3. След из сломанных судеб.

      Ее шепот повис в затхлом воздухе офиса, смешиваясь с запахом дождя. «Я не знаю, что делать дальше». Это была самая честная фраза, которую Гию слышал от нее. Самая человеческая. И оттого — самая пугающая.       Он не ответил. Он просто смотрел, как она, эта фарфоровая кукла с душой из стали и яда, пересекает его убогую берлогу и ставит аптечку на стол. Движения ее были плавными, но в них сквозила едва уловимая усталость, словно невидимый груз, который она несла всю свою жизнь, вдруг стал вдвое тяжелее.       — Садись, — сказала она. Это был не приказ. Это была констатация факта. Он подчинился, опустившись на скрипучий стул. Она подошла, открыла аптечку и достала вату и флакон с перекисью. Ее пальцы, тонкие и изящные, двигались с уверенностью хирурга. Или гениального биохимика, знающего, как лечить и как калечить.       Она встала перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне с его лицом. Этот жест, такой смиренный и неожиданный, выбил у него почву из-под ног. Она осторожно коснулась ватой ссадины на его скуле — память об ударе санитара. Он зашипел от боли.       — Прости, — прошептала она, и ее дыхание коснулось его кожи.       Мир сузился до этого момента. До запаха антисептика, который мгновенно вернул его в стерильные коридоры «фермы». До ее фиалковых глаз, в которых больше не было льда, а плескалась темная, глубокая вода. Он видел в них свое отражение — грязного, сломленного мужчину. И видел ее собственную бесконечную усталость.       — Почему ты не бросила меня там? — его голос был тихим, почти беззвучным. — Взорвать потолок… это был идиотский риск. Я мог погибнуть.       Она не подняла взгляда, продолжая осторожно обрабатывать рану.       — Мои расчеты показывали 78% вероятности успеха. Конструкция была старой, а тросы — изношенными. Риск был приемлемым. Холодный, расчетливый ответ. Такой привычный для нее. Но он слышал то, что она не сказала. Она не ответила на главный вопрос: почему она пошла на этот риск.       — Ты была моим алиби, — сказал он, скорее для себя, чем для нее. — Моя смерть в той клинике стала бы идеальным завершением твоей мести. Герой-детектив, раскопавший правду и погибший от рук злодея. Газеты бы взорвались. Доуме не уйти.       — Да, — она наконец подняла на него глаза. В их глубине мелькнуло что-то болезненное. — Это был бы самый логичный и эффективный сценарий.       — Но ты выбрала другой.       — Да.       Их молчание было тяжелее любых слов. В нем смешались ужас пережитого, невысказанная благодарность и пугающее осознание того, что их жизни теперь переплетены намертво. Он спас ее месть от превращения в простое убийство. Она спасла его жизнь, когда не была обязана. Этот баланс, этот странный, неравный обмен сделал их подельниками не только в преступлении, но и в выживании.       Она взяла пластырь и аккуратно наклеила ему на скулу. Ее пальцы были прохладными. Он невольно задержал дыхание. Эта близость была опаснее любой перестрелки. Она вторгалась в его личное пространство, которое он годами защищал алкоголем и молчанием. И, что самое страшное, он сам позволил ей это сделать.       В углу комнаты тихо бубнил старый телевизор. Гию почти не обращал на него внимания, но сейчас голос диктора пробился сквозь туман в его голове.       «...пожар на территории частного медицинского центра 'Возрождение' полностью потушен. Власти заявляют о трагической случайности, вызванной неисправностью проводки. На территории обнаружен один из ключевых акционеров 'Kocho Corp.', господин Каджияма, находящийся в состоянии шока. Его похищение, по всей видимости, не связано с деятельностью центра. Вице-президент корпорации, господин Доума, чье местонахождение неизвестно, объявлен в розыск для дачи показаний...»       Ложь. Густая, профессиональная, всеобъемлющая ложь. Доума не просто исчез. Он затаился. Он был раненым зверем. А раненый зверь — самый опасный. Он знал их. Знал, кто разрушил его рай. И он вернется. Триллер не закончился. Просто сменились декорации.       — Он будет искать нас, — сказал Гию.       — Я знаю, — ответила Шинобу, все еще стоя на коленях перед ним. — Сначала меня. Я — голова. Ты был лишь руками.       — Он ошибается. Она посмотрела на него с вопросом.       — Мы были одним целым, — сказал он, сам удивляясь своим словам. — Голова не может существовать без рук. И наоборот.       В ее глазах что-то дрогнуло. Тонкая трещина пробежала по ее фарфоровой маске. Она медленно поднялась, отступая на шаг, словно его слова обожгли ее.       Тишина снова вернулась в комнату. Она стояла у стола. Он сидел на стуле. Между ними было расстояние в метр, но ощущалось оно как пропасть. Или как натянутый до предела нерв.       