Formula 1

      До завершающей гонки в Абу-Даби две недели. Сукуна решает взять себе небольшой отпуск и на неделю всей командой перелетает обратно в США — Мегуми про себя смеется, потому что становится очевидно, ради чего он вдруг метнулся в Америку, а не сразу в ОАЭ. Он ее ждет, прямо намекая все-таки согласиться жить вместе с ним.       А она все так же остается в сомнениях.       Даже здесь весь состав продолжает работать не покладая рук. Мегуми, не упуская шанса, приходит посмотреть на инженерный офис изнутри, чтобы как-то развеяться, выйти из артблока и постараться набрать материала для самой главной статьи.       Постараться найти причины, почему ей стоит оставаться вариться в этом пиздеце и не менять место работы.       С главным механиком, который непосредственно вместе с командой ездит на гран-при и работает в боксах, она в достаточно приятных отношениях еще с первого дня ее работы. По инерции она сразу же на него натыкается, работающего над разработкой абсолютно нового и усовершенствованного двигателя.       У них завязывается диалог. Мужчина улыбается ей добродушно, отрываясь от компьютера со множеством чертежей. Усатый, вечно в синей потрепанной кепке, с прокуренным голосом. Оборачивается на нее, услышав шаги по кафелю.       — Заявилась… — начал он, отрываясь от ноутбука. — Что с лицом, молодая?       — Устала.       — Это я понял, а что у тебя с Ременом? Заметил, что не контактируете… Он деньги не на тот банк перевел?       Мегуми поняла, что за подъеб, но не станет его в этом упрекать. Это не ее человек, а Ремена.       — Мы реже видимся, так как он регулярно занят. Просто не успевает по времени.       — Так скажи ему, что пора съехаться. Правда, не думаю, что ты долго сможешь с ним прожить в одной квартире.       — Он предложил, а я пока думаю. Игнорирую, честно говоря.       Механик в один момент разул глаза, но вовремя остановил себя.       — Впервые вижу, чтобы он девушке первым предлагал съехаться. Когда он был со своей этой, белобрысой, блять, низкого роста еще… Вот это реально был мрак.       Мегуми на секунду застывает.       — Урауме?       И ахуевает:       — Ага, Урауме. Та еще…       У Мегуми останавливается сердце.       Чье имя старик сейчас упомянул?       — Провстречались может где-то год, около четырех лет назад. Самый долгий срок со всеми девушками, что у него были… Но он с ней вообще не был таким, как с тобой. Ссорились еще хуже, чем сейчас, чуть ли не ежечасно.       Блять, что?       — Сукуна на нее не смотрел такими влюбленными глазами, как на тебя. И не пытался хоть какой-то комфорт ей обеспечить. Даже сам настоял на том, чтобы расстаться. Урауме истерила настолько громко, что было слышно в соседнем McDonald's.       Почему она этого не знала? Почему ей об этом никто ничего не сказал?       — А тебя он зовет даже к себе домой. Ахуй просто. Мальчик, наконец-то, вырос.       Мегуми судорожно достает телефон, начинает искать. На официальных аккаунтах ничего не находит. Рыщет по форумам, в Instagram, статьям от других журналистов. Видимо кто-то очень тщательно почистил все инфопространство.       Находит сраную черно-белую обработку на каком-то левом канале эдитов.       Урауме, накрашенная и явно пьяная, кривляется, записывая видео на переднюю камеру. Отставляет куда-то телефон, где в полный рост видно и ее, и Сукуну, разговаривающего с кем-то. Лезет к нему, обвивает руками, жадно впивается в его губы, практически пытаясь на него навалиться, будто ей мало — Сукуна ответно целует, кусает и обводит руками чужую невыраженную талию.       — У тебя лицо, будто ты это пропустила в его биографии.       У Фушигуро внутри что-то предательски ломается.       От нее опять скрыли. Опять умолчали. Не посчитали должным рассказать.       Менеджер, с которой Сукуна контактирует каждый день, менеджер, которая ежедневно наблюдает за тем, как он с Мегуми лобызается, менеджер, которая иногда кидает в ее сторону неприятные взгляды, была в отношениях с Ременом. Пазл складывается в два счета.       Мегуми чувствует себя использованной дурой для долгого юмористического представления. Это была последняя капля.       — Спасибо, что рассказали.       — Дорогая, это ни для кого не было секретом.       Сука. Да ладно?       Она открывает закрепленный чат. Руки слегка дрожат, но ей удается напечатать сообщение.       «Скинь мне адрес. Я приеду к тебе вечером в новом белье!»

