5. Подъем по венам великана.

      Замок был насмешкой. Глянцевый, современный, он был чужеродным элементом на ржавой, умирающей калитке. Это была не просто ловушка, это было приглашение. Подпись художника на картине ужаса.       — Он хочет, чтобы мы вошли, — прорычал Генья, ударив кулаком по ограде. Ржавчина осыпалась ему на руку. — Он играет с нами.       — Тогда мы сыграем, — голос Шинобу был тихим, но в нем звенела сталь. Она смотрела на темный особняк не со страхом, а с мрачной решимостью хирурга, готовящегося вскрыть опухоль.       Гию ничего не сказал. Он просто достал из кармана фургона Геньи небольшой, но мощный болторез. Он не стал тратить время на замок. Он перекусил старые, проржавевшие петли самой калитки. С жалобным стоном она отошла в сторону, открывая им путь на территорию приюта. Они ступили на землю, которую время забыло. Заросли мертвой травы и сорняков скрывали остатки детской площадки — одинокую, скрипучую качель, которая качалась на ветру, и горку, похожую на скелет доисторического животного.              Воздух был тяжелым, пропитанным запахом тлена и старых, плохих воспоминаний. Дверь кухни была приоткрыта. Она зевнула на них черным, беззубым ртом.       — Муичиро, ты с нами? — спросил Генья, включая налобный фонарь и доставая свой планшет.       — Я — ваши глаза, — ответил монотонный голос из динамика. — Я подключился к городским коммуникационным архивам. В этом здании нет ничего, кроме призраков и пыли. Но я буду слушать.              Они вошли внутрь. Их встретил холод. Не просто отсутствие тепла, а мертвый, проникающий до костей холод старого, покинутого места. И запах. Запах сырости, плесени и чего-то еще, едва уловимого… чего-то сладковатого, как увядающие цветы. Запах глицинии. Лучи их фонарей выхватывали из темноты обрывки прошлого. Опрокинутые столы в столовой. Разбросанные по полу детские рисунки, выцветшие и жуткие в своей наивности. Одинокая кукла с выколотыми глазами, сидящая на подоконнике. Каждая деталь кричала о брошенности и горе.       Шинобу остановилась посреди главного зала. Ее дыхание стало прерывистым. Она смотрела на облупившиеся стены, на которых когда-то были нарисованы сказочные персонажи, теперь превратившиеся в уродливые гримасы. Она была не просто в логове врага. Она была в его детстве. В колыбели, которая его вскормила.       Гию почувствовал ее состояние, не глядя. Он видел, как напряглись ее плечи, как она обхватила себя руками. Он подошел и встал так близко, что она могла опереться на него, если бы захотела. Он не коснулся ее. Он просто был рядом. Его молчаливое присутствие было громче любых слов утешения.       Она повернула к нему голову, и в свете его фонаря он увидел в ее глазах ужас. Не страх перед Доумой. А ужас понимания. Она смотрела на это место и видела не приют, а лабораторию, в которой был создан монстр.       — Он оставил это для нас, — прошептала она.       На центральном столе в зале, единственном, который не был покрыт пылью, лежал старый, потрепанный альбом для фотографий.       Генья подошел и осторожно открыл его. На первой странице была фотография. Десяток детей с вымученными улыбками и воспитательница. Среди них — мальчик лет десяти. С платиновыми волосами и безмятежной, ангельской улыбкой. Доума. Но это была не просто фотография. Глаза всех детей, кроме него, были аккуратно выколоты иглой.       — Ублюдок, — выдохнул Генья.       Это было не просто издевательство. Это было заявление. «Вы все для меня — лишь безликий материал. Всегда были».       Внезапно планшет в руках Геньи ожил.       — Помехи, — сказал Муичиро. Его голос был искажен. — Сильный, локальный источник… прямо под вами. Он включил что-то. Это не сервер. Это… глушилка. И в этот момент они услышали. Сверху, с верхних этажей, раздался тихий, едва слышный звук. Нежный, мелодичный, почти прекрасный. Звук музыкальной шкатулки, играющей колыбельную.       Ловушка захлопнулась. Они были не одни в этом доме призраков. И тот, кто их ждал, не собирался прятаться в подвале. Он ждал их наверху. В детских спальнях.       Колыбельная.       