1. Негласный суд

Последние годы для Френки были далеко не сказкой. Скорее, они напоминали бесконечный, выматывающий ад, где единственным светлым пятном, единственной отдушиной служила его футбольная карьера. Но даже эта вершина, казавшаяся такой желанной, была лишь фасадом, скрывающим внутреннюю пустоту. Он работал из последних сил, буквально выжигая себя на поле. Тренировки начинались раньше всех и заканчивались позже. Каждое утро он заставлял себя подниматься до рассвета, когда город еще спал, чтобы первым оказаться на поле. Он отрабатывал до изнеможения — удары, пасы, финты, каждую деталь, которую можно было улучшить. Его тело было измучено, мышцы болели от напряжения, но он гнал себя вперед, потому что знал: стоит остановиться, как пустота внутри захлестнет его полностью. Каждый день был борьбой. Борьбой с усталостью, с болью, а главное — с ощущением бессмысленности, которое подтачивало его изнутри. Он бегал, пока лёгкие не начинали гореть, поднимал веса, пока мышцы не отказывали, отрабатывал удары до тех пор, пока мяч не становился продолжением его ноги. Он выкладывался на каждой тренировке, как в последний раз, потому что единственное, что имело значение — это футбол, который требовал всей его отдачи. А всё потому, что внутри царила звенящая пустота. Пустота, которая образовалась на месте рухнувшего брака с Микки. Они пытались спасти то, что когда-то казалось нерушимым, но ничего не получалось. Семейный психолог, к которому они обращались, разводил руками, не в силах найти выход из лабиринта их непонимания. Ссоры становились всё чаще и всё яростнее, а чувства, некогда столь пылкие, выгорели дотла, оставив лишь пепел обид и разочарований. Их расставание не было актом войны, не было попыткой причинить друг другу ещё большую боль. Нет, это было скорее благородное решение — акт милосердия к самим себе и к той долгой любви, которую они когда-то знали. Они решили не мучить друг друга, не продлевать агонию, а сохранить в своих воспоминаниях светлые моменты, которые были так дороги. Чтобы в их общей истории осталось место не только для боли и разочарований, но и для тепла, для искренних улыбок — для того, что когда-то делало их счастливыми. Расставание стало не концом, а попыткой сохранить память о самом лучшем, пока не стало слишком поздно. К тому же всё усугубляло то, что у них оставалось двое детей. Для Френки это был ещё один, пожалуй, самый главный фактор, который заставлял его стискивать зубы и идти вперёд несмотря ни на что. Он изо всех сил старался сделать так, чтобы развод родителей не стал для них трагедией, чтобы они не почувствовали всей той пустоты и боли, которая разрывала его самого. Он хотел уберечь их, создать для них иллюзию нормальности, хоть и понимал, что это почти невозможно. Его действия были пропитаны этой отчаянной заботой. Он старался проводить с детьми как можно больше времени, выкраивая его из своего и без того плотного графика. По выходным, когда не было игр или изнурительных тренировок, он устраивал для них настоящие приключения. Парки аттракционов, походы, выезды на природу — он старался подарить им как можно больше радости и положительных эмоций. Он играл с ними в футбол на заднем дворе, подбадривал их, смеялся с их детских шуток и старался быть не просто известным футболистом, а любящим отцом. Он внимательно слушал их рассказы о друзьях, задавал вопросы и проявлял искренний интерес к их жизни. Он помогал им освоиться среди сверстников. Если у них возникали какие-то проблемы, он пытался разобраться, поддержать и найти решение, которое не будет травмирующим. Когда Микки забирала детей, он всегда находил в себе силы улыбнуться и сказать тёплые слова, прежде чем отправить их в путь. Он никогда не говорил о своих чувствах, о своей боли, потому что знал: его дети не должны были нести этот груз. Он старался быть для них опорой, скалой, которая не даст им упасть, даже когда сам чувствовал, что его вот-вот накроет волной отчаяния. Он был заботливым отцом, который даже в самые тёмные дни своей жизни находил в себе силы осветить мир своих детей. Так Френки и жил, балансируя на грани, пытаясь не сойти с ума от внутренней пустоты и внешнего давления. Он продолжал работать на износ, быть идеальным отцом, но всё это было лишь попыткой заглушить внутреннюю боль. И, казалось, так продолжалось бы вечно, пока