Часть 12. Потеря.

Последние осенние листья, похожие на потускневшее золото, кружились в ледяном воздухе, выстилая путь от Хогвартса к Хогсмиду. Уик-энд выдался на удивление ясным, и солнце, хоть и не давало тепла, заливало окрестности бледным, но добрым светом. Для Амелии этот свет был словно благословением после недели, проведённой в густом тумане тяжёлого молчания, которое висело между ней и Роном. К облегчению девушки, основная часть факультета, казалось, смирилась с ситуацией. Её слова и поступок в Большом Зале, добровольный уход из команды, показали яснее ясного, что Гриффиндор для Старковой всегда на первом месте. С ней снова заговаривали, шутили, спрашивали совета как у старосты, но тень испорченных отношений с одним из самых близких людей давила на плечи невидимым, но ощутимым грузом. Амелия шла между Гермионой и Джинни, и их присутствие по обе стороны чувствовалось как живой щит. Гермиона, сжав кулаки в карманах плаща, шла твёрдой походкой, а Джинни, наоборот, будто впитывала в себя каждый лучик солнца, её рыжие волосы горели медным огнём. — Итак, план утверждён и обсуждению не подлежит, — весело объявила Джинни, размахивая рукой так, будто очерчивала карту местности. — Первым делом - «Сладкое королевство». Запас кислотных леденцов у меня на исходе. Потом - «Кабанья голова», нужно поддержать местную экономику парой тыквенных соков. И апогей культурной программы - «Дырявый котёл»! Там, говорят, появились новые свитера с пушистыми совятами. Энтузиазм Джинни был настолько заразителен, что Амелия не смогла сдержать улыбки. — План блестящий, — искренне сказала Старкова. — Особенно часть про «Кабанью голову». — Мне до сих пор непонятно, как Гарри может с ним разговаривать после всего этого! — вдруг вырвалось у Гермионы, словно пар из перегретого котла. — Он видел, как Рон…как он тебя ударил, Амелия! А теперь они снова играют в шахматы, будто ничего и не случилось! Этот разговор они вели уже в третий раз, но для Гермионы, с её обострённым чувством справедливости, не было полутонов. — Гермиона, если бы и Гарри его бросил, Рон остался бы совсем один, — тихо, но твёрдо сказала Амелия. Она посмотрела на удаляющиеся башни Хогвартса, на серый силуэт, который теперь казался не только домом, но и полем битвы. — И тогда он возненавидел бы меня окончательно и бесповоротно. И я не хочу, чтобы из-за меня портились ваши отношения с ним. Вы же семья. Вы друзья. — Это мой личный выбор, Амелия, — отрезала Гермиона. В её глазах вспыхнул знакомый огонёк упрямства. — Рон перешёл все границы. Я не могу просто сделать вид, что ничего не было. Я скучаю, да, но поддерживать его, значит одобрять его поведение. Амелия и Джинни мгновенно переглянулись. Уголки их губ предательски дёрнулись, и они одновременно ухмыльнулись, пытаясь скрыть улыбки. Признание Грейнджер в том, что она скучает по Рону, прозвучало так по-человечески и так непривычно от неё. — Что? — насторожилась Гермиона, заметив этот немой обмен. — Что такого я сказала? — Ни-че-го, — пропела Джинни, лукаво подмигнув подруге. — Мне просто интересно, как долго ты выдержишь без общества Гарри и Рона. Вы же как сиамские близнецы, всегда вместе. Гермиона фыркнула и надула губы, что делало её похожей на раздражённую пушистую сову. — Это преувеличение! — возразила она, но Джинни лишь рассмеялась. — Ладно, ладно! Если честно, я просто рада, что Гермиона Грейнджер теперь проводит время в обществе девчонок, а не торчит постоянно с этими двумя недотепами. Они прошли ещё немного, и Амелия, глядя на уверенную походку Джинни, задала вопрос, который вертелся у неё в голове с того самого дня. — Джинни, Гарри уже предложил тебе место в команде? Джинни слегка замедлила шаг, и её весёлое выражение лица сменилось на более серьёзное. — Да, предложил, — ответила она после короткой паузы. — Но я пока не дала ответ. Не таким образом мне хотелось попасть в команду, понимаешь? Не из-за всего этого. — Глупости, — сказала Амелия резко, но без злости. Её голос прозвучал твёрдо и по-деловому. — Ты должна согласиться. Без вариантов. С тобой у Гриффиндора самые высокие шансы на победу в этом году. Я это знаю, Гарри это знает, и ты это знаешь. Не позволяй нашей с Роном дурацкой истории лишить факультет отличного игрока. — Вот именно! — воскликнула Гермиона, снова вспыхнув. — Как Рон вообще мог помыслить, что ты предашь Гриффиндор? — Грейнджер повернулась к Джинни. — Смотри на неё! Даже сейчас она только и думает, что о благополучии факультета! Девушки дружно покачали головами, но в их жестах не было осуждения, лишь лёгкая, понимающая улыбка. Амелия безмерно ценила, что Гермиона так яростно встала на её защиту, но в глубине души ей отчаянно хотелось, чтобы всё поскорее вернулось в привычное русло. — Кстати, — сказала Амелия, меняя тему, — мне со следующей недели возвращают совместные дежурства с Теодором. — Правда? — удивилась Гермиона. — Профессор МакГонагалл с тобой разговаривала? — Да, — кивнула Амелия. — Она вызывала и меня, и Рона после произошедшего. И знаете, что самое удивительное? Впервые за этот год она злилась не на меня. Мысленно девушка