Ноль

«Я бежал не к жизни. Я бежал к тому, чтобы моя смерть была не самой последней.»

— Рэй Брэдбери, «451° по Фаренгейту»

Бег. Что это вообще такое? По-научному, бег — один из естественных способов передвижения человека в пространстве. Главное отличие бега от ходьбы — наличие фазы полёта в процессе выполнения беговых шагов. Во многих книгах, а точнее в произведениях, была такая фраза как: «Бежал так быстро, будто научился летать». На школьных уроках литературы нам рассказывали, что это гипербола. Обыкновенное преувеличение, дабы показать, насколько быстро бежит тот или иной герой. Но сейчас я понимал эту фразу буквально... Я летел, спотыкаясь и едва касаясь ногами мокрого асфальта, держа практически на руках Ульяну, которая всё время смотрела назад. Впереди бежали Алиса и Славя. Нам негде спрятаться. На глаза, замыленные от усталости, попадались только редкие кусты и деревья, а в основном — абсолютно ровная поверхность. Наша обувь рассекала воздух, я перестал дышать, стараясь вслушаться и различить наравне со стуком дождя, заполнившего всё пространство, и нашего бега звук металлических ног, что с грохотом стремились к нам. Возможности повернуться не было, а отсутствие какой-либо информации о том, что происходило сзади, сводило с ума. Время тянулось, словно резина, и одновременно пролетало со скоростью звука. Наконец мы немного сбавили темп, в глазах уже троилось, уши сворачивались в трубочку, и я, вопреки адекватной части своего мозга, повернул голову назад. Я увидел лишь черноту, в которой еле заметно был виден силуэт, силуэт маньяка, что бежал на нас со скоростью локомотива. Он молчал и, мало того, закрыл глаза, будто пытаясь слиться с окружением. До южных ворот оставалось всего ничего, но это не делало ситуацию легче. Тело Ульяны стало безжизненным грузом на моих руках, её голова беспомощно билась о моё плечо в такт нашим спотыкающимся шагам. Тащить её становилось всё тяжелее, будто ко мне на спину взгромоздили ту самую железную тварь. Алиса бежала трусцой, но даже это отнимало последние частички дыхания. С каждым её шагом казалось, что она вот-вот сломается, упадёт наземь и начнёт жадно глотать воздух, как я около ворот. Но времени даже на самую маленькую заминку Бон нам не давал. Махина разгонялась так, будто была сделана из ваты, а не металла. При таких габаритах оторваться от неё должно было быть делом пустяковым, но по всей видимости в этом «чудесном» месте не работают не только законы справедливости, но и законы физики. Начинала нашу цепочку Славя, бежавшая быстрее всех. Оно и не удивительно — Славя каждый день бегала по утрам, и это был единственный раз, когда я жалел, что не делал точно так же. У нас было немного преимущества, так как мы очень хорошо начали, но у Бона было такое преимущество, которое по сравнению с нашим — это небо и земля. Он не уставал. Вообще. Да, у него были ограничения по скорости, и бежал он априори медленнее, чем мы. Только в отличие от Бона мы люди, а соответственно могли уставать, что давало ему прекрасную возможность брать нас не только силой, но и измором. Расстояние между нами стремительно уменьшалось, его глаза снова были открыты, и на этот раз он уж не моргал, словно хотел прожечь своими огнями нас насквозь. Я уже перестал чувствовать боль в левом боку. Печень, ну или что там находится, давно мне отказала, было ощущение, что у меня внутри находились маленькие существа, которые ритмично выжигали мои органы. Секунда — и боль в сердце раскалывает тело надвое. Вторая — и лёгкие начинают бить в рёбра, пытаясь выбраться. До ворот осталось бежать всего ничего, но мы были настолько вымотаны, что каждый шаг мог стать последним. Стальной кролик был совсем рядом, как вдруг резко, будто машина, заметившая на дороге лося, остановился и рывком прыгнул через забор на территорию лагеря. Здесь надо сказать, что ограждение по мере удаления от ворот до некоторой точки становилось ниже, а после неё снова повышалось — и так до южных ворот, где они были такими же высокими, как и главные. Я смотрел на него в тот момент, его улыбчивая маска доброжелательности не дрогнула, глаза всё так же оставались открытыми. Я опешил от действия Бона, из-за чего немного сбавил темп, и тело Ульяны, которое я нёс практически на руках, с хрустом врезалось мне в спину. Меня перекосило от хлынувшего потока боли, и я рефлекторно вытянул ногу вперёд, стараясь снова набрать темп, а зубами сильно укусил нижнюю губу в жалких попытках снизить муки спины, которая молила о помощи и начинала неметь. А затем я ощутил тупую и ноющую боль в ноге, которую до этого вытянул. Я опустил взгляд вниз, но в темноте, несмотря на то, что мы к ней уже давно привыкли, ничего нельзя было разглядеть. Но и без этого было понятно, ведь эту пульсирующую по икре волну нельзя было спутать ни с чем. Ногу свела жуткая судорога, я не успел крикнуть, единственное, что из меня вырвалось, — небольшое хрипение. На него обернулась Алиса, которая тоже сбавила темп, и я лишь надеялся, что её реакции будет достаточно. Я понял, что вот-вот упаду, и тогда, собрав остатки сил и выпрямив руки, что помогло чуть-чуть убрать боль в ногах, я крепко сжал Ульяну. Её тело грело мои пальцы, я чувствовал биение её маленького сердечка, что с каждой секундой казалось, ослабевало, а затем швырнул её в сторону Алисы. Та раскрыла глаза в ужасе, но не подвела и поймала вскрикнувшую девочку на руки. После чего я наконец попятился вперёд и кубарем полетел по мокрому асфальту. Во рту смешались слюна, кровь от прикушенной губы и грязь дороги. Тошнота подступила ко рту и была готова выйти, я был будто на карусели. Всё смешалось: деревья, которые то появлялись, то исчезали, кусты, что будто закручивали меня ещё сильнее, чёрная, как смола, каменистая дорога, которая сдирала кожу с локтей и колен, оставляя на них кровавые раны наряду