Глава 12

Шелест щёлкнул ключом, открыв пассажирскую дверь. Жест был сухим, служебным — ни намёка на галантность. Он молча отступил, давая ей место. Елена, не глядя на него, скользнула на сиденье. Движение было лёгким, но от неё пахнуло холодным воздухом и едва уловимыми духами — что-то горьковато-цветочное, не похожее на сладкие ароматы Нади. Она тут же щёлкнула ремнём и развернулась к боковому окну, принимая классическую позу «пассажира, желающего стать невидимкой». Павел обошёл машину и устроился за рулём. Первым делом он грубо дёрнул рычажок печки, выкрутив температуру на максимум. Горячий воздух начал наполнять салон. Это было нужно не только ей, но и ему — чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах и отвлечься от жара, разливающегося по телу. Он аккуратно тронулся с места, стараясь вести машину как можно плавнее. Это была не его манера — он обычно рвал с места резко. Но сейчас важно было не дёргаться. Не давать ей повода обернуться. «Сиди, смотри в окно... Только не оборачивайся.» Его взгляд украдкой скользнул в её сторону. Он видел только её профиль: нос, поджатые губы, длинные ресницы. И кусочек шеи между воротником шубы и растрёпанными волосами. «Если она повернётся... Увидит... Поймёт...» Мысль о том, что она может заметить непроизвольное напряжение в паху, затянутое тканью брюк, заставляла его стискивать зубы. Он поправился на сиденье, стараясь принять менее выдающуюся позу. Она смотрела в окно, но не видела мелькающих домов. В голове крутился водоворот обрывков: его хриплый голос в кабинете, взгляд, полный чего-то тёмного и голодного, когда она вставала... «Что с ним? Чего он хочет? То злится, то смотрит, как...» Она чуть повернула голову, чтобы боковым зрением оценить его. Он сидел неестественно прямо, крепко вцепившись в руль. Его челюсть была напряжена. «Напряжён. Злится. Или...» Она поймала себя на том, что следит за линией его плеча, за тем, как движется его рука при переключении передачи. И внезапно вспомнила, как эти руки держали её на кухне. Тёплая волна прокатилась по животу. Она резко отвернулась обратно к окну, чувствуя, как щёки начинают гореть. Машина ехала по городу, а в салоне висело молчание, густое, как суп-пюре, наполненное невысказанными словами, подавленными взглядами и физическим притяжением, которое, казалось, с каждым оборотом колес становилось всё сильнее, грозя взорвать эту хрупкую тишину. Машина плавно остановилась на перекрёстке. За окном мелькали огни рекламы, пешеходы спешили по своим делам. В салоне царила та же тягостная тишина, нарушаемая лишь гулом печки и тиканьем поворотника. Неожиданно Павел повернул голову в её сторону. Его профиль был резок в полумраке салона. Он произнёс, и его голос прозвучал тише работы печки, но с такой невероятной, сжатой плотностью, что слово повисло в воздухе, как физический предмет: — Прости. Затем он резко отвернулся обратно к лобовому стеклу, уставившись на красный глаз светофора, будто ожидая от него ответа. Его пальцы снова сжали руль, суставы побелели. Елена медленно, как в замедленной съёмке, развернулась всем корпусом к нему. Она смотрела на него, но он упрямо не встречался с её взглядом, его взгляд был прикован к дороге. — Что? — вырвалось у неё. Она хотела не столько переспросить, сколько убедиться, что не ослышалась, что это не игра воображения, измученного напряжением. Павел сделал глубокий вдох, его грудь заметно поднялась. Он повторил, на этот раз ещё тише, почти шёпотом, но от этого слово стало ещё весомее, будто выдавленное из самой глубины: — Прости. Елена замерла. Её мозг, ещё секунду назад анализировавший его позу и тон, застыл в полной неспособности обработать это. Почему сейчас? За что? За грубость в кабинете? За утренний инцидент? Или за что-то другое, более свежее и мучительное? Она смотрела на его напряжённый затылок, на искрящиеся на светофоре седые пряди у висков. В этом слове не было ни сарказма, ни вызова. Была тяжёлая, неподдельная горечь. И это сбивало её с толку больше, чем любая агрессия. Зазеленел свет. Павел резко, почти с рывком тронулся с места, словно стараясь сбежать от произнесённого слова, от её пристального взгляда. Машина рванула вперёд, но в салоне оно так и осталось висеть между ними — это короткое, необъяснимое «прости», ставшее новой, ещё более непонятной загадкой в их и без того запутанных отношениях. Мучительное молчание, давившее на них всю дорогу, наконец было нарушено. Машина резко затормозила у знакомого серого здания. Павел выключил двигатель и, не глядя на неё, бросил: — Я подожду в машине. Давай быстрее. Его тон был сдавленным, отстранённым. Елена повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула колючая насмешка. Она решила ударить в самое уязвимое — в его служебную гордость. — Павел