Он протянул руку, взял свою почти полную бутылку виски и второй стакан. Налил в оба. Подвинул один стакан ей. Это был жест. Приглашение в его личный ад. Признание того, что ее тьма теперь часть его мира. Она смотрела на стакан несколько секунд. Затем медленно взяла его. Ее пальцы сомкнулись на холодном стекле.       Она осталась. В его прокуренной, пропахшей безнадегой норе. И это было страшнее всего. Потому что теперь у него было что-то, что можно потерять. И это «что-то» стояло в метре от него с его виски в ее руке.       Они пили молча. Для Гию это был привычный ритуал, способ заглушить внутренний шум. Для Шинобу, он видел это, все было в новинку. Она не пила виски, как он, залпом, в поисках забвения. Она держала стакан двумя руками, словно боясь его уронить, и смотрела на янтарную жидкость, как на неизвестный химический состав. Сделала один крошечный, осторожный глоток. Слегка поморщилась, и на ее щеках проступил едва заметный румянец. Эта мимолетная, человеческая реакция сделала ее еще более реальной и оттого — еще более непонятной.       Тишина в комнате была густой, но не враждебной. Она была наполнена усталостью и отголосками пережитого ужаса. Дождь за окном стучал по стеклу свой бесконечный, меланхоличный блюз. Неоновый свет с улицы проникал сквозь щели в жалюзи, разрезая полумрак на тревожные полосы света и тени.       Шинобу медленно обошла комнату, словно призрак, изучающий место своей гибели. Она провела пальцем по стопке старых, пыльных дел. Коснулась корешка книги по криминалистике. Ее взгляд задержался на пустом месте на стене, где раньше висела фотография. Она ничего не сказала, но Гию знал, что она все поняла.       — Вы всегда… так живете? — ее голос был тихим, почти сливающимся с шумом дождя. Вопрос был не о беспорядке. Он был о пустоте.       Гию смотрел на ее отражение в темном оконном стекле. Хрупкий силуэт на фоне его собственной тени.       — Это помогает не думать, — ответил он. Это было признание. Ключ от камеры, в которую он запер себя много лет назад.       Она обернулась.       — А сейчас? Помогает? Он покачал головой. Нет. Сейчас не помогало. Сейчас в его голове был не только призрак Сабито. Там был рев умирающей «Колыбели», пустые глаза на «ферме» и ее голос, ведущий его сквозь ад. Его личная тишина была нарушена.       Внезапно с улицы донесся резкий, хлопающий звук — то ли выстрел, то ли просто старый автомобиль чихнул своим прогоревшим глушителем.       Этого хватило.       Они оба замерли в одно и то же мгновение. Он инстинктивно напрягся, рука потянулась к пустому револьверу на поясе. Она застыла посреди комнаты, ее тело превратилось в натянутую струну, а в глазах на секунду снова полыхнул тот самый лед. Это был общий рефлекс. Рефлекс затравленных зверей, которые знают, что охотник где-то рядом.       Звук больше не повторился. Это была просто ложная тревога. Просто город жил своей жизнью. Но напряжение осталось. Оно повисло между ними, невидимое и плотное. Они больше не были в безопасности. Нигде.       — Здесь тебя не найдут, — сказал Гию, сам не зная, обещает ли он это ей или убеждает самого себя. Она медленно выдохнула, выпуская напряжение. Ее плечи опустились. Она подошла к единственному, кроме его рабочего, предмету мебели в комнате — старому, продавленному креслу в углу.       Она не спросила разрешения. Просто опустилась в него, поджав под себя ноги и кутаясь в свое платье, словно в спасительное одеяло. Она выглядела маленькой и потерянной. Не всесильный кукловод, не мстительная наследница. Просто испуганная женщина в конце самого длинного дня в ее жизни.       Она оставалась в его офисе. В его убежище, которое перестало быть убежищем. Он больше не мог просто напиться и отключиться. Потому что теперь он был не один. Теперь он был на страже. Гию отвернулся от нее и снова посмотрел в окно, на мокрые, блестящие улицы. На город, который пытался их убить. Он стоял, как часовой, охраняя хрупкий, невозможный покой, воцарившийся в его комнате. Охраняя женщину, которая сидела в его кресле.       Игра была не окончена. Она просто перешла на новый, куда более тихий и смертоносный уровень. Теперь они были не партнерами по расчету. Они были двумя выжившими на крошечном плоту посреди безбрежного, кишащего акулами океана. И единственное, что у них было — это присутствие друг друга в этой грязной, пыльной комнате. И это было одновременно и спасением, и самым страшным проклятием.       