6. Семейный ужин с дъяволом.

             Десять минут до полуночи. Люк поддался с тихим шипением гидравлики. Гию выскользнул из него первым, приземлившись в полуприседе. За ним — Шинобу, легкая, как кошка, и последним, тяжело дыша, выбрался Генья. Они оказались в стерильном сервисном коридоре. Белые стены, яркий свет, запах антисептика. Контраст с грязью и тьмой шахты был ошеломляющим. Они были в зазеркалье роскоши, в технических кишках пентхауса.       — Я потерял их, — раздался в наушнике голос Муичиро, прежде чем связь окончательно оборвалась. — Удачи, призраки.       Они были одни.       Гию жестом указал на вентиляционную решетку в стене. Согласно плану Муичиро, она вела в главный зал. Генья бесшумно снял ее. За ней открылся вид на сцену, безумную в своей обыденности.       Пентхаус был не просто офисом. Он был храмом и тюрьмой. Огромное пространство с панорамными окнами во всю стену, за которыми раскинулся ночной город, похожий на россыпь бриллиантов на черном бархате. Но часть зала была отгорожена пуленепробиваемым стеклом, создавая своего рода роскошный вольер.       И в этом вольере была она. Девушка с невероятными, розово-зелеными волосами, одетая в простое белое платье. Она сидела на полу и методично разбирала на лепестки букет лилий, ее движения были полны глубокой, неизбывной тоски. Это была Мицури Канроджи, наследница конкурирующей корпорации, пропавшая без вести полгода назад.       А по залу, как два волка, патрулировали охранники. Один — высокий, мускулистый, с лицом, покрытым шрамами, и белыми, как пепел, волосами. Он двигался с дисциплинированной точностью солдата. Другой — сутулый, болезненно худой, с узорами на лице, он передвигался крадучись, как гиена, и от него веяло ядом и грязью. Это был Гютаро.       Генья замер. Он смотрел не на Гютаро. Он смотрел на беловолосого охранника. Его дыхание остановилось.       — Брат… — прошептал он так тихо, что это было похоже на стон.       Беловолосый, Санеми Шинадзугава, словно почувствовав его взгляд, резко обернулся и посмотрел прямо на решетку.       Его глаза, полные ледяной ярости, встретились с глазами Геньи. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто слегка качнул головой и отвернулся. «Я тебя не знаю». Предательство было холодным, как сталь.       — КАКОГО ХРЕНА ТАК ДОЛГО?! Я ЖРАТЬ ХОЧУ! — раздался вдруг дикий, громогласный вопль из соседней комнаты.       В этот момент в зал вальяжно вошел Доума. Он был одет в безупречный белый костюм и улыбался так, словно был хозяином самого прекрасного приема в мире.       — Иноске, потерпи немного. У нас скоро будут гости, — сказал он, а затем повернулся к огромной раздвижной двери. — Танджиро, Незуко, идите сюда. Пора начинать.       Из комнаты вышли двое подростков. Парень с добрыми, но полными огня глазами и шрамом на лбу, и его младшая сестра, молчаливая и красивая, с взглядом, в котором таилась странная, нечеловеческая сила. Они были не пленниками и не слугами. Они были… чем-то другим. Его личной коллекцией.       — Добрый вечер, — сказал Доума, глядя прямо на вентиляционную решетку, где прятались Гию, Шинобу и Генья. — Прошу прощения за беспорядок. Семейные ужины всегда такие хаотичные. Вы же не будете прятаться в стене вечно, правда? Входите. Я ждал.       Игра окончена. Он знал. Он все время знал.       Гию вышиб решетку ногой и шагнул в зал. За ним — Шинобу и потрясенный, раздавленный предательством брата Генья. Они стояли друг напротив друга. Три сломленные фигуры против целой армии монстров. Доума стоял в центре. Слева от него — Санеми, его верный кулак. Справа — Гютаро, его ядовитое жало. За стеклом — Мицури, его прекрасная пленница. А рядом — его странные «дети», Танджиро и Незуко, чья роль в этом спектакле была еще не ясна.       — Впечатляюще, не правда ли? — улыбка Доумы стала шире. — Моя новая семья. Мой новый, идеальный мир. А вы, — он посмотрел на Гию и Шинобу, — последние реликты старого, больного мира. Реликты, которые нужно убрать.       Он посмотрел на своих охранников.       — Санеми. Гютаро. Не убивать. Они нам еще понадобятся. Особенно она, — его взгляд остановился на Шинобу. — Я всегда считал, что в нашей семье не хватает гениального химика. Он поднял руку, готовясь отдать приказ. Финальная битва вот-вот должна была начаться.       