судьба не подкинула ему главный сюрприз — встречу с Фейт Боуман. Это произошло абсолютно случайно. Вообще-то Френки планировал свою личную жизнь на потом. Думал, что найдёт себе спутницу жизни лет в сорок, когда завершит карьеру, когда дети подрастут и станут более самостоятельными. Иногда он сам себе усмехался, представляя эту размеренную, спокойную старость. Но жизнь распорядилась иначе. Через общих друзей он познакомился с Фейт. Длинноногая красавица с глазами цвета летнего неба. Она оказалась родом из Нидерландов, как и он, что стало ещё одной точкой соприкосновения в их, казалось бы, совершенно разных мирах. Девушка только что закончила университет и отправилась в большое путешествие по Европе, и на несколько недель её путь пролёг через Барселону. Именно там, в этом солнечном городе, их пути и пересеклись. Для Френки это была любовь с первого взгляда — чистая, словно ему снова стало пятнадцать. Он был сражён её красотой, её очарованием, её жизнелюбием. Он видел в ней тот самый свет, которого так не хватало в его жизни. Боуман, в свою очередь, поначалу держала некоторую дистанцию. Девушка была осторожна. Она давала ему время узнать друг друга получше и убедиться, что это не просто мимолетное увлечение. Но мужчина не сдавался. Он был решителен и настойчив, и его искренность, забота и горячий темперамент постепенно растопили её осторожность. Он добивался её всеми возможными способами, и в итоге Фейт сдалась. Она решила остаться в Барселоне, чтобы быть рядом с ним. Их разница в возрасте — десять лет — казалась пропастью. Ему было тридцать два, он был разведённым мужчиной с двумя детьми, уже познавшим горечь разочарований. Ей — двадцать два; она только начинала свой путь, полная надежд и планов на будущее. Но несмотря на все эти различия, их любовь сносила крышу обоим. Они не могли оторваться друг от друга, словно два магнита, притянутые неведомой силой. Время, проведённое вместе, пролетало незаметно; каждый момент был наполнен страстью, нежностью и абсолютным пониманием. Фейт принесла в его жизнь тот свет, которого ему так не хватало, а он, в свою очередь, оберегал её как самое ценное сокровище. Конечно, несмотря на всю эту волшебную искру, идеальной их идиллию было назвать сложно. Были и свои трудности, и шероховатости, и конфликты. Но Френки и Фейт оба понимали: в здоровых отношениях это не просто нормально — это неизбежно и даже полезно. Почему же конфликты в отношениях — это не признак конца, а скорее важный этап развития? Потому что люди, даже самые близкие, остаются разными личностями со своими уникальными взглядами, желаниями и потребностями. Когда эти желания сталкиваются; когда точка зрения одного не совпадает с точкой зрения другого — возникает конфликт. И это не повод для паники или обвинений; это возможность лучше узнать друг друга, понять, что важно для каждого, и найти точки соприкосновения. Для мужчины с его прошлым опытом, где отношения заканчивались из-за накопленных обид и невысказанных претензий, понимание этого было особенно важным. Он знал, как легко можно позволить мелкой ссоре перерасти в глобальную проблему, если не найти в себе силы к диалогу. Боуман, будучи моложе, но обладая удивительной зрелостью, тоже прекрасно это понимала. Она не боялась говорить о том, что её беспокоит, не боялась выражать свои чувства, даже если это могло вызвать разногласия. Именно в эти моменты, когда возникали споры, проявлялась истинная сила их любви. Вместо того чтобы отвернуться или напасть, они старались слушать. Слушать не для того, чтобы возразить, а для того чтобы понять. Френки, несмотря на свою бурную натуру, учился сдерживать гнев, искать слова, которые не ранят, а объясняют. Он вспоминал, как важно помнить, почему они вместе, какие чувства их связали. Фейт, в свою очередь, старалась быть терпимее к его загруженности, к его иногда резким словам, вызванным стрессом. Они учились находить компромиссы. Это было искусство, которое требовало терпения, уважения и желания понять друг друга. Иногда это означало, что один уступит; иногда — что оба найдут совершенно новое решение, которое устроит всех. Но главное — они никогда не забывали о своей любви. Перед каждым сложным разговором, перед каждой конфликтной ситуацией они напоминали себе, насколько дороги друг другу. Это напоминание становилось якорем, который не давал им