с фиолетовыми, словно красивое небо, синяками и гематомами. Он развязывал бинт, что я недавно наложил, и открывал всё новые и новые очаги боли. Я чувствовал, как все старые раны, будто накопившие всю свою энергию, выпустили её именно сейчас. Я видел девочек, видел Славю, что в оглушительном крике буквально подлетела ко мне, пытаясь остановить. Дышать становилось тяжелее, из-за бега я дышал так, как будто делал это первый раз в жизни, — прерывисто, мало, боясь, что отберут. Я видел Алису, что положила плачущую и бесконечно то ли извиняющуюся, то ли просто повторяющую какие-то слова Ульяну, и тоже подбежала ко мне, когда я уже полностью остановился, сникнув на асфальтированной дороге лицом вниз. Произошёл небольшой скачок во времени, и открыл глаза я уже сидящим на траве и прижатым к холодной металлической ограде, за которой было тихо, очень сильно и подозрительно тихо. Сердце продолжало отбивать ламбаду и стучало будто не оно, а всё тело. Глаза фокусировались лишь на секунду, а затем сразу же закрывались, из-за чего они начали сильно слезиться. Но протереть я их не мог — руки стали весить тонну, они словно стали ватными и перестали принадлежать моему телу. Боль чувствовалась только в затылке, она перебивала все остальные травмы. Кровь тонкими, настолько будто это не кровь, а маленький дождик, струйками текла по лицу, создавая небольшую корку, которая, как маска, обволакивала мою разбитую морду и постепенно нагревала её. Очаг боли распространялся по телу, как цунами, накатывая волнами, понемногу увеличивая боль и делая перерывы всё короче. Остальные травмы я разглядеть не мог, но примерно ощущал стекавшую алую жидкость на локтях и коленях, спине и в некоторых других местах, где раны были совсем небольшими. Надо мной нависли три фигуры. Одна из них, что повыше, взяла меня под руку и поставила на землю. По характерному запаху дешёвых сигарет, не свойственного ни Славе, ни Ульяне, я понял, что это Алиса. За ней другая тёмная фигура, уже чуть ниже, взяла меня под левую руку, и они вместе потащили меня, предположительно, к нашей конечной цели — южным воротам. А последняя фигура, самая маленькая — Ульяна, голос которой я теперь мог распознать, от ушей словно откатила глухота, я будто вылез из воды. Она повторяла, как мантру, слово «Прости». На её тёмном, но, что удивительно и странно, светлом лице проступали блестящие капельки, явно не пота, а горьких, полных отчаяния, надежды и сожаления слез. Что было ещё страннее — несмотря на то, что различить девочек я мог только по силуэтам, ну и разве что запаху из-за расфокусировки зрения, я заметил кое-что необычное. Тень Ульяны была будто и не тенью вовсе — светлой, как фонарик, излучающей некое тепло, и на ней было видно любую мелочь, будь то кровь или слёзы. Алиса же была немного темнее, крови на ней не было видно, лишь небольшая влага, застывшая у глаз. Самой тёмной оказалась Славя, на которой не было видно ничего, а узнать её можно было только по двум огромным косам, развевающимся, словно флаг. Меня тащили, казалось, вечность. Тягучая слюна скатывалась вниз, я жмурил глаза, будто щурясь от несуществующего солнца. Дыхание постепенно, медленными шажками приходило в норму. Сердце больше не пыталось сбежать из грудной клетки, лёгкие не били по рёбрам, как бейсбольная бита, а левый бок перестал колоть. Лишь в голове стоял белый шум, затуманенный ударом мозг с каждой секундой становился всё тяжелее, а голову постоянно приходилось запрокидывать назад. Наконец спина почувствовала соприкосновение с чем-то, напоминающим металлическую ограду, и я позволил телу перестать напрягаться. Рядом со мной было слышно тяжёлое дыхание и небольшие обрывки фраз, долетавшие до ушей с опозданием. Я не мог распознать их все, только некоторые: — Ты в порядке? — Ульяна, пожалуйста, не лезь под руку, не могу найти перекись, Славя! Помоги! — Да-да... Сейчас! Затем снова пропасть, и на какое-то время стало очень тихо, лишь шуршание нашей сумки прерывало тишину. Кто-то взял меня за руку — ладонь холодная, не Ульяна, и не шершавая, не Славя. Что-то со стуком упало на траву, и я почувствовал, как на мою руку льётся какая-то жидкость. Прежде чем я успел осознать, что это, в глазах появился яркий свет. Боль была ослепительной, выжигающей израненную руку. Она шипела, я тут же вспоминал, как в детстве упал с велосипеда и прилепил на раненое колено подорожник, предварительно на него поплевав. А по возвращению домой получил пиздюлей и всю мою ногу залили этой гадкой жидкостью. Только сейчас жжение дошло до предела, мою боль словно собрали в одной точке, от которой та прямой дорогой попадала в мозг. Болевые сигналы поступали один за другим, пока в одну секунду на вторую руку тоже что-то капнуло. А затем и на ноги. Каждый сантиметр тела покрывался этой жгучей пеной. Казалось, я только что вышел из ванны, предварительно не смыв с себя остатки шампуня, но вместо приятного чувства свежести эта пена будто разъедала кожу. Руку снова взяли и крепко сжали в кулак. Слух снова стал чутким, ещё лучше, чем до этого. Обрывки фраз стали долетать чаще: — Держись, пожалуйста, потерпи, ещё немного! — голос был совсем над ухом, теперь я мог различать говорящего. Это была Алиса, которая заматывала мне руку, скорее всего, бинтом. Глаза всё ещё были закрыты, я будто боялся их открыть и увидеть что-то страшное. Но затем один глаз непроизвольно открылся и стал видеть. Картинка была мыльной, но она становилась чётче. Я наконец-то смог разглядеть взволнованное лицо Алисы, которая сосредоточенно бинтовала мою руку. Рядом с ней на коленях сидела Славя и указывала, что и как делать. С другой стороны от них, будто чужая, сидела Ульяна, уткнувшись лицом в колени. Она без остановки плакала и периодически протягивала руку то ко мне, то к девочкам, но тут же одёргивала её обратно. Спустя несколько