2. Не та мама

За всей этой внешней хрупкостью и юношеской непосредственностью скрывалось глубокое, трепетное желание, которое Фейт носила в своём сердце с самого детства — желание иметь детей. Для неё дети были не просто продолжением рода, а воплощением самой жизни, её смыслом, её чистейшим проявлением. Она видела в детях ту искренность и непосредственность, которые так ценила во всём, ту радость, которая, казалось, никогда не иссякает. С ранних лет она возилась с младшими братьями и сёстрами, с племянниками друзей, а позже, в университетские годы, часто брала на себя заботу о детях знакомых. Каждый раз, когда она брала на руки младенца, когда видела, как малыш смеётся, как впервые произносит слово, как делает первые шаги — её сердце наполнялось невыразимой нежностью и трепетным ожиданием. Она представляла себе, как будет держать на руках своего ребёнка, как будет петь ему колыбельные, как будет учить его всему, что знает сама. Дети для неё были олицетворением будущего, надеждой, той самой безусловной любовью, которая делает жизнь по-настоящему полной. Конечно же, она не могла не говорить об этом с Френки. Их отношения, несмотря на юность Фейт, развивались стремительно, и разговоры о будущем становились всё более откровенными. Она знала, что у мужчины уже есть двое прекрасных детей и понимала, что сейчас для неё не время становиться матерью в полной мере. Более того, она сама мечтала о том, чтобы реализовать себя в профессиональном плане, чтобы построить свою карьеру и обрести собственную независимость. Поэтому они пришли к обоюдному решению. Дети, безусловно, будут. Но чуть позже. Когда Боуман почувствует, что готова к этому шагу, когда она достигнет определённых высот в своей карьере, когда они с Френки официально свяжут себя узами брака. Это было не просто откладывание, а скорее осознанное планирование, которое давало девушке уверенность в том, что её мечта не забыта, а лишь терпеливо ждёт своего часа, чтобы стать реальностью. И это обещание, это совместное видение будущего наполняло её сердце ещё большей любовью к Френки, к их отношениям и к той жизни, которую они строили вместе. Сейчас же, пока это желанное будущее ещё только маячило на горизонте, Фейт старалась попробовать себя в новой, очень ответственной роли — роли мачехи. Когда мужчина проводил время со своими детьми, она изо всех сил стремилась быть рядом, помогать ему и стать частью их маленькой семьи. Это было для неё не просто желание угодить любимому, а искреннее стремление полюбить этих малышей как своих собственных. Она старалась наблюдать за ними, учиться их привычкам и понимать их маленькие радости и обиды. Когда они приходили в дом, Боуман готовила им угощения, читала сказки и играла с ними. Она хотела, чтобы они чувствовали себя любимыми и принятыми, чтобы им было уютно и спокойно рядом с ней. Но признаться, всё это давалось ей нелегко. Внутри неё боролись два сильных чувства: искреннее желание быть хорошей мачехой и страх перед тем, что она делает что-то неправильно. Ведь она знала, что Микки была по общему признанию просто совершенной матерью. Она была идеалом, к которому казалось невозможно приблизиться. Фейт боялась не соответствовать этому эталону, боялась случайно сделать что-то, что могло бы ранить детей или вызвать их негативную реакцию. Каждый её поступок, каждое слово и каждая попытка наладить контакт с детьми сопровождались внутренним сомнением. А правильно ли она поступила? Не показалась ли слишком навязчивой? Что подумает Микки, если узнает? Эти мысли роились в её голове, не давая покоя. Она видела, как легко биологической матери удавалось находить общий язык с детьми и как естественно она проявляла свою материнскую любовь. И рядом с этим Фейт чувствовала себя неуверенной и спотыкающейся, словно шла по тонкому льду. К счастью, рядом был Френки. Он, чувствуя её тревогу, старался всеми силами её поддержать. Его слова были для неё бальзамом на душу. — Фейт, дорогая, — говорил он, обнимая её. — Ты просто чудесно справляешься. Правда. Ты такая заботливая, такая