Часть 9 Лёд тронулся.

Ночь — прекрасная пора для кровопитающих хищников. Одинокая чёрная башня стояла в сумраке, что снаружи и внутри царила кощунственная тишина, словно затишье перед бурей. Массивные шаги быстрой походкой ворвались в освещённый кабинет тусклых ламп. Раздражённый скрип зубов выдал настроение владельца. Мужчина средних лет устало, с рычанием, оттолкнул массивное кресло ногой и рухнул в него с протяжным стоном. Серые, злые глаза проследили, как в кабинет следом вошёл брюнет. Тот едва успел закрыть за собой дверь и швырнуть папки на стол, как мужчина тут же перебил его, не дав и рта раскрыть. — Я тебе ещё раз повторяю, Князев! Твои поиски нихрена не дают, а девчонка по плану должна быть уже у меня в лаборатории. — Он гулко постучал пальцами по столу и подался вперёд, словно пытался физически вбить слова в голову заместителя. — Я прекрасно понимаю, откуда она. И ты хочешь сказать, что не можешь её пробить через свои жалкие связи? Это ужасно смешно и совершенно на тебя не похоже, — голос Сергея Филиповича сорвался на рык. Он схватил одну из папок и швырнул её в стену — та пролетела в сантиметре от окна, за которым тянулся мрак и будто мёртвая зима. После этого мужчина откинулся на спинку кресла, раскинув руки и жестикулируя, словно безумец. — Дожили! Самый надёжный здесь мозг-убийца не может покрутить пальцем у голограммы, чтобы найти какую-то сраную девчонку! Я, блядь, в полном ахере с твоей работы, Князев! Ты вообще чем тут занимаешься? Утят дрессируешь? Пусть Абрикосов этим занимается, по праву. У тебя, мать твою, другие задачи — я тебе о них не первый раз напоминаю! Он ткнул в него пальцем, после чего фыркнул, заметив всё то же холодное выражение лица. Сергей Филипович потянулся к тумбочке, где стояло крепкое пойло, налил виски в тумблер до краёв и осушил залпом. Влад выдохнул, всё так же стоя перед ним без каких-либо эмоций, со скрещёнными на груди руками. — Вам не кажется странным, что в нашу организацию внезапно врывается девушка Варвара Филимонова? По документам она сотрудничала с теми, кто был в договорённостях с нами. Я их опросил, и они такую девицу не… — Влад! Ты оглох, или сам себя не слышишь?! — резко выплюнул он, с грохотом ставя тумблер на стол, не желая слушать до конца. — Эта — Филимонова, а нам нужна Ветрова! — Он наклонился вперёд, сверля взглядом. — Если бы она была не той, за кого себя выдаёт, ты бы давно пустил её на фарш. Но она всё ещё здесь. Значит, эта девчонка ни при чём. Чёрт тебя дери, этих Варвар в зоне №280 — хоть жопой жуй! — Но, Сергей Филипович… — Никаких «но», Князев! Их мнение меня не касается, потому что они тупые отбросы! Схожесть — не доказательство. Не точность и, в конце концов, грёбаная случайность! Мне нужна конкретно она, с этой, мать её, фамилией! Ты понимаешь, из какой она крови? Ты понимаешь, как её поганая мамаша подставила нас… меня?! Он стиснул губы от ярости, пальцы задрожали — то ли от адреналина, то ли от алкоголя. — Она — наше сильнейшее оружие. Я хочу… — он хмыкнул, — хочу управлять этим ничтожным миром. Хочу быть властелином всех организаций. Хочу смерти, крови, криков и страха. Он нервно усмехнулся, сжимая тумблер. — Я буду непобедим, — тише добавил он после паузы, наливая себе ещё. — Вы окончательно лишились рассудка, — холодно бросил Влад. — Все гении сумасшедшие, щенок. Не тебе ли это знать? — Не смейте приплетать его. Остатки уважения к вам у меня всё таки имеется. — Заносчивостью ты превосходишь даже своего дохлого дядюшку, — он дёрнул шеей, разминая ноющие мышцы. — Впрочем, плевать. Я жду от тебя хоть какого-то прорыва. Не испытывай моё терпение, ибо я и так на грани. Он сделал глоток и опёрся