минут всё было туго забинтовано, и открылся второй глаз. Алиса склонилась надо мной, с неё ручьём стекал пот, смешанный с дождём и слезами, на кончиках пальцев, которые вибрировали от ужаса, были застывшие пятна крови. Она посмотрела на моё лицо и ахнула, после чего подозвала Славю. Они вместе снова закрыли мне глаза, и едкая перекись начала литься на голову, на место самой ужасной и страшной раны от падения. Я не успел ничего сказать, когда в ушах трелью ксилофона застучала раскалённая боль. Она струилась по всему черепу, проникая в каждую расщелину, ища слабые и болезненные места. В ушах будто были змеи, которые без остановки шипели, и я инстинктивно пытался вжать голову вниз. Но лёгкая рука прижала её обратно, и перекись продолжала струиться по лицу, смывая кровавую корку и дезинфицируя кожу. Болезненные ощущения отступали, давая пространство сильному дискомфорту, который всё равно был лучше, чем просто тупая и ноющая боль. Я снова открыл глаза. Зрение стало ещё четче, я мог разглядеть мелкие частички пота на лице Алисы, которая сосредоточенно укладывала медикаменты обратно в сумку, пропитанную грязью и ужасом. Я хотел что-нибудь сказать, показать, что живой, что всё в порядке, но изо рта вырвалось лишь короткое, хриплое и сказанное на выдохе: — В-воды... — до этого момента у меня не было особого желания пить, но после сказанного во рту будто открылся портал в ад. Стало очень душно, горло начало чесаться изнутри, там словно скреблись кошки, глотать становилось больно, было чувство, будто поел песка, а сами губы сильно потрескались, и я даже не мог выделить слюну, чтобы их увлажнить. Тёплое грязное горлышко бутылки коснулось моего рта. Я жадно глотал воду, стараясь не обращать внимания на её ужасный вкус, такой, будто я пил чью-то рвоту. Но спустя несколько секунд осёкся, поняв, что девочкам тоже нужно оставить, и, отрицательно покачав головой, я перестал пить. Алиса убрала бутылку обратно, предварительно предложив её Ульяне, и та, отпив один глоток, тут же сморщилась и выплюнула воду на траву. — Какая гадость! — Ульяна сказала это немного громче, чем хотела. На её заявление Алиса лишь покачала головой и, предложив бутыль Славе, на что получила тихое «Не стоит», убрала её в сумку. Я поднял перед собой руку, подзывая к себе Алису. Та быстро оказалась рядом со мной и, взявшись за мою окровавленную ладонь, потянула вверх. Ей на помощь пришла Славя, и уже вдвоём они смогли поставить мою тушу на ноги. Я поблагодарил их кивком и попросил отойти, после чего попытался сделать шаг. Я ощущал сильное жжение в ногах, будто об них тёрли раскалённым металлом, и чувствовал давление, словно ноги зажимали в тиски. Я сделал ещё шаг. Потом другой. Каждый раз, когда стопа касалась земли, в мозг вонзалась игла острой, но короткой боли, сменяясь тупым давлением. Это было похоже на ходьбу по битому стеклу, которое кто-то заботливо покрыл мягким ковром. Сверху всё равно было больно, но уже терпимо. Руки больше не дрожали, и шум в голове стих. — Держись, — тихо сказала Алиса, её рука всё ещё лежала на моей спине, готовая поймать. Она стояла рядом со мной, её лицо бледнело с каждым шагом, и на нём застыла маска полного беспокойства и беспомощности. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сосредоточился на простейшей задаче: поднять ногу, вынести вперёд, поставить. Я был похож на робота, заново обучающегося ходьбе. Мир вокруг постепенно терял свою ватную расплывчатость. Я наконец-то смог окинуть взглядом не только девочек, но и то место, куда мы попали. Мы стояли в небольшой ложбине, скрытой от чужих глаз разлапистыми елями. Ржавая калитка южного входа была в нескольких метрах от нас. Ветер качал её из стороны в сторону, а сама калитка не издавала ни звука, никакого скрипа, словно боялась лишний раз издать хотя бы подобие шума. Воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй, был густым и спокойным. Тяжёлый туман оседал в самом низу, а завывания ветра были похожи на предсмертные оды, воспеваемые то ли нам, то ли Бону. Всё было слишком спокойным, чересчур. Если при выходе из душной, давящей бани в свежий, звучащий лес хотелось дышать, остаться там подольше, насладиться тем спокойствием и умиротворённостью, стрекотанием кузнечиков и уханьем сов, то сейчас стало даже хуже. Лес будто был картонным, ненастоящим. На вид обыкновенный, статный и грозный с кронами деревьев, гнущимися от нескончаемого потока ветра, но, казалось, фальшивый. Будто дешёвый фильм, весь бюджет которого ушёл в визуал, а звукорежиссёра либо не позвали вообще, либо забыли ему заплатить. Было ясно лишь одно — эта тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. — Где... он? — мои первые за долгое время нечленораздельные слова прозвучали хрипло, но ясно. — Он что, забыл про нас? Или опять чего-то ждёт... — Бона было не понять. Он был то слишком умным и оттого предсказуемым. Ты наверняка знал, что он сделает так или эдак, но не верил. Не верил в то, что простой на первый взгляд робот может быть умнее человека. Как там было: «Я тебя породил, я тебя и уничтожу!» Нам бы не помешал создатель этого чудовища, чтобы он подтвердил цитату Гоголя, но, видимо, не суждено... А в другие моменты Бон оказывался то ли глупым, то ли просто каким-то наоборот предсказуемым. Он постоянно медлил и выглядел устрашающим и в то же время непонятным, потому как он всё время играл с нами, пугал и стращал. Славя, стоявшая на «страже» на небольшом пригорке, обернулась. Её лицо было одной большой, напряжённой маской. — Нигде. Я не вижу его. И не слышу. От этих слов по спине пробежал холодок. Это было хуже, чем видеть его в ста метрах. Невидимая угроза всегда страшнее очевидной. — Стих. Вот же су... (глаза метнулись на Ульяну, и голова старалась подобрать замену) тварь... — Я перевёл взгляд на Алису. Настоящую, а не ту размытую