Нежная, хрустальная мелодия, которая должна была бы успокаивать, в этих стенах звучала как скрежет стекла по нервам. Она лилась с верхнего этажа, тонкая, как паутина, и такая же липкая. Она была оскверненной ностальгией, издевательством над самой идеей детства.       — Он наверху, — прорычал Генья, поднимая свой фонарь-дубинку. — Ждет.       — Глушилка работает, связи с Муичиро нет, — констатировал он, глядя на мертвый экран планшета. — Мы одни.       Шинобу стояла неподвижно, ее лицо было бледным в свете фонарей. Она слушала мелодию, и в ее глазах читался не страх, а глубокое, почти медицинское отвращение.       — Это «Лунная колыбель», — прошептала она. — Ее… ее пела нам мама. Канаэ и мне. Откуда он ее знает?       Этот вопрос был страшнее любого крика. Доума не просто играл с ними. Он вторгался в самые сокровенные уголки их памяти, превращая их в оружие против них самих.       — Это неважно, — голос Гию был низким и ровным, якорем в этом море безумия. Он шагнул вперед, становясь между ней и лестницей, ведущей во тьму. — Это просто звук. Просто комната. Просто дом. Не дай ему залезть тебе в голову.       Он посмотрел на нее. Не утешающе, не ободряюще. А как на равную. Как на солдата, которому он доверял прикрыть спину. Этот взгляд, полный мрачного, молчаливого уважения, подействовал на нее лучше любых слов. Она выпрямилась, лед вернулся в ее глаза. Она снова была готова к бою.       — Я иду первым, — сказал Гию. — Генья, ты за нами. Фонарь держи низко, не свети наверх. Шинобу, держись за мной. Близко.       Он не ждал согласия. Он начал подниматься по центральной лестнице. Ступени стонали и скрипели под его весом, каждый звук казался кощунством, нарушающим тишину, сотканную из мелодии шкатулки.       Они поднимались во тьму, которая, казалось, сгущалась с каждым шагом. Воздух стал холоднее, запах глицинии — сильнее. Мелодия становилась громче, чище. Она вела их, как крысолов, в свою ловушку. Второй этаж был лабиринтом из спален. Двери были приоткрыты, приглашая заглянуть в маленькие мирки давно ушедшего горя. В свете фонарей мелькали пустые детские кроватки, выстроенные ровными рядами, как надгробия. На одной из кроватей лежал плюшевый медведь без головы. На стене кто-то нацарапал одно-единственное слово: «помогите».       Музыка доносилась из последней комнаты в конце коридора. Дверь была единственной, что была плотно закрыта.       Они остановились перед ней, выстроившись, как штурмовая группа. Гию прислушался. Кроме музыки — ничего. Ни дыхания, ни шагов. Он кивнул Генье. Тот занял позицию у косяка. Гию поднял руку, коснувшись плеча Шинобу. Он не смотрел на нее, но она поняла жест. «Будь готова». Он чувствовал ее дыхание за своей спиной, ровное и холодное. Их страх и решимость слились в одно целое, создав странную, извращенную гармонию.       Гию резко распахнул дверь.       Комната была пуста. Это была угловая спальня, самая большая. В центре, на полу, на маленьком табурете, стояла старая музыкальная шкатулка с облупившейся балериной. И она играла сама по себе.       Окна были распахнуты настежь, и холодный ночной ветер колыхал истлевшие шторы, похожие на саваны.       — Ловушка, — выдохнул Генья. — Его здесь нет. Он заманил нас наверх.       И в этот момент они услышали. Снизу. С первого этажа, откуда они только что пришли.       Тяжелый, металлический лязг. Звук захлопывающейся входной двери. И щелчок замка.       А затем — новый звук. Не музыка. А шаги. Медленные, уверенные, неторопливые. Кто-то вошел в дом после них и теперь поднимался по лестнице.       Но это были не шаги Доумы. Их было слишком много. Двое? Трое?       — Он не один, — прошептала Шинобу.       Они оказались в западне. На верхнем этаже заброшенного приюта. Отрезанные от выхода. А внизу, по лестнице, к ним поднималось нечто, посланное хозяином этого дома призраков.       В темноте коридора не было места для паники. Страх был, холодный и вязкий, но он лишь обострил чувства, превратив четырех отчаявшихся людей в единый, напряженный организм.       — Генья, левый дверной проем, — голос Гию был тихим, почти шепотом, но в нем звучал неоспоримый приказ. — Шинобу, за мной. Целься в суставы, в шею. Они не почувствуют боли.       