ладонью о стол. Серые глаза томно изучали голубые напротив. Пальцы, сложенные под подбородком, нервно поглаживали кончики седой бороды. — Её отец скрывается, — задумчиво произнёс Влад, глядя в острый угол чёрного стола. — По одной выданной информации, он остается единственный по связям. Держу пари он знает где она работает. Сергей Филипович медленно замер. Несколько секунд он молчал, затем криво усмехнулся и тихо выдохнул через нос. — Вот как… — Он поставил тумблер на стол уже без грохота, слишком аккуратно, и это было куда хуже. — Значит, старый хрыч всё-таки оказался полезен, — проговорил он, прищурившись. — Я знал, что он не просто так исчез. Такие крысы бегут только тогда, когда есть что скрывать. Кощей поднялся с кресла и обошёл стол, остановившись напротив Влада почти вплотную. По-старинке пригрозить? — спросил парень. Из его уст это прозвучало скорее как риторический вопрос, чем предложение. — Как пожелает твой внутренний зверь, мой мальчик, — Сергей Филипович усмехнулся, почти безумно, и хлопнул его по плечу. В воображении он уже держал добычу в руках, смакуя будущий трофей, представляя, как будет измываться над ней ради власти, медленно и с наслаждением. Но улыбка исчезла так же резко, как появилась. Мужчина в мгновение яростно посмотрел на заместителя. — Только учти, Князев. Если поиски её папаши хоть так же на шаг замедлятся — поверь, ты станешь трупом. — Он наклонился ближе, понизив голос. — Или я, наплевав на наш договор, возьму тебя для экспериментов. Сделаю из тебя ничто. Понял? —босс выпрямился и резко махнул. — Пошёл вон. — Есть, — сухо ответил Влад, дёрнув плечом. Он развернулся и молча вышел из кабинета Кощея, плотно закрыв за собой дверь. Сергей Филипович остался один. Он медленно налил себе ещё виски и подошёл к окну, всматриваясь в чёрную, неживую ночь. — Семья… — прошептал он с кривой ухмылкой. — Самая противоречивая дичь, но…надёжный поводок.

***

Плотно зашторенные окна тонули в холодной тени. В комнате стояла стерильная тишина — такая же аккуратная, как идеально заправленная кровать в углу и пустая, безликая тумба. Влад устало выдохнул, переступив порог. Впервые за день он позволил себе остановиться. Облегчение было, но с привкусом усталости, будто за него пришлось дорого заплатить. Он замер посреди комнаты, взгляд скользнул по порядку, который больше напоминал витрину, чем место для жизни. Нижняя губа едва заметно скривилась. Глаза потухли, когда он перевёл их на бар. В висках пульсировали жилки. Он колебался. Стоит ли снова глушить то, что поднимается изнутри, пользуясь тем, что рядом никого нет? Что он остался один. Сам с собой. Рука всё же дрогнула — и он шагнул к мини-кухне. Опустившись на одно колено, открыл маленький холодильник и достал бутылку бренди. Резко выдохнул через нос, будто уже заранее оправдывался перед самим собой. Из шкафчика парень взял тяжёлый, глубокий стакан. Он покрутил его в пальцах, на секунду теряясь в собственных мыслях, затем налил. Первый глоток показался почти лёгким. Потом пришла терпкость, горьковатый вкус выдержанного алкоголя, медленно расползающийся по груди теплом. Он взял бутылку, пепельницу и направился к одинокому мягкому креслу. Опустился, спина коснулась спинки, и из груди вырвался тихий, невольный стон усталости. На столике перед ним выстроились привычные спутники вечера: бутылка, стакан, пепельница, почти пустая пачка сигарет. Щёлкнула зажигалка. Короткая вспышка огня на мгновение оживила комнату тёплым светом, почти уютным. Но пламя погасло, как только сигарета загорелась. Первая затяжка. Вторая. Дым заполнил лёгкие, медленно вышел обратно, а напряжение никуда не делось. Мысли карабкались по горлу, будто