Часть 1. Похороны.

Как же паршиво.  Как же утомительно в мыслях.  Печать, словно упругая струна, натянулась на моем последнем нерве — так остро и болезненно она тянет. Последний раз я была так молчалива лишь в тот последний день своего рождения…  Кто бы мог подумать, кто бы мог знать, что сейчас я буду стоять над надгробием собственной матери. Той, что и так казалась для меня чужой — холодной, словно незнакомка, ничего не давшая мне, лишь тонкое ощущение понимания.  Дождь безжалостно бился о холодную землю, создавая липкую слякоть, которая прилипала к моему лицу и одежде. Я уже представляла, как буду медленно погружаться в грязь, словно в старый, забытый мир, полный трагедий и несчастий — в свой собственный выдуманный мир, где царит только горечь. Выйдя из реальности, я ощущала, как меня охватывает мрак, будто я вновь погружаюсь в тень бездны.  Люди вокруг — кто они для меня? Кто для неё? Зачем они здесь? Для чего они выпускают наружу свои переживания, свои раскаяния? Мне противно видеть фальшивые слезы, видеть, как маски сочувствия и сострадания скрывают истинные чувства. Мне отвратно оттого, что мои засохшие следы необъяснимой боли исчезают под каплями дождя, уступая место новой, чужой слезе.  Я плакала? Или мне опять мерещатся мои собственные выдумки, мои тени, оживающие в этом хаосе? Быть может, это всё лишь иллюзия, игра света и тени, когда сердце уже давно замерло? Мои пальцы, обтянутые кожаными перчатками, невольно потянулись к фуражке, освобождая мои волосы от их узкого плена. Я крепко сжала верхний аксессуар у ног, словно стараясь удержаться за что-то, чтобы не утонуть в водовороте собственных мыслей. В такой…трудный или даже опустошающий изнутри момент на мне была строгая, как осанка, внушающая авторитет и символизирующая дисциплину — военная униформа. Я горжусь, что ношу её. Стать полковником элитного воздушного Флота “SkyFly” — это моя гордость, моё напоминание окружающим о моих достижениях. Вопреки матери, я стала той, кем даже не могла бы себе представить — и, возможно, именно это и есть моя судьба. Пока я стою в молчании, наблюдая за пустотой, дождь мягко создает мокрый эффект на моих волосах. Капли эластично скользят по коже, припадая к идеально сшитой одежде. Вся моя фигура — воплощение строгости и стиля. Одета и впрямь прилично: в чёрную, хорошо скроенную жакет-костюм с высоким воротником, украшенным металлическими деталями и цепями, которые придают образу нотки дерзости, которую могу себе позволить. На плечах располагается необычный аксессуар — брошь в виде крылатого дракона, отдающим с металлическим блеском. На талии — ремень с цепями и подвесами в виде кинжалов. Классика, ничего удивительного. Так же не забываю про свою длинную, насыщенно фиолетовым цветом накидку, которая свободно спадает по спине, создавая эффект величия и стойкой загадочности, делая меня ещё более неприступной. Можно подумать, что моя форма создаёт мне мрачный статус — и я, пожалуй, соглашусь с этим предположением, ведь именно этот образ помогает мне держать себя в руках. Но всё же я остаюсь одна, потому что вокруг незнакомые мне люди. Их лица — чужие, их голоса — чужие, и мне не хотелось бы ни с кем делить этот момент. Знать их не знаю, и не горю желанием углубляться в это скопление бездушного дерьма. Наверняка эту ненужную “публику” заказал мой отец — иначе почему я не видела его на похоронах? Он не явился. Не захотел портить себе репутацию? Хотя, куда ему ниже падать. Или просто не хочет иметь ничего общего с этим событием? Впрочем, зачем я вообще о нём думаю? Он — эгоист, думающий только о себе, и его постоянным отсутствием я уже привыкла. К черту. Я не могу больше здесь оставаться. Атмосфера слишком мучительно давит на меня, словно груз, который невозможно унести. Я ощущаю, как внутри всё сжимается — и я медленно разжимаю пальцы в перчатках, освобождаю их от напряжения. Надев обратно фуражку, решаюсь наконец перешагнуть свой парализованный страх остаться на виду. Я разворачиваюсь уверенно на носках, делаю умеренные шаги, лицо чуть опущено, безразличное, словно меня нет. Мой взгляд устремлён вперёд, куда глаза глядят, и в каждом движении упрямая решительность уйти прочь.