Утро пришло незваным гостем. Серое, безликое, оно просочилось в офис сквозь жалюзи, и пыль в воздухе снова затанцевала свой медленный, безмолвный танец. Дождь прекратился, оставив после себя лишь мокрый асфальт и ощущение вселенской усталости.       Гию не спал. Всю ночь он провел у окна, стоя на страже их хрупкого, импровизированного убежища.              Он смотрел на город, который жил своей жизнью, не зная о монстрах, что прячутся в его стеклянных башнях, и о войне, которую вели два сломленных человека в грязной конторе над баром. Шинобу спала в его старом кресле. Ее сон был беспокойным, прерывистым. Она иногда вздрагивала, и ее лицо на мгновение искажала гримаса боли, словно даже во сне она продолжала бороться. Во сне она не была ни гением, ни мстительницей. Она была просто девушкой, которой снились кошмары. И вид ее спящей, беззащитной, вызывал в Гию странную, почти забытую эмоцию — острое, пронзительное желание защитить. Это чувство пугало его больше, чем улыбка Доумы.       Она проснулась от запаха. Гию стоял у древней кофеварки, которая шипела и отплевывалась, рожая на свет две чашки черной, как смоль, жидкости. Он не знал, пьет ли она кофе. Ему было все равно. В его мире утро начиналось с этого горького, обжигающего напитка. И теперь она была в его мире.       Он молча протянул ей одну из чашек. Она взяла ее, ее пальцы на мгновение коснулись его. Легкое, случайное прикосновение, от которого по руке пробежал электрический разряд. Она отдернула руку, словно       обжегшись.       — Спасибо, — прошептала она, пряча лицо за чашкой. Они пили кофе в той же тишине, что и виски накануне. Но тишина была другой. Более плотной. Более интимной. Это была тишина двух людей, которые вместе пережили кораблекрушение и теперь сидели на обломках своего мира, не зная, приплывет ли помощь или их сожрет акула.       — Он не остановится, — нарушила она молчание. Ее голос был ровным, она снова надевала свою маску стратега.       — Он перегруппируется. Подключит свои ресурсы. Людей из «Проекта Пастырь». Он будет искать нас. Прятаться бессмысленно.       — У нас ничего нет, — констатировал Гию. — У меня — только этот офис и почти отозванная лицензия. У тебя — имя, которое теперь под прицелом. Твои счета, охрана, связи — все это, скорее всего, уже под его контролем. Мы в вакууме.       Шинобу сделала еще один глоток кофе. Поморщилась.       — Не совсем. Перед тем, как все началось… когда я только поняла, что смерть Канаэ — это убийство, я предприняла кое-какие меры. Создала зашифрованный пакет данных.              Все, что мне удалось собрать на Доуму на тот момент: внутренние отчеты, слухи, финансовые аномалии. И отправила его через анонимный сервис на один адрес. С инструкцией вскрыть в случае моей смерти или исчезновения.       Гию посмотрел на нее. Она все еще была на несколько шагов впереди.       — Кому?       — Журналисту. Его зовут Генья Шинадзугава. Скандалист, анархист, ненавистник корпораций. Его вышвырнули из всех крупных изданий за его методы, но он — лучший в своем деле. Настоящая ищейка. Он не боится запачкать руки. Я подумала, что если меня уберут, он будет единственным, кто вцепится в это дело мертвой хваткой, хотя бы из принципа.       — И он откликнулся?       — Я не знаю, — призналась она. — Я не ждала ответа. Это была страховка на случай провала. Мертвая рука, которая нанесет последний удар. Но теперь… теперь это может быть наш единственный шанс найти союзника. Того, кто умеет воевать в информационном поле.       Так вот оно что. Новый виток. Новая фигура на доске. План был призрачным, почти безнадежным. Искать журналиста, который, возможно, даже не получил твоего сообщения, в то время как за тобой охотится всесильный монстр. Но это было лучше, чем сидеть здесь и ждать, когда в дверь выстрелят.       — Мы не знаем, где он. Не знаем, как на него выйти, — сказал Гию.       — Но я знаю, с чего он начнет копать, если получил файл, — ответила Шинобу. Ее глаза снова загорелись холодным аналитическим огнем. — Он начнет с тех, кого Доума уничтожил на своем пути наверх. С людей, чьи карьеры и жизни были разрушены. С тех, кто пытался говорить, но кого заставили замолчать. Он пойдет по следу из сломанных судеб. И мы пойдем по тому же следу. Навстречу ему.       Она поставила пустую чашку на стол. В ее взгляде снова была решимость. Она нашла новую цель. Нашла, что делать дальше.       Гию смотрел на нее и понимал, что его тихая, пьяная дорога к саморазрушению закончилась. Эта женщина, ворвавшаяся в его жизнь, как тайфун, не просто вытащила его из трясины. Она потащила его за собой в самый эпицентр шторма. И, как ни странно, впервые за много лет он чувствовал, что живет.       — Хорошо, — сказал он. — Допивай кофе. Нам нужно идти.       