застрявшие слова. От внутреннего давления он сомкнул веки, чувствуя, как что-то тяжёлое подступает к груди — и всё равно не находит выхода. Он стал думать. Не поверхностно, глубоко, почти беспощадно, копая там, куда обычно себе запрещал заглядывать. Да, он перетруждает себя. Методично. Почти с маниакальной последовательностью. Доводит до состояния, когда мозг сам отключает чувства — просто чтобы система не перегорела. Фил был прав: Владу нужен отдых. Настоящий. Полноценный. Но ирония в том, что работа оставалась единственным способом заставить себя не чувствовать. Заглушить. Перекрыть шум. Пять лет назад всё было проще. Работа — на первом месте. Без сбоев, без ошибок, без лишних вопросов. Он выполнял приказы молча — не потому что обязан, а потому что так казалось правильным. Структура. Дисциплина. Отвлечение. И это помогало. Правда… лишь на время. Сейчас же внутри поселились сомнения. Тихие, но настойчивые. Ничто не приносило удовольствия — ни достижения, ни одобрение. Как Сергей Филипович назвал это «внутренним зверем». Зверем, который сидит на цепи. И самое неприятное — цепь держал сам Влад. Это и томило. Он терпеть не мог слюнявые истории том, что его жизнь будто выстроена исключительно из страданий и драматичных препятствий. Он не хотел быть таким. Не хотел говорить об этом. Никому. Никогда. Размяв ноющую шею, он снова налил бренди — на этот раз без колебаний — и выпил залпом. Следом закурил. Переносица ныла, в висках гудело. Он лишь сильнее нахмурился, игнорируя сигналы тела. Сидеть вот так — наедине с собой — оказалось куда сложнее, чем он ожидал. Он почти сразу пожалел, что не занялся чем-нибудь. Любым делом. Хоть бессмысленным, но шумным. «Лучше бы работал», — мелькнула мысль. — «Чем распускал эту драму». Но если отбросить раздражение и сарказм — что в этом такого? Он просто устал. И, скрипя зубами, он все еще до последнего не признавал это, даже самому себе. Князев вдруг поймал себя на мысли: где бы он оказался, если бы не Академия? Ответ приходил холодный и прямой. Возможно, он не стал бы тем, кем стал. Бесчувственным. Циничным. Острым на язык ублюдком, которого предпочитают обходить стороной. Он смотрел на боль других без содрогания. Иногда с интересом. Наблюдать, как человек ломается — физически или морально — и фиксировать это почти отстранённо, будто исследователь. После той травмы…, которую он пережил, в нём будто что-то выгорело. Или, наоборот, закалилось до металлической прочности. Теперь он принимал решения жёстко. Через силу. Просчитывал выгоду, думал хладнокровно, почти как хищник. Жалость? Сочувствие? Эмпатия? Слова, существующие скорее в теории. Влад видел себя как перешифрованного робота — ходячую систему без положительных эмоций, а иногда и вовсе без эмоций. «Бездушная тварь», — думал он о себе с привычной внутренней жестокостью. И всё же… Где-то глубоко сидел тот самый подросток. Тот, кто однажды увидел нечто, после чего уже не смог остаться прежним. Тот, кто пытался достучаться — не словами, а глухой внутренней болью. Влад не хотел вспоминать прежнюю версию себя. Считал её слабой. Беззащитной. Непригодной для выживания. Нет. Нет. Не нужно этих воспоминаний… Он не выдержал внутреннего давления и сделал очередной глоток бренди, уже не считая, какой по счёту стакан. Горечь перестала ощущаться — осталось только тепло и притупление. Вдруг дверь распахнулась. В комнату вошёл Черных и щёлкнул выключателем настенной лампы. Мягкий свет разрезал полумрак. Влад не повернулся. Лишь сделал последнюю затяжку, заканчивая сигарету, и медленно выпустил дым. Блондин закрыл за собой дверь, привыкая к свету, прошёл вдоль комнаты, размахивая рукой и морщась — от