любящая. Дети обожают тебя, и я это вижу. Он не просто успокаивал её, он искренне восхищался её усилиями. Он видел, сколько души она вкладывает в эти отношения, как старательно пытается стать частью их жизни. Он говорил ей, что не существует идеальных мачех, что главное — это любовь и искренность. — Не сравнивай себя с Микки, — просил он. — У каждого свой путь, своя история. Твой путь с моими детьми только начинается, и он уникален. Ты даришь им столько тепла и внимания, сколько многие родные мамы не могут дать за всю жизнь. Ты делаешь гораздо больше, чем просто правильно; ты делаешь их счастливыми. Эти слова, произнесённые с такой искренностью и любовью, наполняли Боуман силами. Они помогали ей справиться с сомнениями и придавали уверенности. Она понимала, что быть совершенной невозможно, но быть любимой и любящей — это то, к чему она стремилась, и то, что, как говорил Френки, у неё прекрасно получалось. Но, как это часто бывает, когда счастье кажется таким близким и достижимым, на пути возникают новые препятствия. Если с младшим ребёнком Френки, который был ещё совсем крохой, Фейт находила общий язык без особых проблем, то с Майлзом, которому исполнилось пять лет, отношения складывались сложнее. Пятилетний возраст — это удивительный, но одновременно и очень непростой период в развитии ребёнка. Это время, когда дети начинают активно познавать мир, формировать свою личность и, конечно же, проявлять свой характер. И Майлз не был исключением. Вместе с новым этапом взросления у него начали проявляться свои особенности, которые ставили Фейт в тупик. Во-первых, Майлз стал очень упрямым. Если раньше он легко соглашался на её предложения, то теперь часто начинал протестовать, отстаивая своё «я». Он мог отказываться от еды, не хотеть одеваться или спорить по пустякам. Это было проявлением его растущей самостоятельности, но для девушки, которая старалась действовать мягко и ненавязчиво, это становилось настоящей проблемой. Ей приходилось искать новые подходы, терпеливо объяснять и находить компромиссы — что было не всегда легко, учитывая её страх сделать что-то не так. Во-вторых, Майлз стал ревновать. Он явно ощущал, что в жизни его папы появилась новая женщина и, возможно, боялся, что это как-то повлияет на его собственное положение. Он мог начать капризничать, когда Френки уделял внимание Фейт, требовать, чтобы отец играл только с ним. Эта ревность, хотя и естественна для ребёнка в такой ситуации, ранила Боуман и заставляла её снова сомневаться в себе. В-третьих, Майлз начал проявлять некоторую агрессивность. Он мог толкнуть другого ребёнка, отобрать игрушку или сказать что-то обидное. Это было не со зла, а скорее как способ проверить границы и понять, что можно, а что нельзя. Но Фейт, воспитанная в уважении к другим, очень переживала по этому поводу. Она старалась мягко пресекать такое поведение и объяснять ему, что так поступать нельзя, но иногда чувствовала, что её слова не доходят до него. Всё это требовало от девушки огромного терпения, мудрости и, конечно же, любви. Ей приходилось учиться заново: прислушиваться к Френки, наблюдать за тем, как он общается с детьми и применять его методы. Это был непростой путь, полный проб и ошибок, но Боуман была полна решимости пройти его, чтобы стать для Майлза не просто новой женщиной в жизни папы, а настоящим другом и поддержкой. И вот однажды, как будто сама судьба подкинула Фейт возможность. Микки, неожиданно для всех, узнала о болезни родственника и улетела по делам в Нидерланды, оставив своих двоих маленьких детей на попечение бывшего мужа. Для Боуман это стало настоящим подарком. Она чувствовала, что это её шанс, её возможность наконец-то наладить более глубокий, более личный контакт с Майлзом, показать ему, что она готова быть частью их жизни и что её присутствие не угрожает их отношениям с отцом. С самого утра она была в приподнятом настроении, чувствуя прилив сил и решимости. Весь день она посвятила подготовке. Решив приготовить что-то особенное, что могло бы порадовать и детей, и