утонуть в пучине разногласий. Они понимали, что истинная близость — это не отсутствие проблем, а способность вместе преодолевать их. Это умение видеть в другом партнёра, союзника, а не противника. Так одно из таких испытаний подступило в виде важного светского мероприятия для спонсоров клуба. Для Френки, как для одного из ключевых игроков, присутствие было не просто желательным, а обязательным. И, конечно же, ему нужно было прийти с партнёршей. Выбор пал на Фейт, естественно. Она, конечно, знала, что подобные мероприятия — часть жизни Френки, но сама искренне их ненавидела. Для неё эти пафосные тусовки были настоящей пыткой. Она чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке среди сверкающих бриллиантов, дорогих костюмов и фальшивых улыбок. Каждый взгляд, направленный в её сторону, казался ей осуждающим или оценивающим. Её, молодую, только начинающую свой путь, воспринимали не как личность, а как некое приложение к знаменитому футболисту. Эта роль аксессуара её невыносимо бесила. Боуман сидела у туалетного столика, сжав в руках тушь для ресниц так, что пальцы побелели. В зеркале отражалось её напряжённое лицо: брови сведены, губы слегка подрагивали, а в глазах читалось немое сопротивление. Она сжала зубами нижнюю губу, оставив на ней едва заметный след. «Ненавижу это», — пронеслось в голове. За её спиной раздались шаги. Его руки скользнули по её плечам, тёплые ладони легли на её кожу, а губы коснулись макушки. — Ты самая красивая, — прошептал он, встречая её взгляд в зеркале. Фейт не ответила сразу. Её пальцы нервно постукивали по столику. — Обязательно идти? — наконец выдохнула она, отводя глаза. Френки вздохнул; его пальцы слегка сжали её плечи и начали медленно гладить вверх-вниз, будто пытаясь снять напряжение. — Да, — ответил он твёрдо. — Я знаю, тебе не нравится, но… это важно. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как его дыхание касается её шеи. Его руки опустились ниже, обвили её талию, притягивая к себе. — Ты же знаешь, как я там себя чувствую, — прошептала девушка, наконец повернувшись к нему. Он притянул её ближе, прижал лоб к её виску. — Знаю. Но ты не одна. Я буду рядом. — Они смотрят на меня как на… — она замялась. — Как на твою очередную глупую игрушку. Френки резко отстранился и взял её лицо в ладони. — Никто так не думает. — Думают. — Мне плевать, что они думают, — его голос стал жёстче. — Ты для меня не игрушка. Ты — моя девушка. И если кто-то посмеет… — Не надо, — перебила она, положив ладонь ему на грудь. — Я не хочу скандалов. Он замер, потом медленно выдохнул и снова обнял её. — Тогда просто будь со мной. Боуман слабо улыбнулась. — Обещаешь? — Клянусь. Он наклонился и прижался губами к её шее, заставив её вздрогнуть. — А пока… — его руки скользнули ниже. — Давай закончим собираться. Она засмеялась, отстраняясь, но он не отпускал. — Френки! — Что? — он притворно-невинно поднял брови. — Мы опоздаем. — Ну и что? Пусть подождут. Она покачала головой, но уже не сопротивлялась, когда он снова притянул её к себе. — Ты невозможен. — Зато твой.

***

Основной проблемой являлся тот факт, что Микки, бывшая жена Френки, оставалась близкой подругой абсолютно всех девушек футболистов. На протяжении многих лет она была частью этого закрытого мира, их доверенным лицом, той, с кем они делились своими радостями и печалями. И даже если прямого, явного конфликта между Микки и Фейт никогда не возникало, это положение дел оказывало колоссальное влияние на новую избранницу Френки де Йонга. Для Боуман, которая так ценила искренность и не терпела фальши, это было настоящим испытанием. Она чувствовала себя чужой, наблюдая, как девушки, с которыми она пыталась установить контакт, с нескрываемой теплотой обращались к Микки. Казалось, каждая из них имела свою долгую историю общения с бывшей женой Френки, свои общие шутки, свои секреты. И Фейт, при всей своей очаровательности и открытости, оказывалась как бы за бортом, вне этого женского круга. Это порождало в ней чувство уязвимости и некоторого пренебрежения. Девушки футболистов, привыкшие к Микки, к её образу жизни, к её умению вписаться в светскую тусовку, смотрели на новенькую с нескрываемым снисхождением. Её юность, её прямолинейность, её неприятие искусственности — всё это воспринималось ими как наивность, как недостаток опыта. Они вели разговоры, которые