отметила, что их с Теодором спектакль, видимо, сработал на все сто: МакГонагалл, казалось, больше не видела в их «отношениях» угрозы дисциплине, а лишь личную драму, которая, к несчастью, выплеснулась на публику. — После того как она устроила Рону разнос за неприемлемое поведение и драку, я, честно говоря, перестала на него обижаться. Потому что хуже наказания, чем гнев МакГонагалл, просто не придумаешь. — А знаешь, — Джинни бросила на Амелию многозначительный взгляд, — Теодор-то молодец! То, как он встал на твою защиту. Я, конечно, доверяла твоему выбору, но, признаюсь, сомневалась в нём. В его намерениях. Но сейчас у меня к нему одно лишь уважение. Гермиона согласно кивнула, её строгое выражение лица смягчилось. — Согласна. Мы все переживали, что он может тебя ранить. Однако его поведение в той ситуации всё расставило по местам. Он доказал, что его забота - не наигранность. В груди у Амелии похолодело. Их слова, полные искренней поддержки и одобрения, обожгли её сильнее, чем любое обвинение. Они поверили в то, что Теодор - её преданный парень, а не сообщник по опасному расследованию. Им и в голову не могло прийти, что вся эта история с отношениями лишь прикрытие. И что ещё более жутко, Теодор сын самого ужасного Тёмного волшебника всех времен. Жгучий стыд сковал Старкову изнутри. Она обманывала самых близких людей, тех, кто был с ней честен. «Но что я могу сделать? — отчаянно подумала она. — Впутать их? Нет. Ни за что». — Да... — с трудом выдавила Амелия, заставляя уголки губ приподняться в подобии счастливой улыбки. — Я рада, что все сомнения по поводу нас развеялись. Хотя бы с вашей стороны. Джинни, почувствовав тягостную паузу, последовавшую за словами Амелии, тут же засыпала подруг беззаботной болтовнёй о последних сплетнях из «Пророка». Амелия кивала, делая вид, что слушает, но её мысли были далеко, увязая в трясине собственной лжи. Этот внутренний разлад сопровождал их до резных дверей «Сладкого королевства», и даже запах сахарной ваты и шоколада не смог полностью развеять мрачное наростающее настроение внутри Амелии. Покинув кондитерскую с запасом леденцов, достаточным, чтобы вызвать гипергликемию у целого отряда домовых эльфов, Джинни вдруг резко остановилась на главной улице, хлопнула себя по лбу с таким драматизмом, будто вспомнила о забытом свидании с самим Министром Магии, и объявила: — Ой, а мне же надо в «Зонко»! Совсем вылетело из головы! Там кое-что нужно. — В «Зонко»? — удивилась Гермиона. — Но мы же договорились о Кабаньей голове. — План - не догма, а руководство к действию! — пропела Джинни, уже увлекая подруг за собой к знакомой вывеске. — Мы просто гуляем, можем и отклониться от маршрута. К тому же, там всегда весело. Амелия, для которой любое направление было лучше, чем продолжать внутренний диалог с самой собой, лишь пожала плечами в знак согласия. «Зонко» встретило их оглушительным какофоническим гамом. Воздух внутри был густым и пёстрым, как и ассортимент: он пах порохом, жжёной резиной, леденцами и чем-то резко химическим. Полки ломились от всевозможных диковинок. Здесь можно было найти и свистульки, взрывающиеся через три секунды после начала игры, и прыгучих пауков из чистого сахара, и чернила, исчезающие через пять минут после написания, и целую армию крошечных волшебных существа, чьё единственное предназначение заключалось в том, чтобы громко чихать разноцветными блёстками. Магазин был битком набит студентами, которые с визгом и смехом тестировали товары, создавая симфонию хаоса. — И зачем мы, собственно, пришли сюда? — перекрикивая шум и смех окружающих, спросила Гермиона, скептически оглядывая полку с «Сычущими сюрпризами», из коробок которых доносилось угрожающее шипение. — Ты же не собираешься покупать эту ерунду? — Уверяю, вы всё сами сейчас поймёте, — загадочно ответила Джинни, пробираясь вглубь заведения. — Ну-ка, ну-ка! Какие прекрасные и отважные дамы, не побоявшиеся проникнуть в самое логово хаоса! Амелия резко обернулась, и её лицо озарила широкая, искренняя улыбка. Из-за стойки, заваленной коробками с «Перьевыми ручками-предателями», которые норовят испачкать чернилами владельца, с видом полновластного хозяина этого безумия, стоял Фред Уизли. Он был одет в ярко-фиолетовую, слегка помятую мантию, из-под которой виднелась рубашка пёстрого, не поддающегося описанию цвета. На нём была жилетка с десятками карманов, из которых торчали самые неожиданные предметы, от пучка перьев феникса до чего-то, подозрительно похожего на дымящийся фитиль. — Фред! — воскликнула Амелия и, забыв обо всём на свете, бросилась к нему, крепко обняв парня. — Старкова! — рассмеялся он, кружа её в воздухе. — Давненько не виделись! Из-за стеллажа с «Нюхательными солями с эффектом клокочущего пунша» появился Джордж, точная копия Фреда, одетая в столь же вызывающий, но оранжевый цвет мантии, будто он вобрал в себя само солнце. — Не присваивай себе нашего гостя, братец! — провозгласил он, и Амелия, вырвавшись из объятий Фреда, тут же оказалась в объятиях Джорджа. — Наша любимая гриффиндорка! Как поживают старые добрые стены факультета? Для Амелии их объятия