Френки, она остановила свой выбор на пасте. Она старательно, с любовью замешивала тесто, представляя, как тонкие полоски пасты будут скользить по тарелкам. Она экспериментировала с соусом, добавляя свежие травы, чеснок и пармезан, стараясь добиться идеального, насыщенного вкуса. Каждый её жест был наполнен заботой. В это время мужчина, устроившись в уютном кресле в гостиной, читал сыну книжку. Майлз, прильнув к отцу, слушал с явным удовольствием, иногда перебивая вопросами или комментариями. Стоя у кухонного стола, Фейт украдкой наблюдала за ними. Её сердце наполнялось нежностью. Она видела, как сосредоточенно Френки читает, как внимательно слушает Майлз, как тепло они держатся друг за друга. В этот момент она не видела в нём просто известного футболиста, а видела любящего, заботливого отца, который делает всё возможное для своих детей. «Какой же он всё-таки хороший отец», — пронеслось у неё в голове. Он не просто обеспечивает их всем необходимым, он вкладывает в них душу, дарит им своё время и свою любовь. Это так важно, так ценно. Эта мысль успокаивала её и придавала сил. Она понимала, что, возможно, Майлзу нужно время, чтобы принять её и привыкнуть. Но видя, как мужчина заботится о своих детях, она чувствовала, что и ей удастся найти к ним дорогу. Она была готова ждать, стараться и любить, потому что видела, как много значит для Френки его семья и как много значит для неё сама семья. И эта общая ценность, этот общий идеал делал её веру в их будущее ещё крепче. Фейт с гордостью поставила на стол большую миску с домашней пастой, от которой поднимался ароматный пар. Золотистые ленты теста были идеально аль денте, а томатный соус с базиликом и пармезаном выглядел настолько аппетитно, что у Френки сразу загорелись глаза. — Ну это просто произведение искусства! — воскликнул он, тут же накладывая себе полную тарелку. Первый же кусок заставил его закатить глаза от удовольствия. — Фейт, это божественно! Ты в этом просто гений! — он нежно поцеловал девушку в щеку, от чего она сразу же заулыбалась. Младший, усевшись на специальный стульчик, с энтузиазмом принялся за еду, размазывая соус по щекам и радостно болтая ногами. Но Майлз сидел неподвижно, сжав губы. Он лишь вяло поковырял вилкой в тарелке, отодвигая кусочки пасты, как будто искал что-то подозрительное. — Тебе не нравится? — тихо спросила Боуман, стараясь скрыть дрожь в голосе. Мальчик пожал плечами, даже не глядя на неё. — Я не голодный. Френки нахмурился: — Майлз, мы же договорились — пробуем новое. Фейт старалась, чтобы нам всем было вкусно. Мальчик резко спрыгнул со стула; его маленькие кулачки сжались. — Я пойду рисовать! — бросил он через плечо и уже направился к своей комнате. — Майлз! — голос мужчины прозвучал строго. — Поблагодари Фейт за ужин. Он остановился, не оборачиваясь. Его плечи напряглись. — Мама готовит лучше! — бросил он. — МАЙЛЗ! Френки вскочил со стула; его лицо стало серьёзным. В одно мгновение из любящего партнёра он превратился в разгневанного отца. Фейт сидела, застыв с натянутой улыбкой. Её пальцы судорожно сжимали салфетку, а в уголках глаз предательски выступили слёзы. Она быстро моргнула, стараясь их смахнуть незаметно. — Прости, — пробормотал он, уже направляясь за сыном. — Я сейчас... Дверь захлопнулась. Кухня опустела. Только младший продолжал радостно стучать ложкой по столу, не понимая напряжения. Фейт медленно поднялась и начала собирать тарелки. Её движения были механическими, будто она боялась, что если остановится — развалится на части. В тарелке Майлза осталась почти нетронутая паста. Она аккуратно переложила её в контейнер — вдруг он передумает. Из-за двери доносились приглушённые голоса: — Ты ведёшь себя ужасно! — Но она не мама! — Это не повод быть грубым! Фейт закрыла глаза. В горле стоял ком. Она так старалась... Младший протянул к ней руки, капризно хныкая. Девушка автоматически взяла его на руки, прижимая к себе. Тёплый, пахнущий детским шампунем комочек прижался к её плечу. — Спасибо тебе, — прошептала она ему в макушку. — Хоть кто-то...