Фейт не могла поддержать, делились воспоминаниями, в которых она не участвовала. Её попытки быть собой, быть искренней, часто наталкивались на стену вежливого, но холодного равнодушия. Боуман чувствовала себя как под микроскопом, и этот микроскоп был направлен на неё девушками, которые, казалось, уже имели свой устоявшийся порядок и место для каждого. Её воспринимали не как новую избранницу их друга, а как незваную гостью, которая нарушила их привычный уклад. Это пренебрежительное отношение, эти многозначительные взгляды и недомолвки — всё это давило на неё, заставляя ещё больше замыкаться в себе и ещё сильнее ненавидеть эти светские рауты, где она чувствовала себя лишь объектом чьих-то суждений. В мире футбольных жен и подруг существовало негласное правило: бывшие никогда не уходят по-настоящему. Особенно если они, как Микки, оставались в самом центре этого круга — дружелюбные, улыбчивые, всегда готовые дать совет или выслушать. И уж тем более если эти бывшие были матерями общих детей, что автоматически делало их частью жизни клуба навсегда. Поэтому, когда Френки появился на очередном мероприятии с Фейт, все уже знали о ней всё. Или, по крайней мере, думали, что знают. Девушки внимательно следили за новой избранницей звездного футболиста. Каждое её движение фиксировалось, каждая фраза анализировалась, каждый жест тут же получал оценку. А потом — неизбежно — обсуждалось в узком кругу. Как она выглядит? Что на ней надето? Как она себя ведёт? Неужели Френки правда серьёзно к ней относится? Фейт не слышала этих слов напрямую, но чувствовала их на себе — в виде холодных улыбок, быстрых переглядываний и внезапного затишья в разговоре, когда она подходила к группе девушек. Она стояла у высокого стола с напитками, стараясь выглядеть непринуждённо, когда до неё донёсся обрывок разговора: — Это же новое платье от Ливне, он просто боготворит... Её пальцы непроизвольно сжали бокал. Ливне. Голландский дизайнер, восходящая звезда европейской моды. И как раз тот человек, с которым Фейт работала над своей дипломной коллекцией. Это был её шанс. Она сделала глоток вина, собралась с духом и подошла к группе девушек. — Вы говорите о новом платье Ливне? — вставила Боуман в паузу, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Девушки обернулись, слегка удивлённые её вмешательством. Одна из них — высокая блондинка с идеальным маникюром — оценивающе скользнула взглядом по её наряду. — Да, — ответила она, чуть протяжно. — Ты тоже следишь за его работами? Фейт почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Наконец-то. — Не просто слежу, — улыбнулась она. — Я работала с ним над проектом в университете. Он тогда как раз экспериментировал с тем самым принтом из своей последней коллекции. В глазах девушек мелькнул искренний интерес. Одна даже слегка приподняла бровь. — Правда? — блондинка оживилась. — А как он в работе? Говорят, он жуткий перфекционист. Боуман рассмеялась. — Ещё какой! Однажды он заставил меня переделывать эскиз семь раз, потому что «линия не дышала». Девушки захихикали. Напряжение чуть спало. — О, так ты в моде? — спросила рыжеволосая девушка слева. — Да, я дизайнер, — кивнула Фейт, чувствуя, как наконец-то разговор пошёл в нормальном русле. Казалось, лёд тронулся. Но тут одна из девушек — та, что до этого молчала — вдруг кокетливо прикрыла рот рукой. — Ой, а я думала, ты просто... ну... молоденькая красотка. Тишина. Фейт почувствовала, как тепло разливается по щекам. — Я и то, и другое, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ах, конечно, конечно! — девушка засмеялась, но в её глазах читалось что-то колкое. — Просто... ну, знаешь, обычно девушки футболистов не особо заморачиваются карьерой. Разве что карьерой жены. Другая слегка нахмурилась, но ничего не сказала. Боуман сглотнула. Она могла бы парировать, могла бы сказать что-то резкое — но зачем? Они уже поймали её. Поймали на том, что она пыталась. А в их мире нет ничего смешнее, чем тот, кто слишком старается. — Ну, видимо, я необычная, — улыбнулась она, поднимая бокал. Девушки переглянулись. Разговор продолжился, но что-то в нём уже сломалось. Фейт понимала: она могла быть умной, талантливой, интересной — но здесь это не имело значения. Потому что даже если Микки уйдёт в тень, даже если девушки перестанут шептаться — они уже решили, кто