Анатольевич, вы вообще-то при исполнении. И должны меня сопровождать. - Она сделала паузу, давая словам впитаться. - Плюс, это некорректно обращаться со свидетелями на «ты». - Её голос звучал сладко-ядовито, она ждала реакции, взрыва. Но он не отреагировал. Он просто сидел, уставившись в руль, его лицо было каменной маской. Это равнодушие обожгло её сильнее крика. Она резко вышла из машины и хлопнула дверью с такой силой, что Павел чуть не подскочил. В этом жесте была не злость, а глубокая, безысходная досада. Она не понимала его. Этого нового, раздвоенного Павла, который то груб, то раскаивается, то смотрит на неё голодным волком, то отворачивается. Как только дверь захлопнулась, тишина взорвалась. Павел с размаху ударил ребром ладони по приборной панели. Удар был глухим, мощным, зазвенели стёкла. Он сидел, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном. Кто он сейчас? Человек, который только что извинялся и видел её такую слабую? Или оперативник, который должен сохранять холодную дистанцию со свидетелем по делу об убийстве? Эти две роли разрывали его изнутри. — Тьфу, чёрт... — выдохнул он хрипло, проводя рукой по лицу. Ему нужно было взять себя в руки. Сейчас. Он резко открыл дверь и вышел на мороз. Елена уже была у дверей подъезда, её фигура растворялась в тени. Она не слышала его. Павел не пошёл за ней сразу. Он подошёл к высокому, нетронутому сугробу у бордюра. На его руках были старые кожаные перчатки без пальцев, потертые на костяшках. Он снял перчатку, обнажив руку со шрамом. Глубоко зачерпнул пригоршню снега. Он был колючим, ледяным. Павел с силой провёл снегом по лицу — по лбу, щекам, подбородку. Ледяной ожог прочистил сознание, на секунду смыл хаос мыслей. Он отряхнул руку, достал из внутреннего кармана желетки смятую пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Его пальцы слегка дрожали, когда он прикуривал. Он сделал глубокую, обжигающую затяжку и выпустил струю дыма в морозный воздух, наблюдая, как она тает. Он стоял, курил и ждал, давая себе и ей пару минут передышки перед следующим раундом их странной, мучительной войны. Через десять минут дверь подъезда распахнулась, и вышла Елена. В руке она держала небольшую бархатную шкатулку. Лицо её было спокойным, но закрытым. Она увидела Шелеста, который, выкурив сигарету, снова превратился в отстранённую, официальную версию себя. Он стоял у капона, руки в карманах, взгляд пустой. Когда она приблизилась, он заговорил ровным, служебным тоном: — Госпожа Абрамова, сейчас нам нужно будет вернуться в участок и оформить ваши побрякушки для экспертизы. - Слово «побрякушки» он произнёс беззлобно, просто как констатацию факта. Елена в ответ сверкнула на него глазами — быстрый, молниеносный выстрел негодования, но промолчала. Она молча села в машину, бережно положив шкатулку себе на колени. Машина тронулась, но почти сразу же влилась в плотный поток машин, попав в пробку. Двигатель урчал на холостых, вокруг стоял гул моторов. Молчание в салоне снова начало сгущаться, но на этот раз оно было другим — не враждебным, а неловким. Первой не выдержала Елена. Не глядя на него, она спросила: — У вас там, в отделе, хоть кофе нормальный есть? А то в дежурной части такое варево, что им, кажется, скрепки растворяют. Павел, удивлённо хмыкнув, ответил: — Сам завариваю. В турке. Иначе с ума сойдёшь от этой жижи. Разговор пошёл сам собой, неожиданно лёгкий и живой. Они не касались прошлого, не говорили о деле. Павел спросил, тяжело ли ей работать с современными детьми. Она рассказала о проблеме с интернетом в детдоме. Он, к её удивлению, дал пару дельных советов, сославшись на знакомого айтишника.Она спросила, не скучно ли ему в «лавке». Он ответил, что иногда скука — это роскошь. Елена постепенно расслабилась. Она развернулась в кресле, сидя вполоборота к нему, жестикулируя, когда говорила о чём-то увлечённо. Исчезла скованная поза свидетеля. Павел временами изучал её взглядом, когда она была увлечена рассказом. Он видел, как оживляется её лицо, как блестят глаза, как губы складываются в лёгкую, естественную улыбку, которую он не видел с детства. Он наблюдал за изящным движением её рук, за тем, как прядь волос выскальзывала из-за уха. В эти моменты в его глазах не было подозрения или голода — было тихое, почти непозволительное умиротворение. Это была забота о комфорте другого человека — простая, человеческая забота, которой так не хватало в его жизни, полной насилия и подозрений. И, возможно, в её жизни, полной одиночества и защиты. Пробка медленно ползла, а в салоне  машины шёл самый мирный и самый странный разговор за все годы их знакомства. Они говорили о бытовых мелочах, а между слов учились заново видеть в друг друге просто людей, а не врагов или призраков прошлого.