были чем-то большим, чем просто приветствие. Это был глоток свежего воздуха, луч солнца, пробивающийся сквозь осенний холод. С Фредом и Джорджем её связывали тёплые, лёгкие воспоминания. Джордж и вовсе пригласил её на Святочный Бал несколько лет назад, когда увидел, как она грустит из-за того, что Седрик Диггори, её тайная симпатия, отправился на праздник с Чжоу Чанг. Тот вечер, полный дурацких танцев, их собственного изобретённого «вальса Уизли» и полной отсутствия романтического напряжения, стал для Амелии настоящим спасением. Близнецы были воплощением нормальности, простого человеческого тепла и безудержной радости. — Всё так же гордо возвышаются, но без вас там куда скучнее, — ответила Амели. — Вас не хватает не только факультету, но и лично мне. Джинни, наблюдая за этой тёплой сценой, просто стояла в стороне и улыбалась, явно довольная тем, что её сюрприз удался на славу. Братья рассмеялись, их ухмылки стали ещё шире. — Лесть принимается! Хранительница гриффиндорской чести всегда была девушкой со вкусом, — сказал Фред. Гермиона тоже не смогла сдержать улыбки, и всё же её брови скептически поползли вверх. — Всё это прекрасно, но что вы здесь делаете? Близнецы синхронно выпрямились, их лица расплылись в одинаковых торжествующих ухмылках. — Работаем! — прозвучало в унисон, как отлаженный механизм. — Ага, так уж и просто работаете? — спросила Грейнджер, скрестив руки на груди. — Я очень сомневаюсь, что ваши амбиции ограничиваются работой по найму в «Зонко». — Конечно, не просто так, за кого ты нас принимаешь, Грейнджер? — не скрывая улыбки произнёс Джордж. Фред кивнул, подтвердив слова брата и подмигнул девушкам. — Любой уважающий себя предприниматель скажет вам: мало просто скопить галеоны. Нужно обкатать продукт, обзавестись клиентурой и наладить связи с поставщиками. Что мы, собственно, и делаем. — А нынешний владелец «Зонко» не против такого наплыва...э-э-э...инноваций? — поинтересовалась Гермиона с присущей ей дотошностью, кивая на полки, где фирменные коробки «Уизли» яркими пятнами выделялись среди пыльного ассортимента магазина. — Старина Билтон? — Фред махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Да он сам не пальцем деланный бизнесмен! Во-первых, он не прочь обучить нас тонкостям развлекательной индустрии волшебства, что, согласитесь, бесценно. — А во-вторых, — продолжил Джордж, многозначительно понизив голос, — он видит потенциал. И в нас, и в наших совместных проектах. Человек с дальним прицелом! Гермиона одобрительно кивнула, в её глазах читалось неподдельное уважение к такому предпринимательскому подходу. — В итоге вы просто отхватите себе этот магазинчик, — с уверенностью заявила Джинни, невозмутимо разглядывая коробку с «Затяжными петардами». — С вашими-то амбициями. Близнецы синхронно приложили руки к груди с видом шокированной невинности. — Сестрёнка! — воскликнул Фред. — Да как ты раскусила наш коварный, многолетний и до сей поры совершенно секретный план? — Мы в тебе разочарованы, Джиневра Молли Уизли, — с комичной грустью добавил Джордж, качая головой. — Совсем рот не держишь на замке. Лёгкая, беззаботная улыбка замерла на их лицах, когда взгляд Фреда зацепился за лицо Амелии, а точнее за едва заметную, но всё ещё различимую ссадину на её нижней губе. — А это что у нас за боевые отметины? — с притворным ужасом спросил он, наклоняясь поближе. — Неужели наша мирная гриффиндорка ввязалась в потасовку? Да неужто с каким-нибудь зазнавшимся слизеринцем? Говори, мы ему сейчас такое зелье подсыпем, что у него борода из ушей вырастет! Неловкая пауза повисла в воздухе, внезапно ставшая гуще дыма от горящих фитилей. Веселье словно выветрилось из уголка магазина, где они стояли. Гермиона и Джинни одновременно перевели взгляд на Амелию, в их глазах читалась тревожная поддержка и понимание всей сложности момента. Амелия глубоко вздохнула, глядя на старых друзей, чьи лица теперь выражали искреннее, неподдельное любопытство и беспокойство. Как же далеки они были от истины. — Если бы всё было так просто, — тихо начала Старкова. — Поверьте, за последние пару месяцев со мной приключилось столько всего, что вы бы мне просто не поверили. В этот момент Джинни, ловко поймав взгляд Гермионы, мотнула головой в сторону витрины с Сычущими сюрпризами. — Кажется, мне просто необходимо обновить свои запасы, — громко объявила она, увлекая озадаченную, но покорную Гермиону вглубь магазина и оставляя Амелию наедине с близнецами. Следующие минуты Амелия провела, прислонившись к прилавку, в то время как Фред и Джордж в перерывах между обслуживанием клиентов слушали её сбивчивый, приглушённый рассказ. Старкова рассказала о ночных обходах, о странных огнях и о том, как всё это невероятным образом связало её с Теодором Ноттом. Амелия опустила самые мрачные детали, рассказала о том, что теперь они с Теодором вместе, и о той ужасной сцене в Большом зале, что закончилась потасовкой. — Так это из-за Рона у тебя разбита губа?! — громко, в унисон, воскликнули близнецы, и их голоса прозвучали как выстрел. Амелия заметила, как вздрогнула маленькая студентка Хаффлпаффа, которая как раз протягивала Джорджу горсть сиклей за пару «Ушных червей» - резиновых существ, которые заползали в ухо и нашептывали самые нелепые комплименты. Джордж мгновенно сменил гневное выражение на сияющую улыбку торговца. — Благодарю за покупку! Наслаждайтесь! — сказал он девочке, и та, смущённо улыбнувшись, поспешила прочь. Как только девочка скрылась из виду, его лицо снова стало серьёзным. Джордж обернулся к Амелии, и во взгляде обоих братьев читалось полное неверие. — Неужели наш собственный брат сделал это с тобой? — Он не целился в меня. Это я, как последняя дура, влезла между ними, когда он...