фигуру из кошмара. Её рыжие волосы слиплись и покрылись грязью, на щеке красовался свежий кровоподтёк, а в глазах стояла такая смесь усталости, страха и решимости, что сердце сжалось. Она держалась из последних сил, старалась не выражать эмоций и все силы тратить на защиту. И в этот момент что-то щёлкнуло в моей голове. Туман окончательно рассеялся, унося с собой остатки дурмана боли и шока. Передо мной стояли не абстрактные «девочки», а живые, израненные люди, мои товарищи по несчастью. Алиса. Славя. Ульяна. Многие имена я хотел назвать, но не мог. Обида снова кольнула сердце. Шурик и Лена... Виола и Ольга Дмитриевна... Мику... Электроник. Женя... Всех их больше нет. Я не особо верил в бога или типа того, но именно сейчас я желал, чтобы они, кроме одного, отправились в рай и там примирились и «жили» долго и счастливо... Где-то здесь, и я чуял, что совсем рядом, был Бон. Я выпрямил спину, игнорируя протест мышц. Голова была теперь ясной, от бега в лёгких не осталось и следа, а мысли начали собираться в одну ясную полку. Я даже был рад, что упал во время бега. Глядя на дрожащих от холода девочек, которые спасались от него кто как мог. Ульяна часто дышала, из её рта выходили клубы пара, она двигала всем телом и постоянно дышала в кулаки. Тем же занимались и Славя, за исключением того, что ей, в отличие от Ульяны, было немного теплее из-за того, что она закалялась. К тому же Славя встала прямо рядом с Ульяной и как бы закрывала её. Хуже всего было бедной Алисе. Её губы посинели, пальцы стали цвета варёного рака и не разгибались. Волосы были твёрдыми и покрылись тонкой коркой. Глаза бегали в поисках источника согревания, но ничего не находили. — Ладно, — сказал я, и мой голос приобрёл давно забытую твёрдость. — Сидеть здесь бессмысленно, мы на видном месте, он нас как пить дать найдёт. Нам нужно в клуб. Сейчас. — Клуб? Зачем? Ты же сам говорил, что... — Алиса недоумённо смотрела на меня, её взъерошенные волосы встали дыбом, как у напуганного ежа. Она не успела договорить. — Нам нужно сквозное здание, я знаю. Только для нас оно теперь... бесполезно. Я замолчал, ожидая града вопросов, но моя речь, обрубив все возражения на корню, повисла в разреженном воздухе, словно тонкая алюминиевая проволока. Алиса опустила глаза в траву, разглядывая каждую соринку. Славя, устроившись на большом камне у ворот, уставилась в пожирающую их даль. А Ульяна... сидела на корточках и веточкой мешала влажную землю, будто угли в выдуманном костре, не поднимая мокрых от слёз глаз. Никто ничего не спрашивал. Все приняли моё решение. Как решение лидера? Твёрдое, сухое, неоспоримое. А хотел ли я, чтобы оно было таковым? Желал ли я вознести себя в лидеры? Нет. В том мире я был ненамного старше их, а в этом — и вовсе ровесник. Там, где-то далеко, где не было ни Бона, ни девочек, ни этого проклятого «оздоровительного» лагеря, в том месте, где, как мне казалось, я не был счастлив... сейчас я отдал бы всё, чтобы хоть на миг вернуться. Всё это безумие было настолько реалистичным, что мне уже казалось — никакого «до» и не было. А будет ли «после»? Я хочу домой... Домой! Хочу к маме. Я не видел её всего неделю, но казалось — вечность. Я попытался представить её доброе, ласковое лицо, её голос, но не смог. Картинка оставалась размытой и нечёткой. Капля упала на грязный ботинок, оставив тёмное пятно. Кап. Кап. Кап. Капли мелодично стучали, напоминая какую-то старую, забытую песню. Я плакал, как девочка, которой не подарили куклу. Мне вспомнилась Женя... Я рыдал над её телом, но те слёзы были пропитаны виной и сожалением. Сейчас же меня заполонила обида. Обида и жалость. К себе. К тому, что, возможно, я больше никогда не увижу знакомые лица. Возможно, если мы выберемся, мне будет не суждено найти Алису — чтобы издевка вселенной была стопроцентной. Новая волна заслезила меня. Я был обижен на эту вселенную. На то, что из всех Семёнов именно я оказался самым невезучим. Какую мораль я из этого вынесу? «Не жалуйся на жизнь, ведь могло быть и хуже»? Иронично, вселенная. Очень иронично. Тишину разорвали тихие, неуверенные шаги. Я не поднял голову, продолжая смотреть на тёмные пятна на ботинке, но узнал её походку. Алиса. Она шла неуверенно, то останавливалась, то ускоряла шаг. В глазах уже двоилось от сильной фокусировки на обуви, но я продолжал прожигать в ней дыру. Алиса подошла почти вплотную и взглянула на меня. Слёзы несправедливости продолжали течь, собираясь в большие капли и делая привкус во рту солёным. — Семён, ты... — я отсек её вопрос, резко выпалив: — В норме. — голос получился плаксивым и слабым, я почувствовал себя загнанной в угол овцой. Алиса взяла меня за плечо и попыталась развернуть к себе, но я лишь буркнул что-то невнятное. Тогда она, не говоря ни слова, просто обняла меня. Её объятие было не таким, как на крыльце бани, не порывистым, не исступлённым. Оно было тихим, тяжёлым и отрывистым. Её голова уткнулась мне в плечо, а холодные пальцы впились в спину, цепко, будто она боялась, что я рассыплюсь. Или рассыпется она сама. В этом молчаливом жесте не было ни страсти, ни утешения. Была лишь одинаковая, тотальная усталость. Мы стояли, как два измождённых зверя, нашедших друг в друге последнюю точку опоры в рушащемся мире. Я обнимал аккуратно, помня о её ране, боясь сделать больно. Алиса же сжимала всё тело крепко-накрепко, не замечая, что моё лицо перекосилось от резкой, ударяющей в живот боли. И в этот момент Славя резко встала с камня. — Здесь. — её голос был лезвием, разрезающим ночь. Мы разом оторвались друг от друга. Взгляд Алисы снова стал собранным и острым. Я последовал за направлением взгляда Слави. Он был далеко, на краю леса, у одиноко стоящей осины. Она казалось символизировала Бона — страшного и отчуждённого. По сравнению с красивыми, хоть и мрачными, словно вышедшими из сказки