Полночь.       С последним, невидимым ударом часов, мир взорвался. Доума не отдал приказ. Он просто улыбнулся, и эта улыбка стала спусковым крючком.       Санеми двинулся первым. Не на Гию, не на Шинобу. Он пошел прямо на своего брата. Его движение было не атакой, а приговором. Никакой ярости. Только холодная, безжалостная эффективность.       — Брат! — взревел Генья, и в этом крике смешались боль, ярость и последняя, отчаянная мольба. Он бросился навстречу, его тело, работающее на чистом адреналине, забыло о боли в плече.       Гютаро, хихикая, скользнул в сторону, его целью стал Гию. Из его рукавов выскользнули два серпа, соединенных цепью, лезвия которых тускло блестели, словно были смазаны ядом.       — Ты выглядишь крепким, — прошипел он, облизываясь. — Надеюсь, ты будешь ломаться медленно.       Битва раскололась на два смертельных вихря. В одном конце зала брат пытался убить брата. Генья дрался, как берсерк, вкладывая в каждый удар всю свою мощь. Санеми, наоборот, был похож на хирурга, его движения были точными, экономными, каждый блок, каждый удар был направлен на то, чтобы измотать и покалечить, а не просто убить. Это была казнь, растянутая во времени.       В другом вихре танцевали Гию и Гютаро. Это был другой бой. Бой тактики против хаоса. Гютаро атаковал непрерывно, его серпы летали по непредсказуемой траектории, цепь свистела в воздухе. Гию не атаковал. Он уворачивался, отступал, используя колонны и мебель как укрытие. Он был в глухой обороне, пытаясь прочитать ритм этого безумца, найти брешь в его паутине атак.       А Доума и Шинобу… они не двигались. Они стояли, как два короля на разных концах шахматной доски, пока их фигуры вели кровавую партию. Доума наблюдал за бойней с восторгом гурмана, смакующего сложное блюдо.              Шинобу ждала. Она была змеей, затаившейся в траве. Ее взгляд был прикован к Доуме. Она видела его самоуверенность, его наслаждение. И она видела свой шанс.       Пока Гию и Гютаро кружили у панорамного окна, а Санеми наносил очередной жестокий удар своему брату, она начала действовать. Ее рука скользнула к поясу. Движение было почти невидимым. Гию, даже находясь на грани жизни и смерти, почувствовал это. Он не видел ее, но он знал ее. Он ощутил, как изменилось ее дыхание, как сместился центр тяжести их общего отчаяния. И он понял, что должен дать ей секунду. Всего одну.       Он перестал отступать. Когда серп Гютаро в очередной раз просвистел у его виска, он сделал шаг вперед, пропуская лезвие за спину, и нанес короткий, прямой удар в корпус противника. Но в этот же момент второй серп, на цепи, вернулся и полоснул его по боку. Боль была острой, обжигающей. Он пошатнулся. Но он получил то, что хотел. На долю секунды внимание всех, включая Доуму, было приковано к нему, к первой пролитой крови. Этого хватило.       Шинобу метнула в сторону Доумы небольшой стеклянный шарик. Он разбился у его ног, выпустив облако густого, фиолетового дыма. Концентрированный паралитик мгновенного действия.       Но Доума не был один.       — Братик! — раздался тонкий, испуганный голос. Танджиро, который до этого стоял в оцепенении, бросился вперед. Он не атаковал Шинобу. Он просто закрыл собой Доуму, встав прямо на пути у ядовитого облака. В тот же миг его сестра, Незуко, метнулась к нему, пытаясь оттащить.       Дым окутал их. Доума рассмеялся. Громко, искренне, заливисто.       — О, моя дорогая Шинобу! — прокричал он сквозь смех. — Ты все еще веришь в яды! Ты не поняла главного. Я не просто создаю марионеток. Я создаю… семью. А в семье принято защищать друг друга. Танджиро закашлялся и рухнул на колени, его тело начало бить дрожь. Незуко, схватившая лишь край облака, упала рядом с ним, пытаясь ему помочь. План Шинобу не просто провалился. Он обернулся против невинных. Гию смотрел на это, и холод сковал его сердце. Он был ранен. Генья был почти сломлен. А Шинобу… она застыла, глядя на двух подростков, корчащихся на полу от ее собственного яда. На ее лице впервые отразился чистый, незамутненный ужас. Их первая атака захлебнулась.       А ночь только начиналась.       