Шаги на лестнице прекратились. В наступившей тишине они увидели два силуэта, вырисовавшихся в проеме. Мужчина и женщина. Они двигались с неестественной, плавной синхронностью, их шаги были абсолютно бесшумными. В свете фонаря Геньи их глаза блеснули — пустые, сфокусированные, лишенные всякого выражения. Это были не люди. Это были орудия. Гию узнал их. Двое из охранников «фермы», которых он видел спящими под действием газа Шинобу. Теперь они проснулись. И они были другими.       Марионетки Доумы бросились вперед без крика, без предупреждения.       Это была не драка. Это был хаос. Генья встретил мужчину, обрушив на него свою фонарь-дубинку. Удар, способный сломать кости, заставил марионетку лишь пошатнуться. Тот не издал ни звука, просто продолжил наступление, его руки-крюки тянулись к горлу журналиста.       Женщина двигалась на Гию и Шинобу. Ее скорость была нечеловеческой. Гию выставил вперед ногу, целясь в колено, чтобы сбить ее с равновесия. Он был готов к жестокому бою, но Шинобу, стоявшая за его спиной, вдруг шагнула в сторону.       — Они не убивают, — выдохнула она, ее взгляд анализировал движения врага. — Смотри. Их удары направлены на захват, на обездвиживание. Доума хочет нас живыми.       В этот момент танец начался.       Это была химия в ее самой чистой, самой смертоносной форме. Гию и Шинобу двигались как единое целое, их действия были предугаданы и дополнены без единого слова. Он был щитом, она — скальпелем. Женщина-марионетка бросилась на Шинобу. Гию рванулся наперерез, принимая на себя основной удар. Он не пытался блокировать. Он схватил ее протянутую руку, разворачивая и заламывая за спину, вкладывая в захват весь свой вес. На секунду марионетка была обездвижена, ее пустые глаза смотрели в стену.       Этой секунды хватило. Шинобу метнулась вперед, ее движение было точным, как укол иглы. Ее скальпель блеснул в полумраке и вошел точно в подколенную ямку противницы. Короткое, выверенное движение.       Сухожилие было перерезано. Нога марионетки подкосилась, и она рухнула на пол. Она не закричала. Она просто попыталась ползти дальше, волоча за собой бесполезную конечность, ее цель не изменилась.       — Пастырь укажет путь, — произнесла она ровным, механическим голосом.       В другом конце коридора Генья, рыча от ярости и боли — его плечо было вывихнуто, — сумел повалить свою цель и теперь бил ее головой о пол. Череп треснул с отвратительным влажным звуком, но марионетка продолжала дёргаться.       — Хватит! — крикнул Гию. Он подошел и нанес один точный, короткий удар в основание черепа поверженного врага.       Тело обмякло. Все было кончено.       Они стояли в тишине, тяжело дыша, посреди коридора, заваленного двумя «сломанными куклами». Победа не принесла облегчения. Лишь ледяное осознание того, с чем они столкнулись. С армией, которая не боится смерти и не чувствует боли.       — Это… это было только начало, — прохрипел Генья, держась за плечо. — Он просто проверял нас.       Гию посмотрел на Шинобу. На ее лице не было ни страха, ни триумфа. Она смотрела на него, и в ее глазах он видел нечто, что заставило его сердце пропустить удар. Это было доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие, которое рождается только в бою, когда ты доверяешь другому свою жизнь. Ее рука со скальпелем все еще была в крови, но взгляд был ясным. Их связь, закаленная в этой грязной, жестокой схватке, стала нерушимой.       — Музыка, — вдруг сказала она. — Она прекратилась. Они вернулись в угловую комнату. Музыкальная шкатулка молчала. Но теперь на ней лежал предмет, которого раньше не было. Маленький, белоснежный конверт из дорогой бумаги.       Шинобу осторожно взяла его. Внутри был не лист, а визитная карточка. Плотный картон, элегантный шрифт. На ней не было ни имени, ни телефона.       Только адрес и время.       «Башня “Кочо”. Пентхаус. Завтра. В полночь».       А ниже, от руки, было добавлено одно слово.       «Жду».       