***

      Когда Мегуми в его гараже, ей вообще не до шуток. Когда в ее руке деревянная бита, которую она купила в хозяйственном магазине и даже не отклеила ценник, не смешно уже BMW M5 Competition. Когда Мегуми думает, что чуть больше года отдала не тому человеку, а Нобара была права, гаражу тоже не смешно.       Она смотрит на фары дорогущей машины. Этот автомобиль — продолжение Сукуны. Его характер, нрав, пыл и умение уходить от стен — проблем. Когда бита перевешивает ее саму, а рука тяжелеет, ей не кажется это все неправильным. В конце концов, она знает себе цену, тем более — своему времени.       Светлая бита ни в чем не виновата. Ее купили за три доллара и привезли сюда на такси. Водитель косо на девушку посмотрел, но ни слова не проронил. У него дома жена такая же.       Мегуми смотрит, вспоминает все, что было в машине и на машине. Видит все еще оставшиеся углубления на капоте от ее рук. Цвет глубокий черный, местами переливающийся в синий. Много лет назад она смотрела на такую краску для волос, как на самую желаемую вещь в шестнадцать лет.       А затем замахивается — удар приходится по передней пассажирской двери. Недостаточно сильно, но вмятина есть.       Потом — удар по стеклу.       Еще удар — по зеркалу заднего вида. Удар третий, пятый, седьмой. Минус три окна из четырех.       Мегуми переносит эмоции в удары. Сильнейшие эмоции, что сбивают с ног, что заставляют биться сердце в висках и хмурить брови. Как ее все заебало, как глаза сияют, как город с высоты птичьего полета. Эмоции оставляют вмятины, ссадины, царапины, напоминания. Перекошенный номер, выбитая задняя фара, которую натирала на мойке.       Все отношения быть безоружной, чтобы сейчас быть с оружием.       Мегуми теряет свое лицо, прическу, чувство совести и долга.       В гараже включается дополнительный свет. Он замечает ее в пальто и кедах.       Сукуна стоит в белом халате, только что вышедший из душа — поэтому не сразу услышал ебейший шум из своего гаража.       Мегуми наступает своими Vans на осколки. Оборачивается на источник шума, смотрит, тяжело дышит. Бита ползет по полу, мелкие осколки хрустят. Сукуна молча смотрит на содеянное: его машина похожа на жертву аварии. А потом на Мегуми: ее пальто немного раскрылось из-за ослабленного ремня, и он замечает под ним кружевное черное белье. Хоть в чем-то журналистка его не обманула. Ее пальцы покрылись кровью — видимо, осколок отлетел под правильным углом, — маникюр испорчен.       — Шаг — и бита полетит в тебя.       Сукуна знает: не пиздит. Бита будет слушаться ее.       Мегуми знает: при желании, он будет быстрее собственной машины.       По ее щекам слезы. Ремен удивительным образом впервые не понимает эмоцию этих слез.       — Что тебя связывает с Урауме? — голос надрывается.       Сукуна не роняет лицо, слово, мимику.       — Сначала разрушаешь, а потом спрашиваешь?       — Либо отвечаешь, либо магнитолы не станет.       Сукуна знает: не пиздит.       — Как ты узнала?       — Неважно, Ремен.       — Бывшие.       — И она до сих пор твой менеджер, даже когда ты — ее бывший.       — Она знает меня, мои возможности и что я могу делать, а еще умеет держать язык за зубами и делать то, что я говорю, без репутационных рисков. Никто никогда ничего не понимал, пока не появилась ты со своим чутьем.       — Ты ебешься с ней.       — Нет.       — Это не вопрос.       — Я знаю.       — Значит, ебался, пока не появилась я.       Сукуна хотел бы ей сказать, с хуев должен сейчас оправдываться, но он видит чужое состояние. Делает спокойный шаг на нее, и Мегуми не пытается замахнуться или дернуться: позволяет ему приблизиться и выдохнуть. Зеленые глаза залиты слезами, тушь размазалась, а на щеках румянец; в руке бита, в голове — пульс, что бьет в черепной коробке. Мегуми знает его, знает, какой может быть, кем хочет стать и кем на самом деле является. Она знает его, но, на самом деле, в последнее время все чаще и чаще всплывает то, что выбивает эту уверенность.       Любовь не ушла, нет. Это слишком крепкое чувство, что не уходит даже после измены перед глазами. Если, конечно, ты правда человека любил.       — У меня ничего с ней не было уже как четыре года, а мы начали встречаться, потому что она изначально начала проявлять знаки внимания, и я уже зацепился за это. Урауме не раскрывает то, что раскроет другой менеджер. Я только с ней могу провернуть пиздец с переделанными болидами, — говорит он Мегуми, но не прикасается, — Я не отрицаю: было. Давно. И я ничего к ней уже не испытываю.       — Старик сказал мне, ты ее будто не любил, а меня — да.       Сукуна сразу понял: механик. Старый верный профессионал. Лучше бы с собственной женой порешал.       — Я устала, Ремен. Я устала находиться рядом с тобой, толком ничего не зная. Меня заебало то, что от меня пытаются скрыть, пытаются проблемы завернуть в ебучую глянцевую бумажку, насыпать денег, а потом притворяться, что ничего не было. Меня достал твой похуизм и твоя агрессия, меня достало то, что ты катаешь меня на эмоциональных качелях, что ты не берешь ответственности за свои поступки! Мне уже все равно, ебался ты с Урауме сейчас или в прошлом — насрать абсолютно!       Мегуми в истерике. Голос садится, слезы текут сильнее, капают на пол, прямо на разбитые осколки переднего стекла. Бита норовит еще раз проехаться по капоту и окончательно выбить фары, поэтому Сукуна в наступившей на секунду тишине говорит:       — Он прав.       — Что?       — Я правда люблю тебя.       Мегуми не знает, что произошло, но внутренне ее перекосоебило так, словно ее проткнули офицерским мечом до рукоятки.       Он сказал это спустя… полтора года?       Сделала шаг назад, выронила биту. Уперлась в машину.       Сукуна стоит, не двигается.       Время замедляется. У Мегуми кружится голова и подступает тошнота.       Ей больно так, будто отлетевшие куски стекла впились в ее внутренние органы.       — Ремен… сделай мне одолжение. Как мужчина.       Сукуна внимательно слушает.       — Поступи в Формулу-1 и выиграй ее.       Слушает.       — Я продлевать контракт не буду.       — Он мне больше не нужен, чтобы быть с тобой.       — Я не хочу быть больше с тобой даже без контракта. Ты выигрываешь Формулу-1 — и я уезжаю обратно в Японию.       Ты показываешь характер за четыре такта.       Сукуна смотрит, внимает.       Но давно ее уже не слышит.