ну, выяснял отношения с Теодором. Так что удар был случайным. Мне самой не следовало подставляться. Она замолчала, смотря на их напряжённые лица, и вдруг её осенило. — И...это всё, что вас поразило в моём рассказе? — с искренним удивлением спросила Амелия. — Не огни в лесу, не то, что я встречаюсь со слизеринцем, а именно это? Фред и Джордж переглянулись. Казалось, они мысленно прокрутили всё услышанное и вынесли вердикт. — Ну, ситуация с огнями ужасная, — честно сказал Джордж, понизив голос. — И мы чертовски рады, что ты жива-здорова. Это главное. И ты точно разберёшься со всем, мы знаем. — А насчёт Нотта, — Фред пожал плечами, его взгляд стал более проницательным, чем обычно. — Да, странно. Очень. Но, по твоим словам, выходит, что парень себя достойно показал. Дважды спас, вступился. У нас к этому претензий нет. — А вот к нашему дорогому братцу, — голос Джорджа вновь стал жёстким, — вопросы имеются. Серьёзные. Амелия опустила взгляд, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Она сглотнула, но с близнецами она могла побыть слабой. — Все эти ссоры и обиды. Иногда мне кажется, что тех спокойных дней, что были раньше, и вовсе не существовало. Братья Уизли обменялись долгим взглядом, и их обычно озорные лица смягчились, наполнившись пониманием. Грустная улыбка тронула губы Фреда. — Знаешь, Аме, — начал он неожиданно мягко, — всё, что ни происходит - всё к лучшему. Даже если это не очевидно прямо сейчас. — Перемены всегда даются тяжело, — поддержал Джордж, опершись локтями о прилавок. — И, поверь нам, мы видим, как ты изменилась за то короткое время, что не виделись. Ты стала взрослее. Сильнее. Это чувствуется. — Наш скромный совет, — Фред сделал паузу, давая словам улечься, — попробуй хоть немного отпустить ситуацию из-под контроля. Не пытайся всё держать в ежовых рукавицах. Просто живи. Дыши. И старайся находить радость в том, что есть. Хотя бы в таких мелочах, как визит в наш скромный магазин. Амелия хмыкнула, смахивая слёзы. А затем Джордж добавил то, что заставило её взгляд снова встретиться с их: — И ещё один совет. От нас, братьев Рона. Не вздумай прощать его, пока он сам не придёт к тебе с повинной головой. Рон был не прав. Точка. Поддержка близнецов Уизли, с такой несвойственной им серьезностью, значила очень многое для Амелии в этот момент. — Спасибо вам, — тихо сказала она, и на этот раз её улыбка была искренней, хоть и грустной. — Правда. Вы не представляете, как сильно я по вам скучаю. Иногда мне кажется, что вы были тем самым клеем, который скреплял наше общее безумие в Гриффиндоре. Братья Уизли мгновенно вернулись к своим привычным ролям, но в их ухмылках теперь читалась только что проявленная забота. — О, мы знаем, — с пафосом вздохнул Фред, прикладывая руку к сердцу. — Без нашего созидающего хаоса башня, несомненно, погрузилась в унылую, размеренную жизнь. Мы получаем подобные письма каждый день. — «Дорогие Фред и Джордж, — тут же подхватил Джордж, изображая чтение несуществующего свитка, — вернитесь, пожалуйста. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком скучно. С тоски даже Пивз стал вести себя прилично», — он пожал плечами. — Это мучительно, но таков груз гениев. Амелия рассмеялась, легко и свободно, смывая всю накопившуюся горечь. В этом знакомом хаосе, среди взрывающихся свистулек и сияющих ухмылок близнецов, она с облегчением ощутила, как ещё один осколок её прежней, нормальной жизни мягко встаёт на своё место, укрепляя пошатнувшуюся было опору. Джинни точно знала, что так необходимо сейчас её подруге. И Амелия мысленно пообещала непременно отблагодарить младшую Уизли как минимум парой пенистых кружек сливочного пива за этот бесценный, вовремя подаренный островок спасительной нормальности. Вскоре девушки покинули «Зонко», продолжая свой путь, но даже после этого весь день прошёл достаточно легко, сопровождаясь тёплыми улыбками и задушевными разговорами. Ложась спать, Старкова ощущала себя почти самой счастливой во всем мире, вновь обретая внутреннее спокойствие. Но спокойствие это было обманчивым. Сон начался не с погружения во тьму, а с пробуждения. Один миг - ничего, а в следующий Амелия стояла босиком на холодном каменном полу Большого Зала. И первый удар по сознанию был оглушающим. Они были повсюду. Сотни тел. Ученики в мантиях всех четырёх факультетов, профессора в своих строгих одеждах, все они лежали в неестественных, вычурных позах, будто гигантская невидимая рука смела их в одну кучу, а потом равнодушно разбросала. Они