Ужас — это паралич. Шинобу, гений стратегии и ядов, стояла, как вкопанная, глядя на корчащегося на полу Танджиро. Ее идеальное оружие, ее выверенный расчет обернулся против ребенка. В этот момент она увидела не Доуму-врага, а себя — монстра, ничем не лучше него. Вся ее праведная ярость, весь ее холодный гнев рассыпались в пыль. Она была сломлена. Гютаро не стал ждать. Он видел ее уязвимость, видел рану на боку Гию. Он хихикнул и бросился вперед, чтобы закончить партию.       Но Гию был быстрее. Он не мог одновременно драться и защищать ее. Поэтому он выбрал одно. Он оттолкнул ее с такой силой, что она отлетела в сторону, больно ударившись о колонну.       — Шинобу! — его крик был резким, как пощечина. — Очнись!       Этот толчок, эта боль, этот окрик — все это вырвало ее из оцепенения. Она подняла голову, и на ее лице ужас сменился чем-то новым. Медленной, темной, как смола, яростью. Это была уже не месть за сестру. Это была ненависть к тому, кто заставил ее, Шинобу Кочо, направить свое оружие на невинных. В этот момент третья, неуправляемая сила ворвалась в уравнение.       — ВЕЕЕПРЯЯЯЯЧИЙ НААААСКООООК!       Декоративная ширма из рисовой бумаги разлетелась в щепки, и из нее, как ядро из пушки, вылетел Иноске. На нем были лишь мешковатые штаны, а на голове — маска кабана. В руках он сжимал два зазубренных мачете, которые, очевидно, оторвал от какой-то рыцарской экспозиции. Он не стал разбираться, кто прав, кто виноват. Он увидел Гютаро — самого яркого, самого странного и самого подвижного бойца — и с ревом бросился на него.       — А НУ ИДИ СЮДА, ХУДОЩАВЫЙ УРОД! Я, ВЕЛИКИЙ ИНОСКЕ, СДЕЛАЮ ИЗ ТВОИХ КОСТЕЙ СВИСТУЛЬКУ!       Гютаро, опешив от такого вторжения, был вынужден отскочить от Гию и блокировать безумные, хаотичные удары Иноске. Битва двух профессионалов превратилась в балаган, в котором один пытался убивать грациозно, а второй — просто ломать все подряд.       Хаос стал заразным.       В стеклянном вольере Мицури, до этого сидевшая в отчаянии, вскочила на ноги. Она увидела раненого Танджиро, увидела, как Генья, захлебываясь кровью, пытается подняться, чтобы снова броситься на своего брата. Что-то в ней сломалось. Она схватила тяжелую бронзовую вазу и со всей силы обрушила ее на панель управления дверью. Раздался оглушительный треск, посыпались искры. Дверь не открылась, но по всему пентхаусу завыла новая, локальная сирена, и над ее вольером замигали красные аварийные огни.       Спектакль Доумы превращался в фарс. Его идеальная семья бунтовала. Его идеальная ловушка разваливалась. Улыбка сползла с его лица. Впервые за весь вечер на нем проступило простое, человеческое раздражение.       — Санеми! — рявкнул он. — Убери этот мусор!       Санеми, который уже собирался нанести Генье решающий удар, был вынужден развернуться, чтобы отразить атаку влезшего в их бой Иноске.       Это дало им несколько драгоценных секунд. Гию, зажимая рану на боку, отступил к Шинобу.       — Он использовал их, — прошипела она, ее взгляд был прикован к Танджиро. Ее мозг уже работал, анализируя состав яда, время действия, возможные антидоты. — Он знал, что Танджиро бросится его защищать. Знал, что я не смогу…       — Потом, — оборвал ее Гию. — Сначала — сервер.       Он кивнул на неприметную, обитую сталью дверь в дальнем конце зала. Их главная цель.       Они были в самом центре урагана. Генья был тяжело ранен. Иноске был неконтролируемым хаосом. Мицури подняла тревогу. Танджиро и Незуко были выведены из строя.       — Я отвлеку их, — прохрипел Гию, его лицо было бледным от потери крови. — Ты беги к серверной.       — Нет, — ее голос был твердым. Она посмотрела на него, и в этот момент она снова стала его генералом, а он — ее солдатом. — Ты — меч. Я — ключ. Генья, Иноске, Мицури — они выиграли нам время. Но дверь в серверную будет заперта. И я — единственная, кто сможет ее открыть.       Она достала из своего футляра не шприц, а небольшой, сложный инструмент, похожий на электронную отмычку.       — Держи их здесь. Дай мне тридцать секунд.       Она посмотрела ему в глаза, и он понял, что спорить бесполезно. Он кивнул.       — Тридцать секунд, — сказал он.       