***

      Сукуна Ремен — феномен.       О Сукуне много говорят. О Сукуне пишут статьи. На Сукуны возложены большие надежды. Сукуну хотят, что в формуле, что девушки, желания и надежды которых подкрепляет отсутствие отношений.       Сукуна эгоистичен, агрессивен и прямолинеен. Сукуна достаточно самовлюблен и любит, когда о нем дохуя пиздят. Любит, что девушки хотят на нем повиснуть, но не любит прикосновения и сопливые мелодрамы со слезами. Любит деньги и все, что связано с деньгами. Любит запах бензина больше кислорода, любит качалку и говяжьи стейки.       Формула — самое дорогое удовольствие, которое по доброте душевной ему предоставили родители. И Сукуна не изменяет этому адреналину, рычанию мотора и красивому блеску капота. Он под автогоночным наркотиком, который вечно сопровождает его скоростью, рисками и травмами.       Но перед глазами, помимо запаха жженой резины, помимо слепящего света фар, помимо цифр на дисплее с двухсот километрами в час, появляются шелковистые черные волосы, худые руки, ноги, тонкая спина, бледная кожа и пышные ресницы с зелеными глазами. Это действует как химия. Сукуна ловит дичайший трип от двойной дозы наркотика и чувствует себя на седьмом небе, когда все дозволено, когда чувствуешь себя полноценным человеком, когда смог выиграть лотерею и понимаешь, что больше никогда не нужно работать. А потом, на квалификации, прямо перед последним гран-при, Сукуна врезается.       Врезается в стену потому, что перед глазами была не трасса, а заплаканная Мегуми, больше не желающая даже видеться с ним. Концентрация потеряна, злость накатывает с ебучей силой и он более не контролирует дорогу, и попадает в ловушку внутреннего кармана. Ему хочется выть, рвать волосы, руками ломать свой нелегальный болид, над которыми сутками работала куча людей и его бывшая, но не может, потому что тысячи камер направлены на него.       Под конец, по результатам других гонщиков, он будет стартовать в воскресенье седьмым.       Он бы мог все решить достаточно просто. Он достаточно наглый, чтобы в тот день просто взять Мегуми в сильные руки и не выпускать. Он достаточно наглый, чтобы ее успокоить, вновь налить воды в уши и просто ждать, когда чужая истерика закончится.       Только вот машина, разбитая ее же руками, оставляет его в трезвом состоянии.       Мегуми единичный случай. Такую дрянную, такую вызывающую, такую красивую и идеальную — он больше не найдет.       Но он достаточно гордый, чтобы думать о том, что она вернется к нему сама. Он достаточно гордый, чтобы не извиняться за ошибки, которые он совершил — были ли это вообще ошибки? Он просто делал свою работу, которую любит больше жизни.       И Сукуна достаточно размягчился, чтобы уважать ее чувства и ее просьбы. Размягчился настолько, что сожаление все-таки бьет по его чувствам — ему не настолько обидно за седьмое место, сколько за то, что Мегуми, скорее всего, не пиздела на ветер.       Новый пост в ее блоге выглядит как гребанная насмешка.       «Сукуна сегодня явно не в форме — ошибка лишила его удачной позиции на финальном гран-при Формулы-2. Выражаем ему глубочайшие соболезнования и надеемся, что уже завтра наша восходящая звезда автоспорта сможет полностью оправдать титул чемпиона, несмотря на обстоятельства, и занять заслуженный им подиум!»

***

      Яс Марина. Ночь с фейерверками и яркими огнями города. Пятьдесят восемь кругов и тяжелое напряжение. Прогревочный круг проходит нормально, и Сукуна выжидает старта.       Он, сам того не замечая, пиздец как нервничает. По привычке окидывает взглядом трибуны — обычно, примерно в этой области, на каждой гонке он мог увидеть те красивые чернильные волосы, по которым он мог узнать девушку издалека. Каким-то образом, осознание, что Мегуми наблюдает и искренне интересуется всей его карьерой, придавало ему воодушевления.       Но там никого нет. Он не знает, где находится Мегуми. Он ни у кого не интересуется, где она, и никто не считает должным ему напоминать об этом. У Сукуны практически срывает крышу, а после он слышит сигнальные звуки светофора, реагируя с опозданием.       Стартует пиздец как хуево — на первых же секундах болид у Сукуны не заводится с первого, а только со второго раза, и он теряет несколько позиций. Он матерится во всю, что не показывают по трансляции.       — Сукуна, сейчас не время истерить.       — Я, блять, знаю!       — Тебе не нужно рисковать, иначе повторится вчерашняя ситуация. На каждом круге спокойно объезжай гонщиков, не пытайся сделать все сразу, мы специально выбрали стратегию изначально поставить харды, чтобы ты не съезжал с трассы до последнего момента.       На повороте Сукуна обгоняет противника, задевая его колесо. На табло загорается иконка желтого флага.       — Для пит-стопа я буду ждать машину безопасности! Большего слышать не хочу!       — Я повторяю, не истери! Ты попасть в Формулу-1 не хочешь?!       Гнев подпитывает его душу и заставляет гнать.       На седьмом круге снова обгоняет. Летят искры. Салюты продолжают запускать для зрелищности. Сукуна ничего не слышит, ничего не видит — только дорога и дальнейший противник, которого нужно разорвать на части.       У него стабильно лучший проезд. Публика торжествует, кричит и размахивает флагами, а Сукуна за суммарные сорок кругов удается переместиться на второе место. Ему отчасти везет — гонщики впереди неудачно зацепили друг друга и в итоге завертелись, что позволило ему обогнать их без труда. Все идет гладко.       — Ты едешь как ненормальный. Тебе нужно срочно поменять шины, иначе они сотрутся до конца.       — Ок.       — Ты итак откладываешь пит-стоп уже в который раз, Сукуна. Ты хочешь вообще с трассы слететь?       — Все под контролем. Не рискую, только гоню.       Он явно это говорит зря — через пару минут, когда Сукуна пытается на DRS зоне обогнать первое место, он задевает чужой болид — машина противника закручивается и вылетает с трассы, врезаясь в стену. Благо, не на всей скорости — только колесо отлетает.       — Блять!       — Поздравляю, ты сама скорость! Заезжай на пит-стоп и готовься к штрафу на десять секунд!       Нет, он не проиграет. Он сможет оторваться на десять секунд, да хоть на двадцать — он скорее вгрызется зубами в кубок, чем уступит победу из-за идиотского штрафа.       Выезжает машина безопасности. Сукуна заезжает на пит-стоп и меняет харды на софт. Не теряет позицию — хоть какой-то плюс. За оставшиеся пятнадцать кругов обязательно отыграется.       Его судьба решается прямо сейчас. Ремен едет спокойно и выверено, сжимает руль с колоссальной силой, пытается не отвлекаться. В голове настойчиво бьет одна идея: победить. Отключает разум, лишь бы не сбиться и случайно не попасться на том же моменте, что и на квалификации. Мысли настойчиво ползут в голову.       — С ним все нормально?       — С кем? С тем, кого ты сбил? Ты вовремя конечно, но да, с ним все хорошо. Это спорт — не думай, что ты виноват.       — Я понимаю.       Не отвлекаться. Не думать о Мегуми. Не испытывать впервые вину за то, насколько нагло он пытается запрыгнуть дальше положенного.       Осталось три круга.       Адреналин зашкаливает до предела. Сукуна чувствует, как у него почти что кружится голова.       Два круга.       Он, кажется, наконец понимает, почему Мегуми так волновал вопрос с обходом правил.       Последний круг.       Победа. Тачки. Спорт. Деньги. Популярность.       И Мегуми. Рядом с ним. В его кровати. В его доме. Встречающая его рядом с боксами с улыбкой и искренней нежностью.       Это все было ебанным вызовом, а не реальным спортом. И Сукуна понимает это только сейчас.       Финишная черта.       Его не волнует, когда он с разбегу запрыгивает на команду и как они с радостными криками его хлопают по спине. Не волнует, когда ему вручают кубок под очередные салюты и восхваляющие речи. Не волнует, когда обливают золотым шампанским, не волнует, когда на конференции задают кучу вопросов о том, что он сможет попасть в Формулу-1 и как долго нужно ждать решения судей.       Сукуну волнует то, что после всей официальной херни он не может найти Мегуми. Расспрашивает каждого — говорят, что уже уехала и не осталась смотреть Формулу-1. Сукуна плюет на свои мечты и амбиции, запрыгивает в тачку, гонит до ее отеля, едет не на лифте — мчит по лестнице — и видит только пустой номер с уборщицей, которая уже почти закончила свою работу.       В мусорном пакете видит разорванный календарь с его фотографиями, который Мегуми, видимо, когда-то давно купила с одного из коллабов Сукуны.       «Вот так и завершился сезон Формулы-2! Это была безумно напряженная гонка. Каждый момент, каждый обгон и каждый желтый и красный флаг точно сможет запомниться надолго. Весь сезон был полон просто невероятных результатов нашего любимого гонщика. Будем ждать официального подтверждения перехода Ремена Сукуны в Ф1!       К сожалению, вынуждена сообщить, что я ухожу на неопределенный срок отдыхать — скорее всего, я сменю вектор по поводу содержания статей. Не отключайтесь!»

***

      Сукуна поджигает сигарету с пятого раза, прикрывая кончик второй рукой. Выбрасывает пустую зажигалку в мусорку. Табак оседает горечью на языке. Приятный никотин поступает в кровь.       В который раз нащупывает в кармане бумажный конверт, будто потеряет, если не будет его перепроверять каждые секунд десять. Наблюдает за протекающей жизнью, за дождем, машинами, людьми. Дым обволакивает его и дает мимолетное успокоение.       С его перехода в Формулу-1 уже прошло… два года.       И за прошедших два сезона он смог занять первое место всего один раз. С отрывом в 0,3 секунды.       Сукуна теперь выступает не от лица Red Bull, а от лица Mercedes. Послал всех нахуй, пока Урауме всеми силами пыталась оставить его на месте. Сначала давила на жалость, умоляла, пускала слезы и слюни, а потом начала давить деньгами и тем, что в Mercedes ему лизать жопу и болид подстраивать исключительно под него не будут. Сукуна и ее попытки послал нахуй. И даже то, что ему нужно выплачивать обещанные проценты компании за нелегальный болид. Решил, что можно выплачивать за это дерьмо вполне и не из кармана Red Bull.       Он также перекрасил волосы в черный после перфоманса на съемке для нового журнала Men's Health.       Спустя какое-то время и очередной проверки кармана, Сукуна наконец видит знакомую белую макушку с красным пятном на затылке, и специально не удосуживается убрать сигарету. От девушки пахнет дорогим парфюмом, который Ремену ударяет в нос даже сильнее, чем сигаретный дым. Протягивает конверт без доли эмоции.       — Забирай деньги и съебывай. Я не могу тебя видеть дольше, чем на мгновенье.       Урауме открывает конверт и пересчитывает. Не хватает полторы тысячи долларов.       — Комиссия за то, что ты слила мои фотки с Мегуми с фотосессии для календарей.       Урауме от шока молчит.       — Думаешь, я — тупица?       Да, те фотки, где они знакомы около трех месяцев. Да, именно те фотки, где она, с красивым румянцем и еще не освоившись на ее первой серьезной работе, испачканная в краске из-за его грима, впервые ревнует Сукуну к его же менеджеру, и искренне стесняется своих эмоций.       Урауме явно хотела надавить на больное. И у нее это ахуеть как хорошо получилось.       Мегуми давно перестала писать об автогонках, поскольку она переформатировалась как инфлюенсер в жизни известных людей. Крыса, что расскажет о цвете твоих трусов. Ее посты набирают по сто тысяч просмотров. Посты каждый день и по несколько раз. Возможно, она уже наняла команду. Но в комментариях все равно идет наплыв негатива. Сукуна знает о смене ее деятельности: интернет ему не отключили.       — Если бы мне не было наказания, я бы хуйнул тебе вилкой в гортань за такое.       — Всего лишь год остался. Терпи.       Его воротит от ее голоса. От ее духов. Ее волос. Глаз. Манеры речи. Воротит от тонких пальцев, которые мнут край конверта.       Тушит сигарету о стену здания, растирая пепел, бросая окурок под ноги.       — Еле сдержался, чтобы не о тебя потушить, — на его лице ни грамма сарказма.       — Смешно. Очень.       Сукуна смотрит на нее с высоты своего роста — Урауме смотрит ему в глаза из принципа, показывая, что за четыре года они оба стали худшей версией себя.       Белая змея делает проще — шаг вперед. Сукуна делает еще проще — хватает ее за затылок и тянет в поцелуй. Ох, да, он вспомнил, что это такое — поцелуи с Урауме, когда четыре года плевался от ее нахождения ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Она все еще обожает целоваться с языком и рвать его одежду.       — Тебе, кстати, не идет черный цвет, — разрывает поцелуй она, замертво держа его за воротник кожаной куртки.       — Твоего блядского мнения, Урауме, никто и никогда не спрашивает, если ты не в курсе.       — Нельзя так разговаривать с тем, кто тебе карьеру построил.       — О, ты серьезно?       Сукуна пихает ее от себя — несерьезно, играюче.       — Как ездится на Lamborghini Urus? — спросил он, протирая губы от ее помады.       Урауме улыбается.       — Как чинится BMW?       — Уже починил.       — Как быстро.       Урауме снова нападает на него, а Сукуна не сопротивляется. За волосы оттягивает, заставляя отойти. Четыре года работы с ней, а не отношений, многое изменили, но не мнение о ней, как о девушке.       — Прокатишь? — продолжает улыбаться она.       — Нет.       Урауме хмурится, понимает, что все бесполезно, кидает какую-то грубость и наконец-то уходит, с возмущением стуча каблуками по асфальту еще громче.       Сукуна ухмыляется. Не на лице — про себя, внутри себя, миру и врагам. Достает новую сигарету, по привычке ищет зажигалку. Которую выкинул и раздавил.       На злоебучей сигарете остались следы от ее злоебучей помады.