устилали пол от парадных дверей до преподавательского стола, громоздились на развороченных скамьях, были прислонены к колоннам. И всё это море бездыханной плоти утопало в крови. И только потом, сквозь шок, Амелия осознала вторую, ещё более жуткую деталь. Кровь была не алой. Она была чёрной, как чернила кальмара, как ночь без звёзд. Липкие, маслянистые лужи и брызги покрывали пол, стекали с поверженных столов, окрашивали гобелены в зловещие абстракции. Знакомый зал, сиявший когда-то цветами факультетов, был изуродован. Небесный потолок, всегда отражавший небо, теперь был затянут рваными, клубящимися тенями, которые шевелились, словно живые. От них исходил леденящий холод, вытягивающий из души всё тепло, подобный воздействию дементоров, но в сотни или даже тысячи раз хуже. Амелия хотела кричать, но из её горла не вырвалось ни звука. Она была немым наблюдателем в этом кошмаре. Ноги несли её вперёд, скользя по липкому полу. Взгляд зацепился за знакомое лицо. Седрик. Он лежал ничком, его обычно доброе лицо было обращено к ней, глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту с выражением вечного ужаса. Рука сжимала волшебную палочку, будто он пытался защититься в последний миг. С каждым шагом ужас нарастал, сжимая горло ледяным обручем. Вот Джинни Уизли, её рыжие волосы, такие яркие при жизни, теперь казались тусклым пятном на фоне общего мрака. Амелия не могла плакать, слёзы застыли где-то глубоко внутри, превратившись в осколки льда, режущие изнутри. Следуя дальше, Старкова заметила и их. Трое. Как всегда вместе. Гермиона была прислонена к основанию преподавательского стола, её глаза были закрыты, словно в спокойном сне, но губы были плотно сжаты в последнем усилии. Рон лежал на спине, раскинув руки. Его лицо было искажено гримасой ярости и боли. Казалось, он кричал, когда его настигла смерть. Рядом с его рукой лежала сломанная волшебная палочка. А рядом с ним...Гарри. Его очки были разбиты, и знаменитый шрам-молния на лбу был почти не виден под ссадинами и чёрными брызгами. Но даже в смерти его рука была вытянута вперёд, будто он пытался прикрыть собой Рона и Гермиону. Защитить. В груди у Амелии что-то оборвалось с тихим, болезненным щелчком. Она хотела закричать, упасть на колени, обнять их, но её тело было парализовано невидимыми оковами. Старкова могла только смотреть, впитывая каждую ужасающую деталь, и двигаться дальше. Амелия прошла через разрушенные арки, её босые ноги ступали по осколкам витражей и обломкам мебели, но боли не было. По крайней мере физической. Тени на стенах сгущались, тянулись к девушке щупальцами, но не смели прикоснуться. Казалось, сама магия Хогвартса была мертва, вывернута наизнанку, оставив после себя лишь гнилую, безжизненную оболочку. Амелия оказалась в Зале Трофеев. Когда-то сияющее и упорядоченное помещение теперь было хаосом. Стеклянные витрины были разбиты вдребезги, золотые и серебряные кубки, медали и статуэтки валялись на полу, перемешанные с разрухой и той же чёрной кровью. Среди этого беспорядка на пьедестале лежала изящная диадема, но её серебряный блеск был потускневшим, а сапфир в центре треснул, и из трещины сочилась та же чёрная субстанция. Рядом, опрокинутые и разломанные, лежали старинные весы четырёх стихий, их чаши раздавлены, символизируя полный крах равновесия и гармонии. И тогда Амелия увидела его. В дальнем углу зала, под разбитой витриной с наградами за Квиддич, сидел Теодор. Он сидел, подогнув ноги, прислонившись лбом к холодной стене. Но не так, как сидят живые. Его поза была неестественной, обмякшей. В последний миг он отвернулся от всего мира, от всего этого кошмара, чтобы больше ничего не видеть. Но Нотт склонился вперёд, отвернувшись не просто так, его торс нависал над чем-то, что было прижато к стене, заслонено его телом. Он кого-то закрывал собой. Сердце Амелии, которое, казалось, уже замерло, снова забилось. Она сделала шаг. Ещё один. Камни и осколки впивались в стопы, она чувствовала лишь нарастающий, всепоглощающий ужас. Старкова приблизилась и, заглянув за плечо Теодора, увидела то, что он так отчаянно пытался укрыть. В небольшом проёме виднелась чья-то рука, безвольно упавшая на пол. Худая, женская. Пальцы были слегка согнуты. А на внутренней стороне запястья было пятно. Сначала Амелия подумала, что это ещё одна грязь или кровь. Но, присмотревшись, различила форму. Скопление маленьких, едва заметных тёмных точек, расположенных в узнаваемом порядке. Оно напоминало созвездие. Амелия посмотрела выше, на руку девушки, на плечо, на клочок мантии и дальше, в узкий просвет между Теодором и стеной. Старкова увидела прядь волос. Светлых, как её собственные. Увидела край профиля. Искажённого страданием, но такого знакомого… Это была она. Её собственное тело, мёртвое и бездыханное, было прижато к стене, а Теодор заслонял её собой, приняв на себя какой-то удар, став её последним щитом. В этот миг немой барьер рухнул. Из горла Амелии вырвался душераздирающий крик. Крик, который не мог существовать в этом мире без воздуха и жизни. Она отшатнулась, и вокруг всё поплыло, закрутилось в вихре теней, чёрной