, но адреналин и остатки нейрорегулятора еще действовали. Он потащил его в лес, подальше от клиники, подальше от дороги и приближающихся огней. Они спрятались в густом подлеске, и Гию смотрел, как десятки полицейских машин и фургонов спецназа окружают «ферму». Начался официальный штурм. Дымовая завеса, которую создала Шинобу, сработала идеально.              Теперь все будут думать, что это была тщательно спланированная полицейская операция. А он, призрак, исполнивший свою роль, должен был исчезнуть. Рассвет застал его в лесу. Холодный, безрадостный свет пробивался сквозь голые ветви деревьев. Он оставил Каджияму у лесной дороги, где его могли найти, и позвонил в службу спасения с одноразового телефона, сообщив о «человеке без сознания». Затем он выбросил трубку, раздавив ее камнем. Последняя ниточка, связывавшая его с ней, оборвалась.       Он шел несколько часов, пока не вышел к небольшому пригородному поселку. Грязный, шатающийся, с безумным блеском в глазах, он выглядел как призрак войны. Он поймал утренний автобус до города, заплатив последними мятыми купюрами. Пассажиры шарахались от него, но никто не задавал вопросов. В этом городе каждый был занят своими собственными призраками.       Он вернулся в свой офис, как в могилу. Закрыл дверь, задернул шторы. Рухнул в кресло. Тишина. После рева сирен, грохота и криков эта тишина была оглушающей. Он был один. Снова.       Он не пил. Он просто сидел и смотрел в стену. Прокручивал в голове каждую секунду, каждое слово, каждый звук. Улыбку Доумы. Пустые глаза обезьян. Голос Шинобу, который вел его сквозь ад. Ее вздох облегчения, который теперь казался ему ценнее собственной жизни.       Эта связь, эта странная, невозможная гармония между двумя сломленными душами, оборвалась. Он был ее инструментом. Инструмент выполнил свою работу и теперь был выброшен. Так было правильно. Так было логично.       Но на душе было пусто. Пустота, которую не мог заполнить даже алкоголь. Он просидел так до вечера. Город за окном зажег свои неоновые огни. Дождь снова начал накрапывать, стуча по стеклу, как старый друг, пришедший разделить его одиночество.       В дверь постучали. Тихий, почти неслышный стук. Точно такой же, как в ту ночь, когда все началось.       Гию не двинулся с места. Это полиция. Или люди Доумы, которые каким-то чудом выследили его. Или просто пьяница, перепутавший дверь. Он не откроет. Он слишком устал.       Но стук повторился. Настойчивый. И знакомый. Как мотылек, бьющийся в стекло в поисках света.       Он медленно поднялся, каждый мускул в его теле кричал от боли. Он подошел к двери и, помедлив секунду, открыл ее.       На пороге стояла она. Шинобу Кочо.       Она была не в строгом пальто и не в деловом костюме. На ней было простое темное платье, волосы были распущены и падали на плечи. В руках она держала небольшую аптечку. Она выглядела… уставшей. И впервые за все время их знакомства — настоящей. Они молча смотрели друг на друга целую вечность. Он — из своего сумрака, она — со своего порога.       — Вас показывали по новостям, — наконец тихо сказала она, нарушая тишину.              — Каджияму нашли. Он в больнице, его состояние стабильное. Говорят, он жертва похищения. О клинике ни слова. Доума исчез. Испарился. Официальная версия — пожар из-за короткого замыкания.       Гию молчал. Слова были не нужны.       — У вас… вид не очень, — она сделала крошечный, неуверенный шаг вперед, в его офис, в его мир. — Я принесла антисептики и бинты. Вы, должно быть, ранены.       Он не ответил, просто отступил вглубь комнаты, пропуская ее. Она вошла, и на этот раз комната не показалась убогой. Она просто стала… меньше. И теплее. Она поставила аптечку на стол и обернулась. Их взгляды встретились. И в ее фиалковых глазах он больше не видел ни льда, ни расчета. Он видел отражение своей собственной усталости. Своей собственной боли. И чего-то еще. Чего-то хрупкого, как крыло бабочки, и пугающе искреннего.       — Зачем ты пришла? — его голос был хриплым от долгого молчания.       Она медленно подошла к нему совсем близко. Так близко, что он мог чувствовать тепло ее тела и тонкий, едва уловимый аромат ее кожи, который перебивал даже запах дождя и пыли.       — Затем, что игра окончена, Гию, — прошептала она, впервые назвав его по имени. — А я… я не знаю, что делать дальше.