***

      Проходит год. Сукуна с болью на душе продает свою BMW знакомому из Формулы-3 по низкой цене, так как ее пришлось капитально чинить после свидания с битой. Расставание с машиной напоминает прощание с частью себя — той, что верила в контроль, правила и предсказуемость. Он покупает Ford Mustang S650. Не новый, с пробегом, будто намеренно ищет следы чужой истории, чтобы смешать их со своей. Матово-черный, как ночь перед заездом. Полная комплектация, но без намека на роскошь — только функциональность и мощь. 5.0-литровый V8, четыреста восемьдесят шесть лошадей, механическая коробка передач — возвращение к истокам, к тому времени, когда решали чувства, а не датчики. Никаких гибридов, никакой электроники, отбирающей управление. Только он, мотор и дорога — три соучастника в побеге от реальности. Идеальна для асфальта и агрессивного дрифта. Она олицетворяет икону бунтарства, его характер, игру против шерсти.       За год в его жизни случились много всего. Жизнь не стала хуже, в ней также есть деньги, внимание, интервью, победы, взлеты, падения и скандалы. Много скандалов. Вложил огромную часть денег в частную гоночную команду, которая занимается подготовкой молодых гонщиков из улиц. Не для пиара, а назло всей системе. Теневой проект, его команда — гараж на окраине, энтузиасты и несколько раздолбанных, но смертельно опасных машин. Мог бы еще публично обвинить FIA в коррупции, но вспомнил, что провернул с болидом. В общем, своих не нужно бить, чтобы чужие боялись.       Вверх айсберга — скандал после слитых фото с Мегуми. Его пиар-менеджер не знал, как справиться с наплывом расспросов. Первое, что слышал Сукуна после каждой гонки, было: «Правда ли, что Фушигуро Мегуми сейчас в Японии? Вы поддерживаете связь?». Нет, ему не стыдно было встречаться с тем, кто его карьеру чуть не разрушил. Кого-то эти отношения волновали, веселили, кому-то было абсолютно похуй, потому что мир — крайне странная штука и преподносит крайне странные подарки. Сукуна не считал Мегуми своим позором. Она стала его трофеем, самой высшей лигой удовольствия, наградой, которую не вручают на подиуме. Та победа, что потребовала от него жертвовать комфортом, репутацией, даже частью себя — но и дала ему все. Вытолкнула его за привычные рамки, заставила делать то, на что он никогда не решился бы добровольно.       Ремен выигрывает заезды. Теперь — честно. Без подкрученной телеметрии, без теневых договоренностей. Сам. Его победы стали реже, но чище. Каждая — результат его собственного мастерства, расчета и той ярости, что он больше не пытался скрыть.       Механика не сменил. Он простил мужика. Правда, уважает он его только когда тот молчит.       Сукуна кладет в рот половину пачки конфет с ментолом. Подсел на них, что пиздец, когда какая-то эскортница на корпоративе решила его угостить, проявив знак внимания. Он в этот день скурил целую пачку сигарет, возможно, от него реально несло сигаретным смрадом. Эскортница была красивой — а ей запрещено выглядеть иначе, — но Сукуна в тот вечер не был настроен кого-то трахать, а за ментоловые конфеты он не дает.       Подписывал контракты с тем же выражением лица, с каким подписывают приговоры. Но без камер преображался: учил своих — ребят из дрифтового прошлого, с кем делил один кальян, одну банку пива, одни и те же раны. Их лица не были изрезаны шрамами от пиар-войн, но в их глазах горел тот же огонь — дикий, неукротимый.       — Если слышишь, как мотору хуево на шестой передаче, то не слушай, а дави дальше.       — Ты прикалываешься? — девчонка азиатской внешности смотрела на него с вызовом. Ее руки в царапинах сжимали руль так, будто это был оберег.       — Твой двести сороковой Nissan вывезет и не такое, милая, — он сидел на пассажирском сиденье, разгрызая конфеты с хрустом. — Не сломается. Ты боишься больше, чем машина.       — Здесь тебе не Формула, Ремен. Меня отец закопает, если я сломаю коробку.       — Заплачу за ремонт.       — Толстосум, сука.       Положил руку на открытое окно, наблюдая, как парковка медленно наполняется народом.       — Делай занос, пока народу нет.       Девчонка медленно кивнула. В ее глазах загорелось то самое — дикое, не отшлифованное, но настоящее. Не смотрел, как она заводит двигатель. Он уже знал: справится. Потому что когда-то кто-то точно так же в него поверил.       Девчонка уходит в занос. Сначала неуверенно, отчего машина дернулась, задние колеса на мгновение потеряли сцепление. Через мгновения движения стали решительнее: руление резкое, газ дозированный. Она делает неуверенную «восьмерку», но делает.       Машина покрывается дымом. В его глазах вспыхнула… гордость?       Она останавливается у своего друга, который снова раскуривает кальян в багажнике. Сукуна доедает конфеты, достает сигарету, выходит из машины.       — Нормально, — закуривает. — Но ты боишься газа. Это тебя и ограничивает.       — А ты сам выступать будешь?       — Не думаю. Я хочу расслабиться. Мне улетать через три дня.       Сукуна раскуривает сигарету под ментоловый холод. Странное сочетание, но неотвратимо, как и многое в его жизни.       Его затягивает в толпу. Рукопожатия, вопросы, просьбы сфотографироваться. Он отвечает коротко, автоматически, взгляд иногда возвращается к свободному пространству на парковке, где маячит та самая девчонка в Nissan'е. Она уже делает прогресс в своем страхе, и он видит это по резкости ее заносов. Он живет в этой среде, дышит ею, засыпает в ней и ест. Другой жизни не знает — да и не нужна.       К нему подбегают две девочки с угольно-черным макияжем, явно скрывая свой возраст. В руках у одной — перманентный маркер, у другой — кожаная куртка, скроенная один в один как его гоночный комбинезон.       