крови и осознания собственной смерти. Амелия Старкова проснулась. Резкий, прерывистый вздох, словно после долгого утопления, вырвался из её груди. Во сне Амелия металась на кровати, и простыни спутались в тугой узел вокруг ног, сердце колотилось о рёбра. Воздух в спальне Гриффиндора был ледяным, гораздо холоднее, чем должен быть. Он обжигал лёгкие, и каждый вдох был наполнен привкусом страха... А комната была слишком светлой для ночи… И тут девушка увидела её. Прямо перед кроватью, в нескольких дюймах, парила Серая Дама. Жемчужный силуэт колебался в воздухе, словно дымка на ветру. Но это было не то надменное, отстранённое привидение, которое все знали. Лицо её, обычно выражающее вечную печаль, сейчас искажал самый настоящий, неприкрытый ужас. Елена Рейвенкло смотрела на Амелию широко раскрытыми глазами, полными паники. — Он следит за нами, — прошептала Серая Дама, и её голос был похож на скрежет льда по стеклу, полный нечеловеческого напряжения. — Я. Не должна была. Приходить. Елена оглянулась, будто боясь, что за ним наблюдают из самой тени. Ее призрачная форма задрожала, стала ещё более размытой. — Он пробуждается. И он голоден... В этот миг по запястью Амелии прокатилась волна жгучей, ледяной боли. Девушка вскрикнула, схватилась за руку и вгляделась. То самое созвездие. Оно не было нарисовано, а будто проявилось изнутри, под кожей, словно татуировка, сделанная лунным светом и страхом. Старкова вгляделась пристальнее. Форма была неуловимой, но отчётливой и всё ещё точно не понятной ей. Волосы на затылке и спине зашевелились, по коже побежали ледяные мурашки. Это был не просто знак. Это была метка. Медленно, преодолевая оцепенение, Амелия подняла голову. Серая Дама исчезла, растворилась в предрассветном мраке, словно её и не было. Боковым зрением, в отблеске луны Старкова заметила что-то в стороне, где спала Парвати. Медленно развернулась и увидела две серебряные полупрозрачные фигуры: Сэдди Патил, смотревшую прямо на неё, во взгляде которой не было ни детской невинности, ни злобы, лишь холодное, безразличное знание, а рядом Холли Бейкер. Амелия узнала её по тому самому больничному наряду из Святого Мунго, в котором нашли тело. Но её призрак был иным. Он не смотрел на Амелию. Её стеклянный, пустой взгляд был прикован к стене позади Старковой. Холли безучастно и отрешенно пялилась в пустоту, губы беззвучно шевелились, словно она вела беседу с кем-то. Она и после смерти оставалась пленницей своего безумия. Амелия перевела взгляд с призрака Сэдди на спящую Парвати. В груди что-то сжалось, подкатил тяжёлый, тёмный комок предчувствия. Это было не просто страшное ощущение. Это было знание. Глубокая, неоспоримая уверенность, идущая из самых потаённых уголков души. Парвати умрёт. Амелия схватилась за ткань своей ночной рубашки в области сердца, сжимая её так сильно, что суставы побелели. Боль в груди была настоящей, физической, будто её сердце разрывалось на части от этой ужасной истины. По щеке скатилась единственная, горячая слеза, оставив после себя след жгучей печали и бессильной тоски. В этот момент Сэдди, не сводя с Амелии своего пронзительного взгляда, беззвучно пошевелила губами, и в сознании девушки прозвучал её ледяной шёпот: «Не стоило ей приходить...» И затем Сэдди медленно, почти ритуально, подняла руку и провела её сквозь грудь спящей Парвати. Амелия сорвалась с кровати с оглушительным для тишины грохотом. Она упала на холодный пол, запуталась в простыни и больно ударилась коленом, но тут же подскочила, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса и метнулась к кровати подруги. Комната была пуста. Ни Сэдди, ни Холли. Только она, Парвати и сопение Кэти Белл. «Парвати!» — попыталась крикнуть Амелия, но звук снова застрял в горле. Из закрытых глаз Парвати по её смуглым щекам медленно, подобно слезам, стекали две струйки густой, маслянистой, чёрной крови. Ноги Амелии подкосились, она рухнула на колени рядом с кроватью, сотрясаемая беззвучными рыданиями. «Нет, нет, нет…» — проносилось в голове Старковой, когда она потянулась и дотронулась ладонью до щеки подруги. Кожа под пальцами была ледяной, как мрамор. И в этот миг Парвати открыла глаза, от неожиданности Амелия одернула руку и перестала дышать. Зрачки и белки Парвати полностью скрывала та же густая, маслянистая чернота, что текла по её лицу. Два бездонных, пустых смоляных омута уставились на Старкову, не моргая. Губы Парвати слабо дрогнули. Из них вырвался не её голос, а какой-то чужой, глубокий и потусторонний шёпот, заполнивший комнату: «Он... близко...» В этот миг, от звука этих слов, от этого взгляда, сознание не выдержало. Амелия по-настоящему проснулась. Резкий, прерывистый вздох. Тьма, почти осязаемая, нарушаемая лишь бледными полосками лунного света, пробивавшимися сквозь щели в готических окнах спальни Гриффиндора. Старкова сидела на кровати, вся в холодном поту, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Девушка впилась взглядом в окружающий мрак, глаза безумно бегали по знакомым очертаниям комодов, сундуков, висящих на стенах мантий. — Никого, — прошептала Амелия, но это не принесло облегчения. Противное, ползучее чувство, что кто-то есть, что за ней наблюдают из самой глубины теней, не отпускало. Оно висело в воздухе, холодное и липкое, как паутина. — Сон...