***

Кладбище оставалось позади, как и в забытых, напряженных мыслях. Варя считала каждый шаг, ощущая, как сердце дрожит от пронизывающего холода. Вся она промокла насквозь — капли стекали по лицу, по плечам, по одежде, но ей было плевать. Её здоровье — ничто по сравнению с этим внутренним протестом, с ощущением тяжести, которое она не могла сбросить. Поэтому шаги становились всё быстрее, словно она стремилась убежать от этого чувства, от воспоминаний, что так и не возникали, словно их и не было. В проходящих мимо улицах родного Штормграда не всплывало ни единого образа, только едва слышное дыхание, которое, выпуская тёплый пар, напоминало о её живой, тлеющей внутри душе. Вдруг полковник остановилась. Она подняла голову выше, позволяя каплям дождя касаться её чувствительной кожи. Аметистовые глаза осмотрелись по сторонам, оценивая улицы, окутанные туманом, всё казалось чужим и одновременно знакомым. В тёмной гуще дождя мелькнули фигуры — трое детей в чёрных плащах, радостно смеялись и искали укрытие от сильного ливня. Их смех звучал беззаботно, словно эхо детства, и они толкались, разливались в весёлом беспорядке. Варя наблюдала за этой сценой с холодным взглядом, её глаза сузились, фиксируя казавшейся свободную, почти беззаботную картину. Мальчишка, спотыкаясь о лужу, случайно задел девушку — она чуть не упала, но быстро оправилась. Извинившись, он поспешил обратно к своим друзьям. Стройная шатенка повернула голову через плечо, словно погружённая в свои мысли, и в этот момент её взгляд застыл на детях. Затем она вновь повернула голову вперёд, якобы пытаясь избавиться от навязчивых образов, и вдруг разомкнула мокрые губы. Из её транса вывел звонок на браслете. Рука Вари медленно потянулась ближе к лицу, и из браслета высветилась электронная голограмма — тонкая, мерцающая, она читала звук. Внезапно голос, слишком близкий и едва слышный, прорвался сквозь тишину: — Варь, где тебя носит? Мы с девочками весь Флот обыскали! — в голосе подруги звучала тревога, смешанная с раздражением. Маша говорила быстро, словно торопилась, почти не давая передышки. Видимо, за это время она успела набегаться, волнение чувствовалось даже в её голосе. — Я… — Варя немного запнулась, прочистила горло от внезапной сухости. — Я в Зоне №280. Голубая электронная диаграмма заскрежетала, зашипела, словно сигнал помех и на мгновение замирала. Потом, спустя долгую минуту, полоска снова заполнилась движением, и голограмма заработала. В этот момент голос Маши, искажённый и прерывистый, снова прозвучал: — Прости, я совсем забыла, что в этот день у тебя назначены похороны Людмилы. Ветрова сомкнула губы, двигая ими в сторону, противоположную той, где находилась камера связи. Еще бы, кому до неё есть дело, только по деловым вопросам. Её пальцы едва заметно задрожали, и она подала хриплый голос: — Что-то срочное, Маш? — Да, я хотела сказать, что наш генерал дожидается тебя. Ровно в полночь. Предупреждаю, она не в лучшем духе, в прочем, как и всегда. В общем, ждем указаний и возвращайся поскорее. Минута паузы. — Я на связи. Её сухой, сдержанный голос прозвучал как команда, и она провела пальцем по воздуху, отменяя звонок с голограммы — жест, привычный для тех, кто привык контролировать каждую секунду. Опустив руки, она вдруг зачем-то снова обернулась назад, но теперь уже со всем корпусом, словно надеясь что-то увидеть или понять. Туман густо окутал переулки, сгущаясь в серую пелену, которая мешала фокусировать взгляд. Ветер и дождь сливались в единую шумовую гамму, делая всё вокруг размытым и трудным для восприятия. И всё же, на некотором расстоянии, шатенка заметила знакомые фигуры — дети, забежавшие в маленькую, уютную детскую кафешку, позабывшие о мире взрослых, в котором находилась она. Её брови нахмурились, глаза опустились, словно она пыталась собрать мысли и чувства, скрытые под маской холодного спокойствия. Но, придя в себя, она вновь сосредоточилась — потянула край перчаток, чуть поудобнее разместив внутри пальцы, и уже решительно двинулась вперёд, к своему личному воздушному кораблю, который стоял неподалёку, ожидая девушку.