Сукуна хмыкает, в уголке губ задерживает сигарету. Берет маркер.       — Мама в курсе, что вы не спите?       — Она и дала мне куртку, чтобы ты подписал.       — А почему она сама не пришла? — Сукуна на минуту ахуел, сделал затяжку, вывел свой автограф прямо над сердцем.       — Ночная смена, — и он протягивает руку к девочке. — Что?       — Дай мне телефон и открой контакт мамки.       Девочки переглянулись, но старшая протянула ему телефон. Сукуна не набирал номер, а запустил камеру и записал видео, передавая мамаше пламенный привет и о том, что взял бы ее номер, но дочь тогда обидится. Отправил видео, сунул девочке обратно в потную ладонь и поржал.       Они в истерике убежали, смеясь и толкая друг друга.       Его жизнь стала лучше. Он стал лучше. И курить стал больше. По пачке в день.       Десять минут. Сукуна зависает со знакомыми, обсуждая прошлые свои гонки. Смех, дым, ностальгия. Один парень дарит ему кепку, надевая ему на голову. Впрочем, ему идет.       Полчаса. Парковка заполняется толпой, Сукуну подстрекают в участии. Его Mustang стоит поодаль, на обычной парковке, кто не хочет высовываться, и он сидит в нем, в открытом багажнике. Он и отсюда все увидит. Вновь закуривает, делает затяжку. За три дня до самолета нужно успеть сделать дохуища дел, но подумает об этом завтра. Прикрывает глаза козырьком, наблюдая за трещинами на асфальте. Кто-то подходит — не спеша, но уверенно — и нагло становится прямо перед ним, перекрывая обзор. Женские ноги. Поза — вызывающая, знакомая.       Он в моменте забывает, где находится. Шум, свет, чужие голоса — все расплывается.       Это ты.       В косухе, наброшенной на футболку, в простых джинсах, облегающих бедра. Черные патлатые волосы, небрежно обрезанные на уровне подбородка, растрепаны еще ветром по дороге сюда. Ты не улыбаешься. Твой взгляд тяжелый, пристальный, будто видишь не маску, а трещины на маске — все, что он никогда не показывает, о чем ты ни разу не написала в своем репортаже.       Она в его пространстве и мыслях.       Сукуна не поднимается. Думал, что забыл, как она выглядит в жизни.       Думал, что забыл аромат ее духов. Нет, не забыл. Что угодно, но не их.       В моменте забывает, где находится. Не понимает, что происходит. На ее лице ни грамма сомнений.       — Пять лет.       — Ровно пять лет.       — Как ты меня нашла?       — Забыл, кто я?       Сукуна фыркает. Забудешь тут, ага.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришла поучаствовать на дрифт-шоу.       Мегуми бросает взгляд на его новую машину, затем бросает взгляд на него. Это не его BMW.       — Ты? Участвовать? — в его голосе слышится легкое недоумение, но в глазах — искра интереса.       — Ты обещал научить меня дрифту. Не на симуляторе, не на учебной машине. На своей машине.       В воздухе повисает пауза. Гудит музыка, машины, толпа, кто-то рядом заорал. Но, в этом круге, где их двое, можно услышать, как тяжело им дается дыхание, сердцебиение и не въебаться на полной скорости в чей-то дом.       — Но, увы, мне пришлось научиться самой.       Упрямство, вызов, горечь в голосе. Не отводит взгляд, и Сукуна видит в них следы тех лет, что прошли без него.       — Покажешь?       Пять минут.       Она — в кресле его Ford Mustang. Пальцы обхватили руль, привыкая к его хватке. Глубоко вздохнула, вбирая запах новой кожи. Его новая машина все также олицетворяет его. Решимость, агрессию, принципиальность, скорость. Это — его территория и его машина, и она на полной скорости вторгается.       Он — в старом Nissan, который только что «одолжил» у той самой азиатки. Свистнул ключи с подбадривающим «не поцарапай». Салон пахнет дешевым освежителем. Для него такая машина — возвращение к корням. К тому, с чего все началось.       Поединок начался без сигнала.       Она — первая.       Резкий старт. Mustang рванул с места, шины взвыли. Она инициировала занос — не идеально, с небольшим перебором, машина рыскала, но вовремя поймала ее в контрсрыв. Сердце заколотилось в горле, на ее лице — сосредоточенность. Помнит все: его слова, насмешки, взгляд. Свои потраченные нервы, тренировки, слюни и слезы.       Он — за ней.       Nissan — легче, проще, но в его руках — грязное оружие. Не пытается догнать. Повторил ее траекторию, но идеально, с тем расчетом и агрессией, которые когда-то сводили ее с ума, сидя рядом. Его машина шла в сантиметре от толпы, дым от шин заволакивал все вокруг едкой гарью. Он смотрел на нее — не на трассу, а на ее точеный профиль в соседней машине, на то, как она смотрит в ответ, сидя в его машине. Как он ей не потребовался, чтобы быть с ним на одном уровне. Как будто все эти годы она не догоняла его, а шла параллельным курсом, и только сейчас он это увидел.       Она не просто вела машину. Она вела диалог.       Второй круг.       Она прибавила. Ее заносы стали смелее, почти дерзкими. Шины визжали уже не от страха, а от ярости. Она вложила в каждый поворот всю злость, все упрямство, все пять лет, что доказывала себе и ему: я все могу сама.       Он ответил контролем. Его Nissan плясал на грани, балансируя между срывом и идеальной траекторией, но всегда — в равновесии. Не давал ей оторваться, но и не обходил. Водил ее, как когда-то в их первых гонках — без скидок, без снисхождения, с тем же безжалостным уважением, которое он оказывал только равным.       Финальный поворот.       Она зашла в последний занос — широко, с размахом, машина легла почти на дверь, асфальт оставляя на боку черные шрамы. В этот миг их взгляды встретились сквозь задымленные стекла — два мира, два упрямства, два одиночества, столкнувшихся на скорости. В его глазах она увидела не насмешку, а что-то новое. Трещины в масках раскрыли признание.       Он отпустил газ.       