И развернулся, чтобы снова шагнуть в бой. Не для того, чтобы победить. А для того, чтобы купить ей эти полминуты. Даже если они будут стоить ему жизни.       Тридцать секунд. Вечность, сжатая в тридцать ударов сердца. В тот момент, когда Шинобу сорвалась с места, пентхаус превратился в адский калейдоскоп. Время замедлилось, растянулось, и каждый его осколок был наполнен болью, яростью и отчаянием.                    Секунда первая. Шинобу бежит. Мир для нее сузился до одной точки — стальной двери в конце зала. Грохот битвы, вой сирены, крики — все это стало фоновым шумом, саундтреком к ее спринту. В ее голове была лишь одна мысль, один приказ, который она отдала сама себе: «Не оборачивайся. Не смотри на него. Просто беги». Секунда пятая. Гию становится щитом. Он видит, как Санеми, отшвырнув в сторону Иноске, разворачивается, чтобы перехватить Шинобу. Гию не успевает добраться до него. Вместо этого он хватает с постамента тяжелую, уродливую бронзовую скульптуру и, издав крик, который был скорее рыком, швыряет ее не в Санеми, а на его пути. Скульптура с грохотом врезается в пол, создавая на мгновение преграду, заставляя Санеми изменить траекторию. Драгоценная доля секунды куплена.       Секунда десятая. Гютаро смеется. Он видит рану Гию, его отчаянный бросок. Он наслаждается этим.       — Ты истекаешь кровью, детектив! — шипит он, его серпы снова начинают свой смертельный танец. — Твоя верность так трогательна! Я вырежу твое сердце и подарю ей на память!       Гию отступает, парируя удары всем, что попадается под руку — обломком стола, подносом. Он не дерется. Он выживает. Он тянет время, считая про себя удары собственного сердца.       Одиннадцать… двенадцать…       Секунда пятнадцатая. Генья поднимается на колени. Его лицо — кровавая маска. Он видит, как его брат, его кумир, его монстр, обходит преграду и снова устремляется за Шинобу.       — НЕТ! — ревет Генья и, собрав последние силы, бросается ему наперерез. Он не пытается драться. Он просто врезается в Санеми, обхватывая его руками и ногами, превращая свое тело в живые кандалы.       — Я… не… пущу… тебя! Реакция Санеми была мгновенной и лишенной всяких эмоций. Он нанес короткий, точный удар локтем в висок брата. Генья обмяк. Но даже теряя сознание, он не разжал хватку. Он висел на Санеми мертвым грузом, якорем отчаяния.       Секунда двадцатая. Мицури в своей стеклянной тюрьме кричит. Она видит все. Она видит, как падает Генья, как истекает кровью Гию, как Шинобу, спотыкаясь, приближается к своей цели. Ее крик — это голос всех пленников, всех жертв, голос боли и бессильной ярости. Он режет слух, сбивает с толку, вносит еще больше хаоса в эту симфонию разрушения. Секунда двадцать пятая. Доума перестает быть зрителем. Его идеальный мир рушится. Его игрушки вышли из-под контроля. Раздражение на его лице сменяется ледяной, чистой злобой. Он срывает со стены декоративную катану.       — Бесполезные куклы, — шипит он. — Все приходится делать самому.       Он не бежит. Он идет. Быстрым, пружинистым шагом хищника, который наконец решил сам нанести удар. Его цель — Шинобу. Она почти у двери.       Секунда двадцать девятая. Шинобу добегает. Ее руки дрожат, когда она прижимает свою электронную отмычку к панели замка. На маленьком экране замелькали символы. Она слышит за спиной шаги Доумы. Она знает, что не успеет. Гию слишком далеко, он связан боем с Гютаро. Генья без сознания. Это конец. Секунда тридцатая. Раздается громкий щелчок. И шипение. Дверь серверной, тяжелая, как могильная плита, отъезжает в сторону.       Шинобу, не раздумывая, бросается внутрь. Доума вскидывает катану, но уже поздно. Дверь начинает закрываться. В этот последний момент, прежде чем сталь окончательно отрезала ее от мира, их взгляды встретились через весь зал. Взгляд Гию и взгляд Шинобу. Он видел, как она скрылась в безопасности, и на его окровавленных губах промелькнула тень улыбки. Он свою часть сделки выполнил. Она видела, как он, пошатнувшись, готовится принять удар Гютаро, а Санеми, стряхнув с себя бесчувственное тело брата, разворачивается к нему. Она видела, что оставляет его на верную смерть. Дверь с глухим ударом закрылась. Тридцать секунд вечности закончились. И для тех, кто остался снаружи, началась расплата.       