запаха, от духоты, от общей атмосферы, пропитанной тяжёлым одиночеством. — Кхе, кхе! Ты даже у себя в комнате куришь? Вот же… — не успев закончить свой комментарий, Филип увидел «праздничный стол» друга. — Ага… что-то празднуешь? Поминки? Князев лишь остро осмотрел друга и разжёг следующую сигарету. — Отвали, придурок. — Что стряслось? У тебя физиономия, будто мир окончательно продемонстрировал тебе свою абсурдность. — Филип сложил руки на груди и встал перед другом, поднимая одну бровь. — Ничего. Рабочая рутина. — Влад, я тебя знаю. Ты сейчас источаешь токсичность похлеще этой табачной завесы. Кощей донимает? Влад помолчал, выпуская дым медленно, словно оттягивая неизбежность ответа. — Готов шкуру с меня содрать, — процедил он наконец. — Считает, что я в последнее время функционирую с пониженным коэффициентом полезного действия. — А ты? — А я, — Влад усмехнулся безрадостно, — объективно стал работать медленнее. Он отвёл взгляд к мрачной стене. А Филип тяжело выдохнул. — Влад… я же уже говорил — ты не обязан себя методично изматывать. — Только не нужно меня жалеть, — резко перебил тот. — Я уже не тот мальчик на побегушках. — А ну да. Сейчас ты взрослый мальчик на побегушках. Прогресс налицо. — Черных хмыкнул, усмехнувшись одной стороной губ. Брюнет бросил на него колкий взгляд, но уголок губ всё же дрогнул. Фил протянул к себе табурет, стоящий рядом с тумбой, и сел напротив Влада, сцепив пальцы в замок. — Давай я тоже хряпну ради компании. Чисто из соображений солидарности. — Это не повод. — А мне повод и не нужен. Мне нужен ты в более-менее вменяемом состоянии. А не этот угрюмый аскет с сигаретой вместо кислорода. Брюнет скептически прищурился. — Ты сегодня особенно философичен. — Нет, просто раздражён. Ты с каждым месяцем всё больше превращаешься в человека-функцию. Без эмоций, без пауз, без права на сбой. — Ошибаешься. Сбои есть. Просто я их никому не демонстрирую. Филип наклонился вперёд. — Вот именно. И в этом твоя стратегическая ошибка. — Ты драматизируешь. — Нет, я констатирую. Кощей давит, ты молчишь. Работа давит, ты ускоряешься. Сам на себя давишь — и делаешь вид, что это дисциплина. Влад потушил сигарету и устало потер переносицу. — И что ты предлагаешь? Устроить коллективный катарсис? — Для начала — перестать изображать непоколебимость. Ты не обязан быть бетонной конструкцией. Повисла пауза. Князев посмотрел на него внимательно, уже без прежней резкости. — Ты иногда невыносимо прав, психолог херов. — Я знаю, — самодовольно кивнул Филип. — Это мой врождённый талант. Он поднялся, взял бутылку и налил в два стакана. — Ну что, взрослый мальчик на побегушках, — он протянул один стакан Владу. — За твою гипертрофированную самостоятельность. Влад принял стакан. — И за твою навязчивую заботу. — Это называется дружба, если ты забыл терминологию. Они чокнулись коротко, почти синхронно и выпили. Бренди обжёг горло, разлился тёплой тяжестью в груди и, как ни странно, сделал своё дело: чуть развязал язык и ослабил ту внутреннюю рану, что упрямо глодала Влада изнутри. В комнате стало легче — не из-за дыма. Просто напряжение дало трещину. Сам того не замечая, Влад сделал маленький порыв в откровенном диалоге. Да, ему помог алкоголь, немного смягчил углы, притупил внутренний контроль, рядом оказался близкий друг. Но всё же слова прозвучали искренне. Он покрутил стакан в пальцах и тихо сказал: — Я просто устал доказывать, что чего-то стою. Филип посмотрел на него без насмешки. — Тогда перестань доказывать. Просто живи. И на этот раз Князев не стал спорить, так как смысла в этом абсолютно не было. "Просто жить" для них обыкновенная роскошь, которую они оба не могут себе позволить.