Ford Mustang выпрямился и финишировал первым.       Их машины стоят нос к носу. Дуэлянты после выстрела. Сукуна держит руль, Мегуми смахивает волосы с губ. Тишина после визга шин была оглушительной. Девочка, что одолжила машину, в глубоком ахуе, как можно на самом деле на машине отца исполнять.       Щеки горят. В глазах ясное понимание. Переживание. Ностальгия.       Кричат фанаты, шипят двигатели, но здесь, в пространстве между их машинами, — только они.       Они не знают, что на них действует. Это за пределами химии и физики. Это — гравитация душ, сила притяжения, которую не объяснить формулами. Это то, что остается, когда стираются все слова, все обиды, все годы. Просто два человека, которые нашлись в визге шин и в тишине после.       И, Сукуна понимает: его накрыло.       — Ты все еще слабо дергаешь ручник, — говорит он, и понимает, почему тело покрывается дрожью. Не от холода — от близости, от того, как пахнет ее кожа — пылью, адреналином и той ночью пять лет назад.       — Ты все еще уступаешь.       Сукуна садится за руль своей машины. Мегуми садится рядом.       Сукуна отвозит их в темное место. Мегуми не знает, зачем она это делает, но ее тело само приказывает притянуть его в страстный, голодный поцелуй, не видя его лица в темноте, только ощущая знакомую жесткость губ, вкус ментола и табака, который за пять лет не изменился.       Мегуми чувствует, как ей плохо. Как будто внутри — выжженная земля. Как Сукуна, даже спустя пять лет, не изменился, не исправился. Все та же ярость, тот же цинизм, та же неспособность говорить о том, что по-настоящему важно. Как она не понимает себя, почему снова тянет к этому пламени, даже зная, что сгорит дотла. Как они снова вползают в сознание, да так, что становится, сука, жутко.       Сукуна ничего не чувствует. Кроме нее. Ее рук, впившихся в его плечи, ее дыхания, смешанного с его, ее — все еще той же, какой он помнит. Все остальное — слава, деньги, гонки — растворилось, как дым. Мегуми обнимает его в поцелуе, и Сукуна впервые за пять лет получает удовольствие от поцелуя взасос.       Нет, нет. Тебя пять лет не было, что сейчас?       А сейчас они в отеле. В ближайшем, что был на карте. Без намека на романтику — только срочность.       Они голодно целуются в коридоре. Сукуна прижимает ее от стены к стене.       Она упоительно целует его в шею. Сукуну кроет.       Она царапает его куртку. Сукуну кроет.       Закидывает ноги на торс, позволяя подхватить себя под задницу. Сукуну, блять, кроет.       — А теперь… у меня вопрос, — она отрывает его от себя, хватая рукой под челюстью. Ее пальцы впиваются в кожу, заставляя его встретиться с ее взглядом. — Это ты слил наши фотки?       Он замирает на секунду. Его дыхание прерывисто, губы горят.       — Мне, что, делать нехуй?       — Дай угадаю… Урауме?       — Верно. Но сейчас не о ней.       Мегуми фыркает — коротко, презрительно. Ее пальцы разжимаются, но она не отступает.       Она открывает номер отеля, и он роняет ее на пол. Поднимает за одну руку, как ебаную куклу, и Мегуми стонет — не от боли, а от щемящего ощущения, что пять лет-то и не проходили. Все та же стремительность, та же грубость, тот же вкус его кожи, смешанный с потом и дорогим парфюмом.       Сукуна скидывает с себя верхнюю одежду. Мегуми вновь распирает от вида живота и татуировок. Черные линии чуть выцвели, но она помнит их на ощупь, помнит, как проводила по ним губами, когда мир еще казался проще, а они — неразрушимыми.       Они падают в омут — в кровать, воспоминания, в ту самую тьму, где нет ни обид, ни статей, ни Урауме. Только тела, которые помнят друг друга лучше, чем разум. Засыпают с болью — в мышцах, в сердце, в памяти. Сукуна целует ее, как в последний раз — нежно, почти с отчаянием, будто пытается запечатать в этом поцелуе все, что они не сказали.       — Что ты здесь делаешь? — с придыханием сказал он, хватая ее за бока. — Отвечай.       — По работе.       — Нет… Нет-нет. Ты больше не спортивный журналист.       Мегуми стонет, понимая одну вещь:       — Ох, так ты, наконец-то, подписался на меня?       — Невъебенно читаю про новости ваших селебрити, просто, блять… Заткнись.       Мегуми бы ему рассказала, почему она здесь. Рассказала бы, как ломала себя, чтобы сменить вектор статей — уйти от гоночных скандалов к светской хронике, как отказывалась от выгодных предложений, лишь бы ее имя перестали ассоциировать с ним. Как получила диплом, сидя в пустой аудитории с чувством, будто побеждает, а не убегает.       Рассказала бы, как Годжо собирал ее медийный образ из осколков — буквально по кусочкам, как мозаику, говоря: «Ты не должна исчезать. Ты должна засиять иначе».       А сейчас она снова здесь. Под ним. Красивая. Вкусно пахнущая. И снова — его.       Мегуми ничего не чувствует. Даже того, как при его помощи снимает с себя всю одежду, а Сукуна лицом устраивается между ее ног. Сокращает дистанцию, которой между ними никогда по-настоящему и не было. Смотрит в потолок, пальцы впиваются в простыни. Ее тело изменилось — бедра стали шире, грудь полнее, но это не может быть минусом. Это — следы времени, которое они прожили на разных концах планеты.       Сукуна не дает ей вставить ни слова. Его рот, его руки, его взгляд — формула молчания.       Он ничего не чувствует. Кроме того, что у него плавятся мозг и член.       Он входит в нее пальцами — не как любовник, а как скиталец, что вернулся домой. Ее пальцы в его волосах, не то, чтобы притягивая, не то, чтобы отталкивая — она нихуя не понимает.       Ее ноги обвиваются вокруг его спины. Без обещаний, без будущего.       Все, как пять лет назад.       