елями, старая, иссохшаяся осина, которую не качал даже ветер, олицетворяла маньяка. Для нас он выглядел сейчас всего лишь тёмным силуэтом с двумя торчащими заячьими ушами. Его голова постоянно поворачивалась. Он искал. Искал нас. Горящие во тьме глаза вспыхнули, и, видимо, до этого он ориентировался то ли на нюх, то ли на ощупь, но теперь Бон начал осматриваться. Выискивать глазами, пожирая едкую темноту. Но он не шёл... Не бежал и, казалось, боялся шелохнуться. Словно лев, который боится спугнуть антилопу. Бон своими глазами-фонарями глядел то вбок, то назад, но будто нарочно, дабы окончательно нас сломать, не смотрел вперёд, оттягивая время для нападения. Алиса, до этого стоящая от меня метров в трех, резко бросилась ко мне и вжалась в мою руку. Я удивился, но сжал её мокрую грязную ладонь и принялся ждать объяснений. Алиса лишь наклонила голову и начала шептать мне на ухо: — Шурик... Он не первый раз пропадает... точнее пропадал в лагере. — Алиса сглотнула и еще сильнее вцепилась ногтями мне в плечо, давя так сильно, что на коже появились мелкие трещины. — В прошлый раз Ульяна ему байки рассказывала про то, что в лесу есть тайная могилка... А он дурак поверил и ночью пошёл на эту могилу. Мы весь лагерь на уши подняли и ходили его искать. Нашли только к следующей ночи у могилы, которую мы сами и сделали, чтобы почтить память коту, которого на дороге сбили. А Ольга Дмитриевна здесь ходила. С фонарём. Его глаза... Они так похожи на эти лампы. А Ольги теперь нет... — Алиса зашла назад и замолчала. Я лишь мог только молча держать её за руку. И тут мой взгляд упал на Ульяну. Она сидела в той же позе, но веточка выпала из её пальцев. Она не смотрела на Бона. Она смотрела сквозь него. Её глаза были широко открыты, но взгляд был пустым и остекленевшим. Она не дышала. Вернее, дышала так редко и поверхностно, что казалось, жизнь вот-вот покинет её тело. Но это был не ступор страха. Это было что-то иное. Ульяна будто перестала даже не бояться, а просто перестала быть. Она чувствовала радость до всего этого ужаса, она показывала свою эмпатию и грусть, детскую наивность и обиды. Показывала! А теперь, начиная, наверное, с её падения с ворот, она стала будто замкнутой. Всё повторяла про себя обрывки фраз и продолжала ковырять землю, не обращая внимания на нависшую опасность. — Ульяна? — тихо позвала Алиса, сделав шаг к «сестре». Ульяна не отреагировала. Её пальцы медленно сжались в кулаки, впиваясь в землю. По её бледным, почти прозрачным щекам текли слёзы, но на её лице не было ни ужаса, ни паники. Только... пустота. Та самая пустота, что бывает у людей, которые увидели нечто, не поддающееся осмыслению. У наркоманов после длительной ломки, у алкоголиков и курильщиков. Лицо выражало страшное спокойствие и умиротворенность, словно она робот, а не живой человек. И тут до меня дошло. Она не просто испугалась. Она в панике. Или в шоке, но таком, что девочка уже не кричит, а просто смотрит вдаль. И малейшее неправильное движение — и она «взорвётся». — Алиса, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной интонацией, что она замерла на полпути. — Не трогай её. Сделаешь хуже. У неё паника. — Я указал на трясущиеся руки Ульяны, и Алиса отошла ко мне. — Надо молиться, чтобы она очнулась до того, как эта хрень к нам придёт. Иначе придётся менять план, хотя... — у нас и не было никакого плана. Мы стояли втроём, наблюдая за двумя разными кошмарами: один был там, вдали, методичный и неумолимый. Он наступал к нам и пугал ожиданием. Вот сейчас он нас заметит! Нет? Тогда сейчас! И так каждую секунду. Другой — здесь, в двух шагах, тихий и куда более пугающий своей безмолвностью. Я видел, как Славя, напряжённая, её вены были видны, словно она только что вышла из зала, шептала про себя «Отче наш». Но я знал, что нам это не поможет. Здесь вообще нет бога. Ульяна продолжала находиться в трансе и не реагировать ни на что, а Алиса рвалась к ней, хотела обнять, успокоить. Мне было больно смотреть на её, да и свою безысходность и бесполезность. Шуршание, исходившее от Бона, которое мы слышали даже за сотни метров, а также звуки его шагов стихли. Я повернул голову, ожидая и в то же время боясь того, что я увижу в темноте. Во тьме, в самой сердцевине, огромное тело Бона стояло, не шелохнувшись. Лицо его подсвечивали глаза, теперь можно было увидеть в них, прямо посередине, две маленьких, как соринка, чёрных точки. Точки эти смотрели в нашу сторону, не моргая, не двигаясь. Улыбка озарила лицо Бона, он показал звериный оскал. На его клыках виднелась застывшая кровь, а его рот двигался, словно он что-то шептал. Одна нога у него была вывернута, дёргалась и выглядела повреждённой. Мне стало душно, хотелось отвести взгляд, посмотреть на что-то другое. Глаза снова зацепились за калитку, которую я, казалось, уже знал наизусть, мог описать каждую вмятину, мелкую царапинку. Я бегал по ней, изучал в попытках найти что-то новое, и нашёл... Огромных размеров вмятину вместе со следами от то ли когтей, то ли ещё чего-то, будто о калитку чесалось что-то металлическое. Зрачки расширились и округлились, в голове стояло два вопроса: откуда это здесь и почему я не заметил этого раньше? Я смотрел на эту калитку уже несколько раз и только сейчас смог разглядеть, хоть и в самом углу, но всё же большую царапину. А затем я обратил внимание на забор и обомлел. На нём, словно кто-то сделал это незаметно, пока я не смотрел, красовалась ещё одна вмятина. И снова те же вопросы и мысли. Голова снова пошла кругом, заболело над темечком, и я отвел взгляд обратно на Бона, на его ногу. Она всё больше казалась ненормальной, неестественной. Что-то подсказывало, чутьё, наверно, что царапины и нога как-то связаны, но я не мог понять как. Сами царапины словно источали такой же невербальный запах насилия и злости, какой исходил и от