она. Временная. Замена. Ошибка. Боуман отошла от компании, делая вид, что направляется к фуршетному столу. Её пальцы сжимали бокал так крепко, что суставы побелели. Она сделала несколько шагов, когда за спиной услышала сдавленный смешок, затем отчётливый шёпот: — Расскажем Микки... Голос оборвался, когда девушка заметила, что та замедлила шаг. Но было уже поздно — слова прозвучали, и каждая из них вонзилась в спину, как нож. Фейт не обернулась. Она просто ускорила шаг, пробираясь сквозь толпу, пока смешки не растворились в общем гуле вечера. В горле стоял ком, а перед глазами плясали тёмные пятна. Она знала — если сейчас остановится, то либо разрыдается, либо устроит сцену. Ни того, ни другого она себе позволить не могла. Её взгляд автоматически нашёл Френки. Он стоял в кругу игроков, оживлённо жестикулируя и рассказывая какую-то историю. Его лицо светилось улыбкой, глаза блестели — он был в своей стихии, среди своих людей. Боуман замерла, наблюдая за ним. Казалось, стоит ей сделать шаг в его сторону — и он тут же раскроет объятия, спросит, что случилось. Но что она скажет? Что не смогла вписаться в его мир? Что его бывшая жена, даже не присутствуя, продолжает определять её место в этой иерархии? Она сжала зубы. Нет. Не сейчас. Не здесь. Фейт резко развернулась и направилась к дамской комнате. Ей было всё равно. Пусть думают, что хотят. Пусть шепчутся. Главное — скрыться, пока первая предательская слеза не скатилась по щеке. Девушка распахнула дверь; внутри царила неестественная тишина, контрастирующая с шумом мероприятия. Зеркало перед ней отражало бледное лицо с покрасневшими глазами. Она резко отвернулась, хватаясь за мраморную раковину, словно боясь, что ноги подкосятся. Дрожащими пальцами она достала из клатча бумажную салфетку и промокнула влагу под глазами, стараясь не размазать тушь. Вдох. Выдох. Ещё один глубокий вдох. Ничего страшного. Просто ещё один вечер. Просто ещё одна проверка. Она расправила плечи, провела ладонями по платью, сглаживая несуществующие складки. В зеркале уже стояла не сломленная девушка, а та самая Фейт — сильная, гордая, достойная. Та, что заслуживает быть рядом с Френки. Сейчас она выйдет, подойдёт к нему — и всё будет хорошо. Он её защитит. Он всегда защищает. Она ещё раз глубоко вдохнула, почувствовав, как холодный мрамор под пальцами возвращает её к реальности. Шаг за шагом, как по подиуму, она направилась к выходу, готовая снова войти в этот враждебный мир. Боуман вышла из дамской комнаты, подбородок был гордо поднят, шаги уверенные. Она пробиралась сквозь толпу, приковав взгляд к мужчине, который стоял в кругу игроков, жестикулируя и смеясь. Ей нужно было всего лишь дотронуться до его руки, поймать его взгляд — и всё, она больше не будет чувствовать себя такой чужой в этом зале. Но когда она подошла ближе и осторожно коснулась его локтя, Френки лишь на секунду обернулся, машинально улыбнулся и... тут же вернулся к разговору. — Подожди минутку, — бросил он через плечо, даже не разобрав, что она хотела сказать. Его ладонь на мгновение сжала её пальцы, но это был жест-отмашка, не более. Фейт замерла на месте. Её губы слегка приоткрылись, но слова застряли в горле. Она попыталась ещё раз, тихонько позвав: — Милый, мне нужно... — Да, да, я потом, — он засмеялся чему-то своему, даже не повернувшись, хлопая по плечу товарища по команде. Она почувствовала, как горячая волна обиды накрывает её с головой. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она стояла рядом, словно призрак, пока они обсуждали последний матч, смеялись, поднимали бокалы. В конце концов, Боуман развернулась и медленно отошла. Ноги сами понесли её к ближайшему свободному стулу у стены. Она плюхнулась на него, у неё вдруг подкосились колени. Перед ней плыл размытый калейдоскоп лиц, смеха и музыки. Она смотрела в пустоту, сквозь всё это, не видя ничего. Пальцы бесцельно теребили край платья, губы были плотно сжаты. В ушах стоял гул, заглушающий все звуки. Она больше не хотела здесь быть. Не хотела видеть эти фальшивые улыбки, слышать этот смех. Не хотела чувствовать себя невидимкой рядом с тем, кто, казалось бы, должен был замечать её в первую очередь. Фейт закрыла глаза, делая глубокий вдох. Ей хотелось исчезнуть. Просто встать и уйти, оставив всё это позади. Но девушка знала — она не может. Но и сил терпеть у неё больше не было.