***

Три дня сменялись мучительно быстро. Ей хотелось быстрее домой. На флот. К девочкам. К привычным обязанностям, где всё ясно и предсказуемо. Девичьи пальцы машинально поглаживали шершавую ткань перчаток,которые младший командир отдал ей во время задания. Ничего стоящего она за это время не накопала: жалкие сплетни, обрывочные планы и мелкие проекты какой-то дерзкой, но по сути ничтожной организации. Пустота. Аметистовые глаза, не отражающие ни капли света, залипли в одну точку. Внутренняя тягость отзывалась горьким привкусом — язык нервно прошёлся по пересохшим губам. Сердце неприятно сжалось. Пора. Решимость прилила к крови. Варя резко поднялась с кровати и натянула перчатки. Отбой пробили ещё два часа назад. Узкие коридоры башни пустовали — ни одной живой души. Лишь глухой гул вентиляции. Она шла медленно, растворяясь в тенях, в чёрном одеянии, которое делало её почти частью темноты. Маска скользнула на лицо, привычное движение, доведённое до автоматизма. Перед нужной дверью она остановилась. Осмотрелась. Потянула за ручку. Закрыто. — Чёрт… — прошептала она. — А если замок под голограммой? Тогда проверим. Она присела, ловко вытащила инструмент и начала работать. Тихо. Аккуратно. Почти бесшумно. Пять минут возни показались вечностью. — Да неужели… что за глупость… Щелчок. Дверь открылась. Варя скользнула внутрь, прикрыв её за собой. Кабинет встретил стерильным порядком. Стол. Полки. Ровные ряды папок. Никакого хаоса — всё слишком выверено. Она быстро обшарила стол, ящики, проверила нижние секции. Пальцы двигались чётко, без суеты. На одной из полок её взгляд зацепился за ту самую папку. На секунду воздух стал тяжёлым. Варя замерла, рука зависла над обложкой. Внутри что-то болезненно дёрнулось. Забрать? Она резко мотнула головой. Нет. Не за этим пришла. Не сейчас. Папка осталась на месте. Она проверила всё снова. Ящики. Скрытые панели. Под столом. Ключ-карты не было. Варя раздражённо выдохнула и опёрлась бёдрами о край стола. Взгляд прошёлся по потолку, по полу, по стенам. Стена. За рядами папок она выглядела странно, едва заметная кривизна, будто панель поставили так намеренно. Варя протянула руку. Её оттолкнуло лёгким импульсом. Перед ней вспыхнула голограмма с полем для пароля. — Блядство… — шикнула она, хмурясь. Она замерла. Смотрела в пол. Почему-то колебалась. Сердце колотилось чаще, чем следовало. Не страх. Не сомнение. Просто странное внутреннее торможение. «Думай». Пальцы зависли над панелью. И, сама не зная почему, она ввела: Фил обезьяна. На секунду ничего не происходило. Потом вспыхнул зелёный свет. — Да ладно… Часть стены плавно отъехала в сторону. Внутри — ниша. А в ней, на аккуратной синей подушке, лежала ключ-карта. Ветрова нахмурилась, взяла карту и покрутила её в пальцах. — Что за… Она всё ещё не понимала, как это сработало. Но результат был важнее логики. Быстро засунув карту в задний карман форменных штанов, Варя ещё раз окинула кабинет взглядом, возвращая всё в прежний вид. И бесшумно выскользнула прочь.