Дверь за спиной Шинобу захлопнулась, отрезав ее от мира криков и стали. Она оказалась в абсолютной, звенящей тишине. Серверная была не комнатой. Она была храмом. Огромный, круглый зал, стены которого от пола до потолка были покрыты мерцающими синими огнями серверных стоек. В центре, на постаменте, подсвеченный снизу, стоял он — центральный процессор. Не просто машина. А монолит из черного, отполированного до зеркального блеска обсидиана, по которому бежали тонкие, как вены, световые дорожки. Это было сердце Доумы. Холодное, идеальное, нечеловеческое.       — Красиво, правда? — раздался голос из скрытых динамиков. Голос Доумы. Спокойный, насмешливый. — Это мой разум. Мой Эдем. Порядок, созданный из хаоса человеческих душ. Ты опоздала, Шинобу. Ты не сможешь его уничтожить. Ты можешь лишь наблюдать. На огромном панорамном экране, который до этого был частью стены, появилось изображение. Трансляция из зала. Она видела все, как бог, смотрящий на кровавую бойню с небес.       Она видела, как Гию, истекающий кровью, отступает под яростным натиском Гютаро. Видела, как Санеми стряхивает с себя бесчувственное тело брата, как мусор, и разворачивается, чтобы присоединиться к охоте на Гию. Двое на одного. У него не было ни единого шанса. Ее сердце сжалось в ледяной кулак. Он дал ей эти секунды ценой своей жизни. Она не могла позволить, чтобы его жертва была напрасной. Она бросилась к ближайшему терминалу. Ее отмычка-дешифратор была бесполезна против этой системы. Она была заперта в мозге врага, вынужденная смотреть, как он пожирает единственного человека, который стал ей дорог.       И в этот момент на экране терминала перед ней появилась одна-единственная строка зеленого кода. А затем — сообщение.       [Призраки не умирают. Они просто меняют оболочку. Готова к последнему взлому, Кочо?]       — Муичиро! — выдохнула она.       [Я оставил бэкдор в их системе, когда они проверяли энергетику приюта. Старый трюк. У нас мало времени. Доума не просто транслирует. Он скачивает себя. Всю свою сеть. Он готовится сбежать в цифровое пространство, оставив здесь лишь пустые тела.]       — Что я должна делать? — ее пальцы уже летели над клавиатурой.       [Уничтожить носитель. Физически. Но он защищен. Единственный способ — запустить протокол экстренной очистки. Это вызовет каскадный перегрев и расплавит ядро. Но есть проблема. Чтобы обойти его блокировку, мне нужно будет направить всю вычислительную мощность сети на самого себя. Прожечь его защиту моим собственным сигналом. Проще говоря, я стану тараном. И когда стена рухнет, таран разобьется вместе с ней.]       Шинобу замерла. Она поняла, что он говорит. Он собирался совершить цифровое самоубийство.       [Не думай, Кочо. Действуй. У тебя есть три минуты, чтобы добраться до системы охлаждения и вручную запустить протокол. Терминал на противоположной стороне зала. Я начну взлом сейчас. Скажи… скажи Генье, что его брат был неправ.]       Сообщение оборвалось. На всех экранах в зале, включая тот, что транслировал бой, замелькали строки кода. Муичиро начал свою последнюю атаку.       Шинобу бросилась через зал. Она бежала, и на экране краем глаза видела, как Гию, поскользнувшись в собственной крови, падает на одно колено. Как Санеми и Гютаро заносят над ним оружие для последнего, смертельного удара. Она добежала до терминала охлаждения. Сорвала защитную панель. Под ней — клубок проводов и один-единственный, большой красный рубильник. На главном экране трансляция прервалась, сменившись лицом Муичиро. Спокойным, отрешенным, смотрящим куда-то вдаль.       — Прощайте, призраки, — сказал он.       И экран погас. Шинобу, не колеблясь ни секунды, со всей силы опустила рубильник вниз. По залу пронесся низкий, вибрирующий гул. Синие огни на серверах сменились на тревожно-красные. Обсидиановый монолит в центре начал светиться изнутри, по нему пошли трещины, из которых вырывался ослепительный белый свет. Она сделала это. Она запустила реквием по цифровому богу. А за дверью, в зале, где на секунду воцарилась тишина из-за сбоя всех систем, Гию поднял голову и увидел, как лица его врагов исказились от ярости и непонимания. Его тридцать секунд истекли. Но теперь начались ее.