***

Фейт молча села в машину, прижавшись лбом к холодному стеклу. Городские огни расплывались перед глазами в цветных бликах — она даже не заметила, как начала плакать. — Заедем в ресторан? — осторожно спросил Френки, заводя двигатель. В ответ — лишь тихое шмыганье носом. Он повернулся и замер: по её щекам катились тяжёлые, беззвучные слёзы. — Милая... что случилось? Она резко выдохнула, не глядя на него: — А ты будто не знаешь. Мужчина растерянно замер. Затем, не говоря ни слова, потянулся и обнял её. И тут она разрыдалась — по-настоящему, всей той болью, что копилась последние часы. Её пальцы вцепились в его пиджак, слёзы текли ручьями, оставляя мокрые пятна на ткани. — Я правда пыталась! — голос её срывался. — Входила в их дурацкие разговоры, улыбалась... А они... — Всё образуется, — он гладил её по волосам, целовал макушку. — Просто нужно время, чтобы привыкнуть... — Нет! — Боуман резко отстранилась, глаза горели. — Не получится «так»! Ты не видел, как они на меня смотрят! Как будто я... временная замена. Френки нахмурился: — Ты преувеличиваешь. Микки никогда не... — Опять Микки?! — она горько усмехнулась. — Да она даже не должна упоминаться! Но она ВЕЗДЕ, Френки! Мужчина напрягся, его пальцы сжали руль: — Прекрати. Микки — мать моих детей. Я не могу просто вычеркнуть её из жизни. — Я и не прошу вычеркивать! — голос девушки дрожал. — Но почему она должна быть частью НАШЕЙ жизни? Почему её подруги имеют право обсуждать меня? — Ты всё выдумываешь! — он резко хлопнул по рулю. — Никто тебя не обсуждает! — Ах да? — она горько рассмеялась. — Конечно, тебе так кажется. Ведь весь вечер тебе было плевать на мои чувства. Френки на мгновение замялся, но тут же парировал: — Ты слишком мнительная. Они просто... — Нет! — Фейт вдруг ударила ладонью по приборной панели. — Ты просто не хочешь видеть! Тебе удобнее считать меня истеричкой, чем признать, что твой «идеальный мир» делает мне больно! В салоне повисла тяжёлая тишина. Фейт тяжело дышала, слёзы текли ручьём. Френки смотрел перед собой, его челюсть нервно двигалась. И вдруг — резкий всхлип. девушка сжалась в комок, закрыв лицо руками: — Я так старалась... Так старалась быть достойной тебя... Френки замер. Он увидел её сильной. Видел весёлой. Видел страстной. Но такой — сломленной, беззащитной — никогда. Осторожно, будто боясь спугнуть, мужчина дотронулся до её руки: — Фейт... Она дёрнулась, но не отстранилась. — Прости, пожалуйста, — его голос стал тихим, хриплым. — Я... я дурак. Боуман подняла на него заплаканные глаза. В них читался немой вопрос. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — он осторожно стирал её слёзы большими пальцами. — Давай...давай найдём решение. Вместе. Она не ответила. Просто прижалась к его груди, а он обнял её крепче, целуя макушку. Они сидели в машине, прижавшись друг к другу. Френки медленно гладил её спину, чувствуя под пальцами лёгкую дрожь. Его губы касались её волос. — Прости, — снова прошептал он, и в этот раз в его голосе не было оправданий — только тихое сожаление. — Давай договоримся: на официальные мероприятия я пойду один. Или мы уходим рано. Фейт слабо кивнула, её пальцы всё ещё сжимали его рубашку. — А наша настоящая «светская жизнь»... — он вдруг потянулся к радио и выкрутил громкость на полную. Из динамиков хлынула их любимая глупая поп-песня — та самая, под которую они однажды пьяные танцевали в кухне её квартиры. Девушка фыркнула сквозь слёзы: — Ты идиот... — Я больше предпочитаю, когда ты зовёшь меня любимым, — он ухмыльнулся и резко дёрнул её за талию, заставляя рассмеяться. Их губы встретились где-то посередине — солёные от её слёз, тёплые от его улыбки. Любовь — это не вписывание в чужие рамки. Это готовность создать свой собственный, неровный, но искренний мир. Где можно слушать глупую музыку. Где можно плакать. Где можно не стараться быть кем-то — а просто быть. Вместе. Френки прижал лоб к её лбу, их дыхание смешалось: — Всё будет хорошо. И Фейт безусловно верила ему.