***

Они устроились на диване, утонув в мягких подушках. Фейт прижалась к Френки, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. Его рука нежно обнимала её за плечи, пальцы время от времени рисовали лёгкие круги на её коже. Голова девушки покоилась на его груди, и она слышала ровный стук его сердца, смешивающийся с диалогами из фильма. Время от времени мужчина наклонялся и целовал её в макушку, а она в ответ прижималась к нему крепче, наслаждаясь этой тихой близостью. В комнате царил уютный полумрак, мерцающий свет экрана отбрасывал на стены мягкие тени. И вдруг дверь приоткрылась. На пороге стоял Майлз, сжимая в руках лист бумаги и цветные карандаши. — Папа, — позвал он неуверенно. — У меня тут не получается. Ты можешь помочь? Френки, не задумываясь, улыбнулся: — Конечно, малыш. Но знаешь, Фейт очень хорошо рисует. Может, она тебе поможет? Лицо мальчика сразу же нахмурилось. — Нет! — он топнул ногой. — Я хочу, чтобы ты помог! Боуман почувствовала, как её тело напряглось. Она медленно отстранилась от Френки, словно давая ему пространство для ответа. Внутри всё сжалось — она снова была лишней. Мужчина вздохнул: — Майлз, мы же говорили о том, что нужно быть вежливым. Но мальчик уже развернулся и убежал, хлопнув дверью. Тишина. Фейт сидела, сжав руки в кулаки, глядя в пустоту. Она пыталась дышать ровно, но ком в горле мешал. — Прости, — Френки потянулся к ней, но она слегка отодвинулась. — Всё нормально, — прошептала она. Девушка встала и направилась к окну, скрестив руки на груди. За стеклом мерцали огни города, такие далекие и безразличные. Мужчина подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её плечу. — Он просто ребёнок. Ему нужно время. Фейт кивнула, но внутри всё кричало. Она так старалась. Так хотела быть частью их жизни. Но каждый раз оказывалось, что для Майлза она — никто. Чужая. — Я знаю, — ответила она тихо. Фейт стояла у окна, ощущая, как по щеке скатывается предательская слеза. Она резко отвернулась, но Френки уже заметил. Он мягко развернул её к себе, большие пальцы осторожно смахнули влагу с её кожи. — Милая, — его голос был глубже обычного. Он взял её лицо в ладони, заставив встретиться с ним взглядом. — Я вижу, как он тебя ранит. И вижу, как ты стараешься. Его большие ладони были тёплыми, но прикосновение — нежным. Фейт хотела отстраниться, но его взгляд не отпускал. — Он просто скучает по маме, — продолжил Френки, проводя большими пальцами по её скулам. — И не знает, как принять тебя. Но это не значит, что ты чужая. Боуман закрыла глаза, чувствуя, как новые слёзы подступают. — Я не хочу заменять её, — прошептала она. — Но я хочу... чтобы он хотя бы не ненавидел меня. Мужчина притянул её ближе, их лбы соприкоснулись. — Он не ненавидит тебя. Он боится. Боится, что если пустит тебя в своё сердце — то предаст маму. Она открыла глаза. Так близко его глаза казались ещё темнее, почти чёрными. В них не было привычного озорного блеска — только глубокая серьёзность. — А ты? — неожиданно для себя спросила Фейт. — Ты тоже боишься её предать? Его пальцы дрогнули на её щеках. Он не отвечал несколько секунд, словно обдумывая. — Нет, теперь ты моя семья. Она мягко улыбнулась. — Это хорошо. Френки глубоко вздохнул, его пальцы нежно переплелись с её. — Я думал об этом, — признался он тихо. — О том, как это выглядит в его глазах. Сначала папа уходит, потом появляется новая женщина... Для ребёнка это как землетрясение. Девушка прижалась лбом к его груди, слушая стук сердца. — Он не понимает, что взрослые могут любить по-разному, — продолжил Френки, гладя её по спине. — Что моя любовь к тебе не отменяет того, что было с Микки. Она подняла на него глаза: — А ты уверен? Что не отменяет? Его руки крепче обхватили её талию. — Я уверен, что люблю тебя сейчас. Что хочу просыпаться рядом с тобой. Что когда ты смеёшься, мир становится ярче, — его губы коснулись её лба. — Но да, иногда ночью, когда ты спишь, я ловлю себя на мысли... — На какой? — она замерла. — Что мне страшно. Не