Пустота наполняется им, как яд, который не убивает, а заставляет возвращаться. Сукуна делает размашистые движения языком, выписывая на ее коже иероглифы страсти и ненависти. Ему дурно от нее — вкуса, запаха, того, как ее тело содрогается в ответ. Он не может остановиться.       Все остальное — слава, гонки, вся эта мишура — съебались. Осталась только она. Та, что сломала его, та, что построила заново, та, что здесь, перед ним, под ним, внутри него, в его крови, мозгу, сука.       Гнилая девчонка.       Дрянная сука, что посмела появиться спустя пять лет и надавить на больное. Ты думала, такое можно проворачивать?       Он входит в нее — резко, без предупреждения, вырывая из ее глотки рваный, сладкий стон, который эхом раскатывается по всему номеру отеля. Движется в ритме, который она любит — томном, неумолимом, без слов, без пауз, без права на передышку. Только хлюпанье пота, трепет плоти, дуэт стонов.       — Почему ты на самом деле уехала пять лет назад? — голос хриплый, продираясь через тяжелое дыхание.       Мегуми не поняла, что он сказал, и глянула на него.       — Что?..       — Почему ты на самом деле не стала жить со мной?       Его голос — не ярость, а горечь, убившая самоконтроль. В его глазах — злоба от раны, которую нанесла пять лет назад. Она замирает, дыхание сбивается, но Ремен фрикции не останавливает. Его кроет в сотый раз за этот вечер.       — Блять… Ремен.       Ей жаль. Не за себя — за них обоих. За этот порочный круг, в котором они снова оказались. Мегуми приподнимается на локтях, ее губы уже готовы излить все: извинения, объяснения, боль. Может быть, на этот раз они смогут поговорить, а не просто трахаться, прикрывая сексом пропасть между ними. Но Сукуна одним резким движением хватает ее за шею, сдавливая. Не чтобы причинить боль — чтобы заставить замолчать. Чтобы остановить слова, которые всегда были главным оружием и самой большой угрозой.       — Заткнись… — он рычит ей в губы, но это не просьба, а мольба. — Просто… не говори ничего.       И она замирает. Потому что понимает: это не было насилием. Это было хуже.       — Я ничего не хочу слышать, Мегуми, — Сукуну кроет.       — Ты сам… спросил, — выдавливает шепотом, ее пальцы бессильно сжимаются на его запястьях.       — Нет-нет, — качает головой, его дыхание горячее и прерывистое. — Заткнись. Сейчас ты можешь только стонать.       Заявиться через пять лет — и подумать, что это останется безнаказанным?       Деньги, слава, бизнес. У Сукуны есть все и одновременно ничего.       Деньги, слава, карьера. У Мегуми есть все и одновременно ничего.       Сукуна расслабляет удушающую руку, отводя ее прочь, но Мегуми тут же хватает его за запястье, не давая отступить:       — Сильнее.       В ее глазах — не боль, не страх, а требование. Сукуна выдыхает. Коротко, сдавленно. В его взгляде — буря. Видит ее — растрепанную, с покрасневшими глазами, но несломленную. Всегда несломленную.       — Нет, ты вырубишься.       — Мне это надо!       Пусть все горит. Сукуна сжимает шею сильнее. Его пальцы впиваются в ее кожу, перекрывая дыхание. Ускоряется в ней — яростно, почти безрассудно. Они висят в пространстве между болью и экстазом, между прошлым и будущим, которое, кажется, так и не наступит. Боже, какая же ты восхитительная.       Будешь моей женой?       Она кончает первой — беззвучно, с судорожным вздохом, слезы текут по щекам, смешиваясь с потом на простыне. Ее тело сжимается вокруг него, и он чувствует, как слезы касаются его кончиков пальцев. Это не было в ее планах — ни встреча, ни слабость, ни боль, что дала трещину в маске сильной женщины.       Он кончает за ней — с тихим рыком, замедляясь и вкладывая в финальный толчок всю ту ярость, тоску и голод, что томились в закромах разума. Удушающая рука расслабляется, пресс расслабляется, черные волосы падают на лицо, скрывая влажный блеск в глазах.       Он нависает над ней, вытянув руки по обе стороны от ее головы, словно заключая ее в клетку из плоти и дыхания. Мегуми сглатывает ком в горле, зареванная, смотря на него снизу вверх — на это лицо, которое она и любила до безумия, и ненавидела, и не могла забыть.       — Зачем ты покрасился?       Он не отвечает сразу. Его взгляд скользит по ее коротко остриженным волосам, по новой челке, лежащей на ее лбу иначе, чем раньше.       — Зачем ты подстриглась?       Вопросы, которые ничего не значат, и которые значат все. Это не про цвет волос или длину. Это про попытки стать другим.       Молча проводит пальцем по щеке, смахивая слезу. Его взгляд тяжелый, почти невыносимый. Останется в памяти вкус, тысячи слов, учащенный пульс.       Мегуми улыбается через боль — криво, безрадостно, но искренне. Ее губы дрожат, а в уголках глаз застывают непролитые слезы. Смотрит на него, и в этом взгляде — вся история их падения. Сукуна отстраняется, садясь на край кровати. Ему срочно нужно закурить, но пачку сигарет он оставил, вроде бы, в багажнике. Эта мелкая бытовая деталь кажется сейчас символом всего — он снова оказался без того, что ему нужно, прямо в момент, когда это оказалось важнее всего.       — Я не простила тебя.       — За что? — оборачивается не лицом, а плечом, словно не в силах вынести прямой взгляд. Его профиль резок при тусклом свете — знакомый и чужой одновременно.       — За все. За все плохое и хорошее, что было между нами.       Они смотрят друг на друга — два берега одной реки, которые не могут сойтись, но и не могут исчезнуть. Между ними — пять лет молчания, гордыни и боли, которые оказались сильнее, чем все, что они когда-то чувствовали.       — А я тебя не просил прощать. Я просто хотел, чтобы ты осталась.       Но, увы, ты этого не сделала.       Это уже не про реку между ними, а про океан. Лишенный даже призрачной надежды на мост.       — Так, может, поговорим хотя бы сейчас?       Это не про скорость. Это — про побег.       — Нет.