Бона. (Некоторое время назад) Тишину ночи разрезал звук мотора старой «Газели». Окно было открыто, я смотрел на сменяющийся пейзаж, лёгкий ветер обдувал лицо, и раздавался шум трели кузнечиков. Скоро нам предстоит донести эту махину в старый лагерь. Хрена с два они смогут выдворить меня отсюда, оставив без гроша в кармане. По контракту я обязан отработать ещё, и при этом мне не заплатят! Это просто возмутительно! Но ничего, они ещё не знают, сколько я получу за этого робота денег, а использование лагеря в качестве склада будет моей маленькой местью. Машина резко затормозила, и я ударился головой о порванный подлокотник. — Слышь! Аккуратнее нельзя, чёрт старый! — прокричал я, потирая ушибленный лоб. Спереди послышалось шуршание и ворчание, а затем через шторку показалась голова Васьки. — Ну, извини. Скажи спасибо, что вообще приехал, а будешь выкобениваться — сам пойдёшь эту херобору тащить. — Изо рта у него шёл сильный запах табака, прокуренный голос заставил подняться и вылезти из машины. Сделав небольшую растяжку, я направился к двери, за которой находилось моё золото. Там уже стояли Васька и ещё двое моих старых знакомых. — Вот скажи мне, на кой хер нам с этим маяться. Это геморрой чистой воды! Нанял бы лучше грузчиков профессиональных. — один из знакомых, стоявший совсем близко к двери, Володя, с характерным для него недовольством принялся открывать засов. — А потому что грузчики дорогие. А я хочу выйти в большой плюс. — я подошёл к двери как раз в тот момент, когда она открылась. От Володи воняло махоркой и потом. Он был в старой телогрейке, которая казалась даже старше, чем он сам. Наконец, я смог увидеть сие чудо. Огромных размеров заяц, что принесёт мне столько денег! — Озвереть можно. Миха, ты откуда это выкопал вообще? — третий мужик, Слава, залез внутрь и с раскрытым ртом осматривал робота. — Немного на барахолке. Ну что, ребят, тряхнём? — мой энтузиазм поддержал лишь Вася, который тоже залез в «Газель» за роботом и принялся его поднимать. Мы ринулись ему помогать, и только вчетвером, сорвав спины, мы смогли сдвинуть его с места. — Ах ты, падла! Скажи, Серёга, на кой хрен я вообще на это подписался. Лучше бы дома остался. — Володя продолжил гнуть свою линию, держа робота за ноги. Его лицо перекосилось от перенапряжения, приобрело багровый оттенок. — Она тонну весит, не меньше! — Не вой. Я тебя от жены отмазал, помнишь? Так что теперь ты у меня в долгу, хрен моржовый. — Володя поник и замолчал. А тем временем дело продвигалось. Мы уже на половину вытащили робота из «Газели», когда Слава плюнул, отпустил его. — Ну нахрен! Я на перекур. — Он достал спички из растянутого кармана и две пачки махорки, одну из которых кинул мне. Поочередно закурили и спрыгнули на асфальт. Я сел на траву, а мои товарищи предпочли стоять. Мы закурили, запах табака начал распространяться вместе с дымом. Я расстегнул куртку. На улице, несмотря на ночь, было очень жарко и душно. Пять минут мы сидели в тишине, а затем, когда Володька докурил и сплюнул остатки табака на дорогу, снова принялись за работу. На этот раз всё шло гораздо бодрее. То ли нам так помог табак, то ли просто силы прибавились, но уже совсем скоро мы полностью выгрузили его из машины. — Ах ты, блять! Рука! — в один момент я резко дёрнул рукой, чтобы перехватиться, и прошёлся ладонью по шероховатой поверхности этого зайца. Ладонь начала пульсировать, стало больно, будто попал молотком по руке. Я отпустил его, из ладони хлынул поток крови. Я побежал в «Газель» за аптечкой и спустя минуту сидел с перебинтованной рукой на обочине. — Дальше без меня. Боевое ранение. — ребята кивнули и посмеялись. Работа продолжила кипеть без меня. Тележка, на которую мы погрузили робота, была создана явно не для такого веса. Она вся дёргалась и скрипела, казалось, её колёса вот-вот отпадут. Но она стойко держалась и продолжала везти мои деньги. Всё шло спокойно, пока в один момент я не услышал неприятный и невыносимый скрип металла. После него — короткий мат и руганье. — Что там у вас происходит! — сказал я, поднимаясь с травы. — Не лезет, Михалыч! — Васька заорал, будто я глухой. Я посмотрел, и действительно, проход меньше, чем заяц. — Как это не лезет?! Толкай тогда! Пролезла голова, пролезет и тело! Васька тяжело вздохнул, но возражать не стал. Рывок. Затем ещё скрип, от которого зубы сводило. Не тележка, а уже сама калитка скрипела, створки расходились противным стоном. И вот голова прошла. Мои глаза светились — точно пройдёт. Но тут звук — не скрежет, а будто рвут толстый линолеум. На тёмном металле остались свежие, серебристые царапины. — Блин, ободрал! — Васька аж отпрыгнул. Володя и Слава заглянули за него и тоже отпустили телегу. — Молчи! Тащи! Нам главное её протащить. А там... потом краской замажем. Никто и не заметит. — Ещё и на краску блять скидываться. Задрали. Если эта твоя херня не окупится, всё равно деньги будешь должен, понял! — Ребята снова взяли за тележку и начали проталкивать её. Снова раздались протяжные скрипы, металл робота разрезал ворота и забор. Просто краской это было уже не скрыть, но осознание того, что у нас получилось и что осталось только разобрать его, затмевало абсолютно всё. — Получилось! Наконец-то! — Васька, да и остальные ребята тоже, вышли на дорогу и начали хрустеть суставами. Я же похлопал их по плечу и пожал их потные шершавые руки. — Куда дальше, куратор? — Васька снова закурил. — В старый лагерь, там есть подвал, дотащим его до туда, а дальше я как-нибудь сам. Пошлите, давайте, а то до утра так провозимся. — И то верно, Васька, харе курить, пошли! — Слава вытащил сигарету у него изо рта и направился к тележке. (Наше время) Рассуждать на тему того, откуда здесь эта царапина, времени да и желания не было. Я снова посмотрел в сторону Бона. Он глядел прямо на меня, он улыбался, словно чеширский кот, потому