Ловушка была не здесь. Приют был лишь сценой для увертюры. Он не просто знал, что они придут. Он знал, что они выживут. И теперь он приглашал их на финальный акт. В самое сердце их бывшей империи. В логово зверя, которое когда-то было их домом.       Обратная дорога в фургоне была похожа на отступление разбитой армии. Тишина была тяжелой, пахла кровью, потом и адреналином. Никто не говорил о победе. То, что произошло в приюте, не было победой. Это был жестокий урок. Демонстрация силы.       — Ублюдок, — прохрипел Генья, прижимая к себе вывихнутое плечо. Боль исказила его лицо, но ярость в глазах не угасла. — Он играл с нами, как с котятами.       Они остановились в глухом переулке под мостом, где гул проезжающих наверху поездов заглушал любые звуки. Здесь, в этом временном убежище, они были в безопасности. Настолько, насколько вообще могли быть в этом городе.       — Не двигайся, — сказала Шинобу. Ее голос был ровным, лишенным эмоций, как у врача перед операцией. Она подошла к Генье. — Гию, держи его.       В следующие несколько секунд фургон наполнился сдавленным рыком Геньи и отвратительным, влажным щелчком, когда Шинобу резким, выверенным движением вправила ему плечо на место. Генья обмяк, тяжело дыша, на его лбу выступил холодный пот.       — Спасибо, — выдавил он, глядя на нее с новым, смешанным с болью уважением.       Она лишь кивнула и отошла в сторону, к раковине, чтобы смыть с рук чужую кровь. Гию смотрел на нее. На ее тонкую, прямую спину. На то, как она методично, с холодной яростью терла руки, словно пытаясь смыть не только кровь, но и всю грязь их войны.       — Муичиро, ты здесь? — спросил он, поднимая планшет.       — Всегда, — ответил бесплотный голос. Экран снова ожил, на нем появилось спокойное лицо хакера. — Я слышал. Звук ломающихся костей похож на звук ломающегося шифра. Интересно. Я восстановил связь, как только вы покинули зону глушения. Что у вас?       Шинобу, вытерев руки, взяла планшет.       — Он пригласил нас. Башня «Кочо». Пентхаус. Завтра в полночь. Это его территория. Он будет контролировать все — охрану, лифты, систему безопасности. Войти через дверь — самоубийство.       — Лобовая атака — идиотизм, — согласился Генья. — Но мы должны идти. Сервер там. Я чую.       — Не нужно входить через дверь, — сказал Муичиро. Его взгляд был устремлен в пустоту, но его разум уже прокладывал пути сквозь бетон и сталь. — У башни есть технические шахты. Вентиляция. Мусоропровод. Это город в городе. И в любом городе есть канализация. Дайте мне несколько часов. Я найду вам путь.       План начал вырисовываться. Отчаянный, почти невыполнимый. Проникнуть в самую охраняемую цитадель города, обойдя все системы защиты, чтобы добраться до физического сердца империи Доумы.       Генья откинулся на сиденье, измотанный болью. Муичиро погрузился в свои цифровые миры. Они снова остались вдвоем в тишине.       Гию подошел к Шинобу. Она стояла, прислонившись к стене фургона, и смотрела в никуда. Битва в приюте выжала из нее все силы. Он видел это по едва заметной дрожи в ее руках, по тому, как потемнели круги под ее глазами.              Он не сказал ни слова. Просто взял чистую тряпку, смочил ее водой из бутылки и осторожно, почти невесомо, стер капельку чужой крови с ее щеки.       Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Она подняла на него глаза. В этот момент, в этом грязном, тесном фургоне, посреди враждебного города, рухнули последние стены. Ее взгляд был абсолютно обнаженным. В нем была не только усталость. В нем была растерянность. Страх. И вопрос, который она не решалась задать: «А что, если у нас не получится?».       Он не отвел глаз. И в его взгляде она нашла ответ. Спокойный, твердый, нерушимый. «Мы будем вместе. До самого конца». Это не было обещанием победы. Это было обещанием верности. Клятвой, данной без слов. Эта ночь была самой длинной в их жизни. Они почти не говорили. Они просто были рядом. Иногда их руки случайно соприкасались, и каждый раз по телу пробегала дрожь — не от страсти, а от острого, болезненного осознания того, насколько они стали друг для друга необходимы. Они были двумя половинами одного разбитого сосуда, которые отчаянно пытались удержать друг друга от того, чтобы рассыпаться в пыль перед последней битвой. Когда первые серые лучи рассвета пробились сквозь грязное окно фургона, они все еще сидели в тишине. Город просыпался, готовясь к новому дню. К их последнему дню. Гию посмотрел на далекий, едва различимый в утренней дымке шпиль башни «Кочо».       — Пора, — сказал он. — Пора заканчивать эту историю.       День перед полуночью был самым длинным в их жизни. Он был соткан из тягучего ожидания, горького кофе и молчания, которое было громче любого крика. Фургон Геньи, их ржавый, бронированный ковчег, стоял в тени моста, пока город снаружи жил своей обычной, суетливой жизнью. Этот контраст был почти физически болезненным — мир, за который они собирались умереть, даже не замечал их существования.       Генья разбирал и чистил старый пистолет с глушителем, его движения были резкими и злыми. Гию просто сидел, глядя в одну точку. Он не медитировал. Он опустошал свой разум, превращая его в холодный, отточенный инструмент, готовясь к работе. Шинобу изучала на планшете старые чертежи башни, запоминая каждый поворот, каждую шахту. Она была похожа на шахматиста, просчитывающего бесконечный эндшпиль, в котором любая ошибка означала мат.       Ближе к вечеру Муичиро вернулся.       — Есть, — его голос из динамика был ровным, но в нем слышалось едва уловимое удовлетворение творца. — Я нашел путь. Канализация для богатых.       План был гениальным в своем безумии. Муичиро обнаружил заброшенную ветку служебного метро, построенную для элиты в прошлом веке и давно забытую. Она проходила прямо под фундаментом башни «Кочо». Оттуда можно было проникнуть в технический коллектор, а затем — в неиспользуемую шахту грузового лифта, которая вела прямо на механический этаж, расположенный под пентхаусом. Это был путь крыс. Идеальный для них. Последние часы перед выходом были самыми тихими. Они облачились в темную, неброскую одежду.       Генья уложил в сумку набор инструментов. Шинобу закрепила на поясе небольшой, элегантный футляр, в котором лежали не помада и зеркальце, а шприцы с парализующими токсинами и стимуляторами. Гию проверил пистолет, который дал ему Генья. Холодная тяжесть в руке была привычной и успокаивающей.              — Шинобу, — позвал он. Она обернулась. Они стояли в полумраке фургона, их лица были едва различимы. — Ты спрашивала меня, что я буду делать после. А ты? Что будешь делать ты?       Она молчала несколько секунд, глядя куда-то сквозь него, сквозь стену фургона, на свою прошлую и, возможно, будущую жизнь.       — Моя сестра хотела лечить людей. Создавать лекарства. Доума взял ее мечту и превратил ее в оружие. Может быть… — ее голос дрогнул, — может быть, я смогу попытаться исправить то, что он сломал. Если от меня хоть что-то останется.       Это была не месть. Это была надежда. Хрупкая, как первый росток, пробившийся сквозь асфальт.       Она шагнула к нему. Их разделяли сантиметры. Она не поцеловала его. Она не обняла его. Она просто протянула руку и поправила воротник на его куртке. Простое, будничное, почти домашнее движение. В этом жесте было больше нежности и близости, чем в самых страстных объятиях. Он не отстранился. Он просто смотрел в ее глаза, в которых на мгновение отразились все огни ночного города.       — Мы вернемся, — сказал он.       Не «я вернусь». А «мы». Это было их обещание. Их клятва.       Вход в заброшенное метро был похож на пасть мифического чудовища, скрытую за решеткой в одном из самых грязных переулков города. Генья срезал замок. Они шагнули внутрь. Их поглотила тьма. Влажная, холодная, пахнущая ржавчиной, стоялой водой и забвением. В ухе у каждого был миниатюрный наушник — их единственная связь с Муичиро, их проводником.       — Я вижу вас на старых сейсмических датчиках, — прошептал голос Муичиро у них в головах. — Добро пожаловать в подбрюшье города. Идите прямо. Пятьсот метров. Ваша цель над вами. И помните… теперь вы призраки. А призраков никто не должен видеть.       Они двинулись вперед по заброшенным путям, три темные фигуры в царстве бетона и тишины. Над ними, в сотнях метров стекла и стали, их ждал враг, уверенный в своей неприступности. Финальный акт начался.       