это был просто сон...всё это был один сплошной кошмар... — лихорадочно твердила девушка сама себе, пытаясь втолковать это своему измотанному сознанию. Нужна была палочка. Защита. Обычный, такой знакомый жест. Амелия потянулась рукой под подушку, и жгучая, пронзительная боль, будто от раскалённого железа, пронзила её запястье. Старкова шипя отдернула руку, схватившись за больное место. В темноте она не видела ничего, кроме смутного очертания своей руки, но уже догадывалась. Стиснув зубы, Амелия, превозмогая боль, всё же нащупала под подушкой гладкое, тёплое дерево своей палочки. — Люмос, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и несмело. На кончике палочки вспыхнул мягкий, но настойчивый шар света. Он отбросил длинные, пляшущие тени, выхватывая из тьмы фрагменты комнаты. И первое, на что упал взгляд, было её собственное, всё ещё сжатое от боли запястье. На коже, чётко и неоспоримо красовалось то самое созвездие. Метка была реальной и теперь настоящей. Осознание пришло сразу же. Это не было просто сном. Большой Зал, смерть друзей, Серая Дама была здесь в комнате, Сэдди тоже...а чёрные слёзы и тот голос, исходящий из уст...из уст…кого? Амелия с тревогой подняла палочку выше, озаряя светом всю комнату. Слева, повернувшись к стене, под одеялом спала Кэти Белл, её дыхание было ровным и спокойным. И тогда Старкова, ведомая страшным предчувствием, медленно, с нарастающей паникой, повернулась вправо. На соседней кровати...лежала её подруга? Нет. Амелия замерла, мозг отказывался обрабатывать информацию. Справа была пустая, аккуратно застеленная кровать. Одеяло было заправлено, подушка лежала ровно, без единой складки. Словно здесь никто и не спал. Никогда. Пустота. Она смотрела на эту кровать, и в сознании Старкова не находила ни одной логичной причины для тревоги об этом. Но логика и чувства редко уживаются вместе. «Так ведь и должно быть?» — промелькнула странная, чужая мысль. На мгновение образ темноволосой девушки с яркой улыбкой помутнел и стал неважным, словно стёртый карандашный набросок. — «Кэти и я…жили вдвоём? Всё это время?» Амелия сидела в центре освещённого круга, сжимая в одной руке палочку, а другой своё помеченное запястье, и с ужасом вглядывалась в эту зияющую пустоту, пытаясь понять, что же именно она потеряла, и почему мир вдруг стал таким неправильным. Поджав губы, с ощущением горькой утраты чего-то дорогого и важного, Старкова просидела на постели ещё какое-то время, всматриваясь в аккуратно застеленную кровать. Затем, сфокусировавшись на том, что она могла взять под контроль, поднялась, прихватила с собой записную книгу и перо с чернилами, и спустилась в общую гостиную. Комната, залитая тёплым светом огня из камина и потрескиванием поленьев, пустовала в это время суток. Все мирно спали. Но не Амелия. Её внутреннее состояние сильно контрастировало с уютной обстановкой общей гостиной. Отчего-то было так печально, что хотелось рвать на себе волосы, кричать, и девушка логичным образом приписала это состояние ко сну, в котором увидела смерть друзей и свою собственную. Но было что-то ещё, что ранило намного больше, сильнее, и от непонимания причины этого глубокого горя, желание скрыться от всего мира, убежать на край света, ясно отзывалось в душе Старковой. Она выбрала кресло. Не уютный диванчик у камина, а массивное, высокое кресло в самом дальнем углу. Оно стояло так, что перед Амелией открывался весь объём гостиной, а спиной она чувствовала холодную, надёжную каменную стену замка. Никто и ничто не могло подкрасться сзади, напугать или обезоружить внезапным появлением. Базовое чувство безопасности испарилось окончательно, и его место заняла критичная, до боли обострённая настороженность солдата на передовой. Сев, она снова взглянула на своё запястье. Созвездие, этот звёздный шрам, казалось, пульсировало в такт треску поленьев, напоминая, что это не сон, не галлюцинация. Это была метка. Реальная, как боль, которую она причиняла. Со вздохом, в котором смешались усталость и решимость, Амелия открыла записную книгу. Чернила легли на желтоватую бумагу, и девушка принялась выводить слова, стараясь зафиксировать каждую деталь сна с протокольной точностью. Она не позволяла себе чувствовать, не задавала вопросов «почему?» и «что это значит?». Она просто писала, превращаясь в регистратора собственного кошмара. Старкова не остановилась на сне. Перо продолжало скользить, торопливое, почти неистовое, фиксируя всё, начиная с той первой роковой ночи: огни в лесу, поляна с кентаврами, отравленная стрела, спасение Теодором. Она писала о Сэдди Патил, о Холли Бейкер, о Серой Даме и её предупреждении. Амелия была дотошна, как Гермиона, но движима не любознательностью, а животным страхом забыть, упустить какую-то жизненно важную зацепку. Лишь одна тайна осталась за скобками, не тронутой чернилами: происхождение Теодора. «Отец -Волдеморт». Эти слова были слишком опасны, чтобы доверять их даже бумаге.