что знал, что он в этой ещё не начавшейся битве — победитель. — Заметил. — сказал я всего одно слово. Алиса отошла к Ульяне, Славя начала мотать головой в поисках палки, а я... Я начал анализировать. Понимал, что искать оружие бесполезно, его не возьмёт. Нам только валить, но куда? Я окинул взглядом калитку, в которую мы совсем недавно вбежали. Она стала легонько покачиваться, будто старая качеля. Не вариант. Он перепрыгнет через забор, и тогда... Затем я взглянул назад, в лес. Туда, откуда мы сбежали. Сам лес больше не был уютным, тёплым. Не после того, что произошло с Женей. Не после того, что я знаю о её трупе, что до сих пор лежит там, растерзанный этим стервятником. Но как бы нас ни страшил лес, выбора у нас не было. Я снова направил взор на Ульяну. Все мои ожидания подтвердились, девочка не реагировала на явную угрозу, даже не смотрела в сторону Бона, всё также продолжая теребить траву и землю. Алиса тоже смотрела на Ульяну с пониманием и осознанием масштаба трагедии. Действовать надо было решительно. — Славя. Возьми Ульяну и беги через лес обратно в лагерь. Дорогу знаешь? — Славя обратила на меня своё внимание и кивнула, после чего направилась к Ульяне. — Встречаемся в клубе. — закончил я и принялся разглядывать темноту, когда услышал небольшой вопль. Резко развернувшись, я увидел Славю, которая отпрыгнула от Ульяны на несколько метров, держась за руку и скорчив лицо от боли. Я ошарашенно глядел на Алису, та тоже ничего не понимала, но одними губами сказала: — Ульяна её ударила. Не подпускает. — Всё намного хуже! Я кивнул Славе в качестве извинения и жестом попросил отойти. Затем обратился к Алисе: — Попробуй ты. Должно получиться. — Алиса осторожно направилась в сторону Ульяны. На её лице читалась жалость и обида. Ульяна выглядела загнанным в угол зверем, который готов был в любой момент разорвать кого угодно в клочья. Шаги Алисы раздавались тяжелым хлюпаньем. Её и наша обувь тоже была насквозь пропитана дождевой водой, а времени, чтобы её вытряхнуть, не хватало. Ульяна обняла себя за колени и повернулась в сторону леса. Алиса осторожно, будто боясь спугнуть, дотронулась кончиками пальцев до девочки. Та развернулась и дёрнулась влево. Ульяна хлопала серыми глазами и позволила Алисе взять её за руку. Она была спокойна, как буддийский монах, но внутри неё происходил полнейший хаос. Это можно было понять по метавшемуся повсюду взгляду, по тремору рук и подрагиванию всех конечностей. Нельзя было точно сказать, какой пиздец творился у неё внутри, но узнавать об этом сейчас не хотелось вовсе. Наконец, Алиса подняла Ульяну и поставила её на землю. Каждое её действие и движение было выверенным, чётким и спокойным, дабы не спугнуть девочку. Славя в этот момент следила за Боном. Он смотрел на нас тяжёлым, пронизывающим до костей взглядом. Алиса тем временем подняла Ульяну на руки и прикрыла ей глаза. Теперь она выглядела как маленький, замерший ребёнок, которого только что вытащили из проруби. Я подошёл к ним и положил руку Алисе на плечо. — Алис, держись, пожалуйста. Осталось совсем чуть-чуть. Уходите отсюда. Вы этот лес знаете, не заблудитесь, а я... Точнее, мы со Славей что-то придумаем. — приободряющих слов не находилось, хотя они уже не имели смысла. Алиса кивнула и попыталась смахнуть воду с глаз, но из-за Ульянки не смогла. Я протянул руку и слегка провёл вокруг её глаз. Тёплые прозрачные слезинки смешались с дождём и утекли вниз. — Вы выберетесь отсюда, обещай мне! — Я слегка улыбнулся и кивнул, но её такой ответ не устроил. — Обещай, сука, пожалуйста, скажи словами, поклянись самым ценным и дорогим, что ты вернёшься. Я буду ждать в клубе. — она топнула ногой и не собиралась никуда уходить. — Я... обещаю. Что вернусь живым, что выберусь отсюда. Пожалуйста, Алиса, прошу, уходите отсюда. У нас мало времени, нам бы ещё придумать, как его задержать. — последнюю фразу вслух говорить я не хотел, и хоть все это понимали, произносить то, что я не знаю, как поступать дальше, было невыносимо. Алиса натянуто улыбнулась и повернулась, чтобы уйти в лес. Я молча преградил ей путь и, потянувшись, одними губами дотронулся до её холодного лба. Она подняла брови и продолжила идти. — Это для уверенности. Удачи вам. — ответил я на незаданный вопрос и направился к Славе. Алиса же, не шепча, а говоря нормальным, даже слегка повышенным тоном, произнесла: — Это тебе... Удачи. Вы обязательно выберетесь, я верю. — она сжала кулаки, после чего её тело окончательно скрылось в чаще елового леса. Я мог точно сказать, что она плакала и плакала сильно, но не мог ничего с этим сделать. Лишь только вдохнуть тяжёлый воздух и встать рядом со Славей, обдумывая план (хотя это громко сказано) действий. Мы остались втроём. В голове уже ничего не щёлкало, щетчик идей кончился, а лампочка, что должна была зажечься сверху в самую последнюю секунду, перегорела. — Что будем делать? — Славин вопрос повис, выбив меня из потока мыслей. Я не знал, что делать дальше. Я вообще ничего не знал. Импровизировать? Смешно. Мы не на сцене и мы не комики. Бон медленно шагал из стороны в сторону. Ему план действий был ни к чему, всё просто: набросился, разорвал, ушёл. Простой и чёткий алгоритм, не требующий каких-либо мыслительных процессов. Всё легко и гладко. — Уходи. В клуб через лес. Без вопросов. — единственным вариантом оставалось отправить её к Алисе и Ульяне. Бежать вдвоём нельзя, он начнёт охоту, а если она уйдёт одна, то жертв будет меньше. Мы и так с ней трупы, а ещё одного мёртвого человека на свою чёрную душу я не переживу. Славя хмыкнула. — Второй раз я на это не поведусь. Я уже потеряла Мику в пожаре, мне... — она замялась, подбирая выражение, — будет легче, если уйдёшь ты. У тебя там Алиса. — я насупился. Мы оба потеряли своих близких на этой войне, и я не хотел бы, чтобы счётчик повысился у