Тьма в тоннеле была абсолютной, первобытной. Она съедала свет фонарей, глушила звуки. Единственной реальностью был голос Муичиро в ухе, холодный и ровный, ведущий их по нити Ариадны в сердце лабиринта.       — Стена слева, через двести метров, — шептал призрак в машине. — Старая кирпичная кладка, ее не меняли при строительстве башни. Это ваше слабое место.       Они шли в тишине, три тени, движущиеся по миру, который давно умер. Шинобу шла вплотную за Гию. Она не смотрела под ноги. Она смотрела на его спину. Широкая, прямая, надежная. В этой абсолютной темноте его силуэт стал для нее единственным ориентиром, единственным маяком. Она полностью доверилась ему, и это чувство было одновременно пугающим и странно освобождающим.       Стену они нашли. Генья, используя небольшой гидравлический домкрат и лом, работал быстро и почти бесшумно. Кирпичи поддавались, крошились. Вскоре в стене появился узкий, рваный пролом, из которого пахнуло озоном и гудящей энергией. Они пролезли внутрь.       Они оказались в подбрюшье великана.       Это был мир гудящих трансформаторов размером с автомобиль, толстых, как удавы, кабелей, уходящих вверх во тьму, и гигантских труб, по которым с глухим рокотом неслась вода. Воздух вибрировал от скрытой мощи. Одно неверное движение, один сорвавшийся инструмент мог вызвать короткое замыкание, которое превратило бы их в пепел.       — Налево. Семьдесят метров, — вел их Муичиро. — Осторожно, датчики давления на полу. Старые, но я не хочу рисковать. Идите след в след. Гию двигался первым. Его шаги были легкими, выверенными, как у хищника на охоте. Он ступал не на пол, а на ребра труб и несущие балки, избегая опасных зон. Шинобу и Генья следовали за ним, повторяя каждое его движение. Они были единым организмом, связанным одной целью и голосом их цифрового бога.       Наконец, они достигли цели. Круглый люк в полу. Шахта неиспользуемого грузового лифта.       Генья закрепил трос.       — Сто пятьдесят метров вертикально вверх, — сказал он, проверяя карабины. — Настоящее веселье только начинается. Гию, ты первый. Шинобу, за ним. Я замыкаю.       Шахта была черной, бездонной дырой, уходящей и вверх, и вниз. Сквозняк, гулявший по ней, был похож на холодное дыхание.       Гию начал подъем. Он двигался ровно, без суеты, его тело помнило старые навыки. Шинобу полезла за ним. Это было испытание. Ее руки, привыкшие к пробиркам и микроскопам, быстро уставали. Металл скользил под пальцами. На середине пути ее нога соскользнула со скобы. Она вскрикнула, повиснув на руках над бездной. Сердце пропустило удар.       В тот же миг движение над ней прекратилось. Она подняла голову. Прямо над ней, метрах в двух, застыл Гию. Он смотрел на нее сверху вниз, и луч его налобного фонаря выхватил ее лицо из темноты. В его взгляде не было ни упрека, ни жалости. Только спокойная, абсолютная уверенность. Он не сказал ни слова. Он просто кивнул.       Этот безмолвный приказ, это простое выражение веры в нее, подействовало лучше любого ободрения. Она сглотнула страх, нашла ногой опору и снова начала карабкаться вверх. Она лезла не на силе мышц. Она лезла на его уверенности. Они добрались до верха через вечность. Механический этаж. Царство гигантских вентиляторов, гудящих, как двигатели самолета, и хитросплетений труб. Воздух был горячим и пах машинным маслом.       — Вы на месте, — подтвердил Муичиро, его голос едва пробивался сквозь шум. — Пентхаус прямо над вами. Потолочный люк в северо-западном углу. Я отключил на нем датчики, но дальше… дальше вы сами. Все внутренние системы пентхауса полностью изолированы. Я ослеп.       Они стояли под потолком, на шаткой сервисной платформе. До полуночи оставалось десять минут. Гию посмотрел на Шинобу, затем на Генью. Их лица были грязными, изможденными, но в глазах горел огонь. Он нашел люк. Медленно, без единого скрипа, он начал поворачивать вентиль. Призраки были у порога. Пора было перестать быть призраками и снова стать людьми. Людьми, которые пришли забрать долг.