***

Весь этот бесконечно долгий день Амелия Старкова провела, закованная в броню собственной воли. Каждый урок, каждое произнесённое заклинание, каждый кивок преподавателю давались ей с титаническим усилием. Она была собрана, внимательна и неестественно спокойна. Под плотной школьной мантией, в потайном кармане, лежала её записная книжка. Томик, полный кошмаров, ставших реальностью. Последним уроком в её расписании значился курс по трансгрессии для старшеклассников. После душного, пропитанного ароматами ладана и тайнами кабинета Прорицаний, путь через полшколы к месту занятий стал для Амелии испытанием на прочность. Каменные стены, знакомые до боли, казались чужими, а из каждой тени на неё смотрели призраки её собственных опасений. Кабинет трансгрессии находился в самом сердце замка, в крыле, примыкавшем к Главной лестнице. Это было просторное, высокое помещение с арочными окнами, сквозь которые лился холодный свет угасающего дня. Вдоль стен стояли ряды парт, а в центре класса был оставлен огромный пустой полигон, отмеченный меловым кругом на тёмном деревянном полу - место для практических занятий. Амелия вошла одной из последних. Её взгляд скользнул по уже собравшимся студентам. Симус Финниган и Дин Томас, сгорбившись над партой, о чём-то горячо и взволнованно шептались, явно планируя какую-то шалость. В дальнем углу, у окна, Старкова увидела Гарри, Рона и Гермиону. Они стояли тесной группкой, и их разговор, судя по позам, был далёк от лёгкого. Гермиона говорила что-то, строго смотря на Рона, а тот хмурился, уставившись в пол. Гарри, исполняя роль молчаливого арбитра, переводил взгляд с одного на другого. Мысль о том, что они, возможно, помирились, вызвала в груди слабый, тёплый лучик облегчения. Но тут же Амелию накрыло новой волной: она видела конец этой верной дружбы. Видела их мёртвыми. Внимание Старковой привлёк звонкий, ничем не омрачённый смех. Лаванда Браун и её подруги обсуждали что-то чрезвычайно веселое. И среди них, сияющая, с тёмными глазами, полными беззаботного огня, была Падма Патил. Она что-то говорила, жестикулируя, и её лицо озаряла та самая, знакомая Амелии, живая и открытая улыбка. И тут на девушку обрушилось то самое вселенское горе. Оно пришло не как воспоминание о сне, а как физический удар в грудь. Острая, режущая боль потери, против которой смерть во сне казалась лишь бледной тенью. Амелия смотрела на Падму, на её смеющиеся губы, на ямочки на щеках, и внутри всё кричало от осознания чудовищной несправедливости. Она не просто видела пустую кровать. Она чувствовала, как из мира навсегда исчезло что-то огромное и важное, что было связано с этой девушкой. И этот провал, эта чёрная дыра в самой реальности, вызывала в ней печаль настолько глубокую и безысходную, что у гриффиндорки на мгновение перехватило дыхание. Застыв в проходе, не в силах отвести взгляд от Падмы, Амелия чувствовала, как её собственная маска силы трещит по швам, грозя развалиться на тысячи острых осколков. — Старкова, что случилось? Голос прозвучал совсем рядом, заставив девушку вздрогнуть. Она так глубоко ушла в себя, что не заметила, как Теодор подошёл вплотную. Нотт смотрел на неё нахмурившись, с настороженным вниманием. Его рука легла ей на плечо, и это прикосновение на миг вернуло её к действительности. Амелия всматривалась в Теодора, и перед ней проплыл образ: его тело, безжизненно склонившееся над её в разрушенном Зале Трофеев. Старковой отчаянно, до боли, нужна была поддержка Теодора. Простая, человеческая, без обычных сарказма и язвительности, без притворства. Кто, как не он, носитель столь же страшного знания, мог понять эту смесь ужаса, горя и полной потери ориентации? Кто, как не он, мог разделить с ней бремя этой треснувшей реальности? Она не ответила на его вопрос. Вместо этого, нарушив все неписаные правила их «спектакля», Амелия сделала маленький, неуверенный шаг вперёд и уткнулась лбом в его плечо. Ткань его мантии была прохладной и грубой. — Просто… — её голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом, и в нём слышалась вся накопленная за день усталость и боль. — Можно я просто немного постою так? Теодор замер. Амелия почувствовала, как его плечо под её лбом на мгновение напряглось от неожиданности. Не было в этой реакции ни отторжения, ни привычной готовности парировать, лишь лёгкий шок, вызванный её внезапным, безмолвным сломом. И тогда случилось нечто, что стёрло невидимую грань между притворством и правдой. Он не отстранился. Не произнёс ни единой колкости, чтобы отгородиться и не стал тут же примерять маску влюбленного парня для посторонних глаз. Его рука, лежавшая на её плече, мягко скользнула ниже, к её спине, притягивая её чуть ближе в немом вопросе и согласии одновременно. Другая рука поднялась и коснулась её затылка. Движение было неторопливым и осторожным, его пальцы мягко вплелись в пряди её волос, не требуя ничего, просто принимая всю моральную тяжесть. Это не было частью их договорённости. Это было не для зрителей, хоть они и стояли на самом виду. Впервые за всё время их спектакля жест был настоящим.