за себя. За них. За тебя, — его голос дрогнул. — Что если я не смогу быть тем отцом, тем мужчиной, который нужен вам всем? Фейт резко поднялась на цыпочки, прижавшись губами к его шее. — Ты уже им стал, — прошептала она между поцелуями. — Каждый день, когда гладишь мне спину, пока я засыпаю. Когда читаешь им сказку голосом медведя. Когда терпеливо объясняешь Майлзу, почему нельзя бить других игрушечной лопатой... Мужчина засмеялся, глаза были на мокром месте. — Боже, как же я тебя люблю. Она почувствовала, как его руки скользят под её футболку, тёплые ладони прижимаются к оголённой спине. — Правда? — выдохнула она, кусая его нижнюю губу. Он подхватил её на руки, прижал к подоконнику. Их дыхание смешалось — горячее, неровное. Его горячие ладони скользили по её бокам, сжимая, ощупывая каждый изгиб. Губы не отпускали её рта — влажные, настойчивые, заставляя терять дыхание. Когда он наконец оторвался, между ними протянулась серебристая ниточка слюны. — Ты такая красивая... — прошептал он хрипло, прежде чем вновь захватить её губы. — Мы не должны... Майлз... — пробормотала она, когда его зубы коснулись ключицы. — Спит как убитый, — заверил он. — А если проснётся — скажем, что папа лечит тётю Фейт от грусти. Его пальцы впились в её бёдра, поднимая, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала его возбуждение сквозь тонкую ткань. Боуман закинула руки ему за шею, позволяя ему стянуть с неё футболку. — Френки... — её голос звучал прерывисто, когда его губы опустились на шею, оставляя влажные следы по пути к груди. Он ответил не словами, а действием — резким движением снял с неё остатки одежды. Его руки, грубые от тренировок, контрастировали с нежностью прикосновений — то сжимали её грудь, то скользили по животу, заставляя её выгибаться навстречу. — Я так хочу тебя... — его шёпот обжёг её ухо, пока пальцы уже скользили между её ног. Фейт вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он подхватил её, не прерывая ласк, и за несколько шагов донёс до дивана. Когда её спина коснулась кожи, он на мгновение остановился, любуясь ею — растрёпанной, покрасневшей, полностью отдавшейся желанию. Они действительно старались быть тихими, но Фейт не могла сдержаться. Френки мгновенно прижал ладонь к её губам, сжимая так, что его пальцы впились в её щеки. — Тише, солнышко, — прошептал он, не прекращая движений, заставляя её выгибаться под ним. Боуман закатила глаза, её тело вздрагивало от каждого движения. Она кусала его пальцы, пытаясь заглушить собственные звуки, но Френки знал, как сводить её с ума. Он убрал руку с её рта, заменяя её поцелуем, поглощая её стоны. Мужчина прижимал её к себе, чувствуя, как её тело откликается на каждое его движение. Она не могла ответить, лишь стонала, теряя себя в его объятиях, в его поцелуях, в их общей, всепоглощающей страсти.

***

Френки сидел на полу, склонившись над большим листом бумаги, где постепенно оживал нарисованный дракон. Майлз, примостившись рядом, с серьезным видом наблюдал за каждым движением отцовской руки. — Так, вот еще, — протянул мужчина, вырисовывая плавную линию крыла и передавая карандаш сыну. — Теперь твоя очередь — добавь ему чешую. Мальчик с энтузиазмом принялся за работу, высунув кончик языка от усердия. В углу комнаты младший возился с игрушечным паровозиком, громко изображая гудки и стук колес. — Ту-тууу! Поехали! — кричал он, толкая состав по воображаемым рельсам. Фейт сидела за столом, погруженная в эскиз нового платья. Ее карандаш скользил по бумаге, создавая изящные линии и складки ткани. Время от времени она поднимала глаза, наблюдая за этой домашней идиллией, и на губах появлялась теплая улыбка. — Папа, — внезапно раздался звонкий голос младшего, прерывая мирное течение вечера. — А почему Фейт вчера вечером кричала? В комнате воцарилась мертвая тишина. Карандаш девушки с глухим звоном выпал из пальцев. Френки застыл с поднятой рукой, а Майлз с любопытством перевел взгляд с отца на Боуман. Они испуганно переглянулись. Мужчина