меня. Да, это было эгоистично, да, я знал, что если она выживет, то будет чувствовать вину, как и Алиса, как и Ульяна, но не могу поступить по-другому. На траве лежали десятки, а может и сотни маленьких камушков, один из которых, там, далеко в лесу, спас меня. Пришло моё время стать этим самым камушком. — Ты уйдёшь отсюда. Хочешь ты это или нет, но это не обсуждается. — я легонько толкнул её назад и поднял ногу, чтобы начать движение к смерти. Славя меня окликнула. Я развернулся, девушка плакала, смотря на меня своими большими глазами. Они были полны мольбы и отчаяния. — Пожалуйста, Семён, позволь мне сделать это! Прошу! — она говорила с нажимом и начала двигаться ко мне. Девушка просит меня позволить ей пожертвовать собой. Более бредовой херни я ещё и не слышал. Я собирался вновь выпалить тираду о том, что это я должен жертвовать, о том, чтобы она уходила, но вдруг осёкся и... кивнул. — Хорошо, иди. — Славя расширила глаза, но будто обрадовалась. Она плюнула скомканное «Спасибо» и побрела к Бону. Навстречу завывающему ветру, что пел какую-то похоронную мелодию, навстречу проливному дождю, который безостановочно лил уже долгое время. Тучки плакали, точнее, уже бились в истерике, изрыгая из себя потоки воды. Тучи кричали, призывали уходить, бежать подальше. Славя шла навстречу к Бону, к аниматронной кукле, что некогда развлекала детей (хотя как такая хрень вообще может кого-то развлекать, я сейчас при виде неё готов разреветься, а в детстве точно бы в штаны напрудил от страха), к пошарпанному кролику, который уничтожил жизни ни в чём не повинных людей. Втоптал в говно все мечты и амбиции, изничтожил мотивацию и надежду. Славя шла медленно, размеренно, на цыпочках, словно это поможет и робот её не услышит. Я вспомнил свою прошлую жизнь в последний раз. Обрывки детства, юности пролетали за секунду. Первая любовь, школьные друзья, работа, столько людей и событий, столько воспоминаний, которые сейчас кажутся такими далёкими и сказочными, словно их никогда и не было. Славя сделала ещё шаг, ещё, а затем ещё. Она была напугана, каждый раз, когда заносила ногу над землёй, ей хотелось развернуться и убежать. — За Мику, за друзей. — твердила она себе, как молитву, и вот расстояние между ней и кроликом сократилось достаточно для того, чтобы тот смог обратить на Славю внимание. Бон улыбнулся и, казалось, облизнулся. — Hello, little girl, you want to become beautiful. Oh-ho-ho, that's wonderful, you will become lovely. I promise. — сладковатый, едкий голос с нотками восхищения полился из динамиков Бона. Меня ударило молнией. Снова бункер. Снова Шурик. Это всё уже было со мной, этого всего не случится с ней. Я не собирался её отпускать на верную погибель. Я знал, что Славя из-за чувства долга перед Мику не оставит меня в покое и будет стоять на своём. Бон зашагал к Славе. Топ. Топ. Топ. Хлюпающие звуки разошлись по всей округе, его фонари, коими он вертел из стороны в сторону, освещали его окровавленную морду. Алая жидкость каждого смешалась в единый буроватый оттенок. Ржавые зубы будто снова стали белоснежными, он улыбнулся не вовсе тридцать два, а словно во все сто зубов. Я аккуратно подошёл к Славе сзади. Страха больше не было, смерть уже висела надо мной и уже скучала, видя, как судьба оберегает меня. «Прости, Славя», — мысленно извинился я перед подругой. Она не заслуживает смерти, хоть сама думает иначе. Никто не заслуживает. Даже я. Но мне нельзя просто так сидеть сложа руки. Совесть предала меня изнутри, стыд и страх сковали мозг, и он работал только на адреналине. — Семён. Почему ты не уходишь? — Славя заметила меня и, повернувшись, уставилась своими большими голубыми глазами. «Давай, Семён, как в армии учили». Я не стал отвечать, лишь схватил Славю за руку и завернул её за спиной. Девушка вскрикнула, я ощутил сильное сопротивление, она попыталась оцарапать меня, но я сделал ей подсечку, и Славя быстро оказалась на обмокшей траве. — Ты... Ты что делаешь? — она тяжело дышала, растирая руку и поглядывая на Бона, что уставился на нас, будто пришёл кино посмотреть. — Я не позволю тебе умирать. — это было единственное, что я сказал, прежде чем отойти от Слави и ринуться в сторону Бона. Это была единственная возможность предотвратить глупое самопожертвование. Хотя я, по сути, занимаюсь тем же самым, но в моём случае это простительно. Мозг бросил меня окончательно и ушёл в отставку. Я бежал, чувствуя, как пружинят отказавшие ещё возле ворот ноги, запах пота и крови, хвои и дождя спелся воедино, во рту появился горьковатый привкус поражения. Я ничего не видел, закрыл глаза и просто летел наугад. Все пять чувств работали на максимум, набирая бешеные обороты и постепенно слетая с трассы по мере приближения к Бону. Сначала пропало обоняние, я перестал чувствовать запах пота, затем собственной крови, дождь будто кончился, а его капли проходили сквозь меня, не оставляя никаких запахов, последним исчезла хвоя, будто все ёлки, пихты и сосны в округе разом обрубили и увезли, оставив огромные голые равнины. Вторым ушло оставшееся зрение. Из глаз потекли слёзы от сильного ветра, зрачок дёргался, но не мог ничего разглядеть. Третьим сдался слух. Я перестал слышать шум дождя и какие-то посторонние шумы. Все звуки медленно сводились к минимуму, пока наконец не ушёл звук собственного тяжёлого дыхания, бешеный стук сердца и преследовавший звон в ушах. Надо мною была лишь тишина. Четвёртым улетучился вкус. Железо во рту от сукровицы, текущей с прокушенной губы, солёный дождь — всё пропало. Язык в одночасье пересох, но пить при этом не хотелось вовсе. Последним, добивающим чувством, меня бросило осязание. Сопротивление ветра перестало казаться важным, оно совсем перестало быть. Слёзы ушли, я оказался в пустоте, где был лишь я один, и хоть все чувства отключились, я знал, что нас двое. Я и Он. Он и я.