План был. Безумный, как и все в их общей истории, но он был. И это давало точку опоры. Первым делом нужно было исчезнуть. Стать призраками в городе, который знал их в лицо. Офис Гию больше не был убежищем, это была ловушка.       — У тебя есть что-нибудь, кроме этого? — спросила Шинобу, обводя взглядом его единственный плащ.       Он молча открыл шкаф, в котором висели реликты его прошлых, давно закрытых дел. Простая рабочая куртка. Бейсболка. Несколько поношенных рубашек. Гардероб человека, который не существует.       — Подойдет, — кивнула она. А затем ее взгляд упал на ножницы, лежащие на его столе. — И еще кое-что.       Следующие десять минут прошли в странном, почти ритуальном молчании. Шинобу встала перед небольшим, треснувшим зеркалом в ванной и без колебаний начала отрезать свои длинные, шелковистые волосы. Прядь за прядью, темный каскад падал на грязный кафельный пол. Это было похоже на то, как бабочка сама обрывает свои крылья, чтобы пролезть в узкую щель и выжить. Гию стоял в дверях, наблюдая за этой метаморфозой. Когда она закончила, на него смотрела другая женщина. С короткой, неровной стрижкой, с лицом, которое стало острее, строже, потеряв свою аристократическую мягкость.              Она больше не была наследницей империи. Она была солдатом.       Они покинули офис через черный ход, растворившись в утренней толпе. Шинобу, как и предполагал Гию, оказалась предусмотрительной. В камере хранения на вокзале, под другим вымышленным именем, их ждала сумка. В ней была пачка наличных, несколько чистых телефонов и документы на имя людей, которых никогда не существовало. Ее личный «тревожный чемоданчик».       — Куда теперь? — спросил Гию, когда они сидели в такси, пахнущем дешевым освежителем.       — К началу, — ответила она, глядя в окно на проплывающие мимо витрины.              — К первому, кого сломал Доума. Его звали Канамори. Блестящий нейробиолог. Он работал с Доумой над ранними прототипами… скажем так, «успокоительных». Пятнадцать лет назад. Канамори понял, к чему все идет, и попытался поднять шум.       — И что с ним стало?       — Доума обвинил его в фальсификации данных и незаконной продаже препаратов. Подстроил улики. Канамори лишился лицензии, грантов, репутации. Жена ушла, забрав детей. Его вышвырнули из научного сообщества, как прокаженного. Если Генья и взялся за дело, он начнет с таких, как Канамори. С первых призраков, оставленных Доумой.       Они нашли его в одном из тех районов, которые город пытался забыть. Уродливые многоквартирные дома, похожие на гнилые зубы, ржавые пожарные лестницы и запах сырости и нищеты.       Квартира Канамори была на последнем этаже. Дверь была обита железом и оснащена тремя замками и глазком.       Гию постучал. Тишина. Он постучал снова, громче.       — Кто там? — раздался из-за двери дребезжащий, испуганный голос.       — Мы по личному делу, Канамори-сан, — сказал Гию.       — Убирайтесь! Я никого не жду! Мне ничего не нужно! Дверь не откроют. Этот человек был заперт в своей тюрьме страха слишком долго.       — Шинобу, — тихо сказал Гию. — Твой выход.       Она шагнула вперед, к самой двери.       — Канамори-сан, — ее голос был тихим, но в нем не было ни капли той властности, что раньше. В нем была только тихая научная точность. — Протокол L-734. Исследование влияния ингибиторов моноаминоксидазы на серотониновые рецепторы в гиппокампе. Вы утверждали, что побочным эффектом было не привыкание, а полное подавление эмоционального отклика. Вас назвали лжецом. Но вы были правы. За дверью воцарилась мертвая тишина. Никто, кроме нее и самого Канамори, не мог знать этих деталей. Это был пароль. Доказательство того, что они не от Доумы.       Прошла минута, показавшаяся вечностью. Затем они услышали щелчок. Один. Второй. Третий. Дверная цепочка неуверенно проскользила по пазу.       Дверь приоткрылась, и в темной щели показался глаз. Безумный, загнанный, полный многолетнего ужаса. За ним стоял худой, преждевременно состарившийся мужчина с всклокоченными седыми волосами и дрожащими руками. Призрак, которого они искали.       — Откуда… откуда вы знаете? — прошептал он.       — Мы знаем, потому что мы тоже видели его работы, — ответила Шинобу. — Мы здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Мы здесь потому, что нам нужна ваша помощь, чтобы остановить его. Навсегда.       Глаз смотрел на них, оценивая. Переводя взгляд с ее решительного, но уставшего лица на его мрачную, покрытую шрамами фигуру. В этом глазу боролись десятилетия паранойи и крошечная, почти угасшая искорка надежды. Он медленно, со скрипом, снял цепочку. Дверь в прошлое Доумы открылась.