первым пришел в себя, кашлянув в кулак. — Э-э, это... Фейт... увидела большого паука, — быстро соврал он, бросая умоляющий взгляд в сторону девушки. — Огромного! — тут же подхватила она, широко разводя руками для наглядности. — С такими... длинными лапами! Ребёнок округлил глаза. — И ты его убила? — Нет! — Френки поспешно вмешался. — Мы... э-э... аккуратно вынесли его на улицу. Потому что все живые существа важны. Майлз прищурился, явно сомневаясь в этой истории, но младший, удовлетворенный ответом, вернулся к своим паровозикам. Фейт глубоко выдохнула, подбирая упавший карандаш, а Френки украдкой провел рукой по лбу, будто стирая невидимый пот. — Так, дракон, — поспешно вернулся он к рисунку, стараясь перевести тему. — Какого цвета мы сделаем его чешую? Майлз нахмурил брови, внимательно осматривая рисунок. Его маленький пальчик обвел контур дракона, затем он поднял серьезные глаза на отца: — Папа, ты не обижайся только... — он сделал паузу для драматизма. — Но плохой из тебя художник. Френки рассмеялся, потирая затылок: — Ой как больно! Я старался из всех сил! Мальчик не ответил. Его взгляд переключился на задумчивый профиль девушки, склонившейся над эскизами. Она так увлеченно работала, что даже не заметила этого изучающего взгляда. — Фейт... — нерешительно позвал Майлз. — А ты... можешь помочь? Она вздрогнула, приходя в чувства, и тут же улыбнулась: — Конечно, солнышко! Боуман подсела к ним на ковер, грациозно подобрав ноги. Майлз серьезно протянул ей карандаш. — Дракон должен быть страшным, но красивым. Папа не понимает. Фейт кивнула с такой же серьезностью, будто получила важнейшее задание. — Поняла. Давай сделаем чешую переливающейся, — она легкими движениями начала наносить тени. — Вот так, чтобы она блестела на солнце. Френки наблюдал, как его сын зачарованно следит за каждым движением ее руки. — А когти можно покруче? — спросил мальчик. — Еще как можно! — девушка улыбнулась и показала, как сделать когти острыми. Вскоре они втроем склонились над рисунком: Фейт выводила основные линии, Майлз с серьезным видом раскрашивал, а Френки поставлял цветные карандаши и время от времени предлагал «гениальные идеи», которые дружно отвергались. — Нужно огненное дыхание! — воскликнул мужчина. — Па-а-ап, — закатил глаза Майлз. — Это же водный дракон. Он пускает водяные струи. Фейт фыркнула, пытаясь сдержать смех. — Твой папа просто любит все, что взрывается, — шепнула она Майлзу на ушко. — Я слышу! — притворно возмутился Френки. Майлз вдруг рассмеялся — звонко, беззаботно, и это звучало как победа. Когда рисунок был готов, они все трое откинулись назад, любуясь шедевром: величественный водный дракон с переливающейся чешуей и сверкающими когтями. — Лучший дракон на свете, — торжественно заявил Майлз и, после секундного колебания, добавил: — Спасибо... Фейт. Любовь не приходит сразу. Ее нельзя потребовать, как готовый рисунок. Ее нужно создавать постепенно, линия за линией, штрих за штрихом. Иногда дрожащей рукой, иногда сомневаясь, иногда стирая и начиная заново. Любить — это не просто чувство. Это выбор. Каждый день. Выбор быть терпеливой, когда ребенок отталкивает тебя. Выбор оставаться мягкой, даже когда хочется заплакать от несправедливости. Выбор протянуть руку снова и снова, даже если в ответ — лишь настороженный взгляд. Френки осторожно коснулся ее пальцев, и она поняла — он прошел этот путь первым. Он знал, что любовь не бывает идеальной. Она бывает живой — с царапинами, помарками, с детскими обидами и неловкими вопросами. Но если не сдаваться... Если продолжать рисовать, даже когда кажется, что ничего не получается... Рано или поздно на бумаге проступит что-то настоящее. Майлз вдруг прижался к ее плечу, рассматривая готового дракона. — Завтра нарисуем еще одного? — спросил он, хлопая большими глазками. Фейт улыбнулась. — Конечно. Давай только еще страшнее. — С огненным дыханием! — тут же вставил Френки. — Па-а-ап! Их смех смешался воедино. Так шаг за шагом создаются шедевры.