Часть 11. Последствия.

— «Долгая и неинтересная история», значит? — вопил Рон, его лицо было красным от возмущения, а голос перекрывал гул голосов в переполненной гостиной Гриффиндора. — Так вот значит куда ты убегаешь, прикрываясь занятиями, Амелия? На встречи с Ноттом? На Старкову были устремлены десятки глаз. Она стояла в центре комнаты, чувствуя себя как на допросе. — Ну да, встречаемся! — выпалила девушка, натянуто улыбаясь. — А что такого-то? Он спас мне жизнь. И после этого мы как-то иначе посмотрели друг на друга. Теодор открылся для меня с другой стороны. Не такой уж он и монстр, каким кажется. Вот и вышло, что вышло. — Открылся? — рявкнул Рон. — Нотт? Ты в своём уме, Старкова? Он же слизеринец! Высокомерный, язвительный слизняк! Он мог «открыться» просто чтобы... — Рон, достаточно, — тихо, но твёрдо сказал Гарри, кладя руку ему на плечо. — Прекрати, пока не наговорил лишнего. — Нет, не достаточно! — отряхнул его руку Рон. — Она наша староста! Она представляет Гриффиндор! А теперь она встречается с этим…этим… Терпение Амелии лопнуло. Её дежурная улыбка исчезла, взгляд стал холодным и острым. — С «этим» что, Рон? — её голос понизился, зазвучал опасно спокойно. — Закончи мысль. Он кто? И главное, кто ты такой, чтобы определять, с кем мне целоваться, встречаться или разговаривать? Ты мой отец? Или, может, ты владелец моей жизни и моих решений? Рон замялся, слегка отступив под напором её гнева. — Я твой друг! — выпалил он. — И мне не всё равно, с кем ты водишься! — Друг? — Амелия, не моргая, уставилась на него. — Друг поддерживает, а не устраивает публичные унижения. Друг доверяет твоему выбору, даже если он ему не нравится. Ты сейчас ведёшь себя не как друг, Рон Уизли. Ты ведёшь себя как ханжа, который решил, что его мораль единственно верная. В наступившей тишине поднялась Кэти Белл. — Она права, Рон, — сказала Кэти. — Конечно, Нотт...это неожиданно. Очень. И да, будь аккуратнее, Амелия, — она повернулась к подруге, — слизеринцы редко делают что-то просто так. Но если тебе с ним хорошо, и это твой выбор, то я за тебя. Просто знай, что мы тут, если что. Рон был вне себя от того, что его не поддерживают. —Хорошо? С Ноттом? Да он же… — Рональд, хватит! — не выдержала Гермиона. Её щёки порозовели. — Ты не замечаешь, насколько ты стал похож на Малфоя? Это сравнение ошеломило Рона больше, чем гнев Амелии. — На кого? — он смотрел на Гермиону, будто не веря своим ушам. — На Малфоя? Ты сейчас сравнила меня с этим ядовитым ужом? — Да, Рон! — Гермиона не отступала. — Малфой ненавидит маглорождённых. Считает, что они отбросы, не достойные даже общения с чистокровными, не то что отношений. А ты сейчас с той же яростью и предубеждённостью осуждаешь Амелию за её выбор. Ты решил, что все Слизеринцы - отбросы, с которыми нельзя иметь дела. Разница только в объекте ненависти, а пыл точно такой же! Старкова кивнула, её гнев немного поутих, сменившись горечью. Рон смотрел на них всех, на Амелию, на строгую Гермиону, на молчаливого, но явно не поддерживающего его Гарри, на Кэти. Его лицо исказилось от обиды и злости. — Знаете что? — он прошипел, отступая к лестнице, ведущей в спальни. — Делайте что хотите! Целуйтесь хоть со всеми слизеринцами разом! Мне плевать! С этими словами он развернулся и тяжёлыми шагами помчался наверх, громко хлопнув дверью своей спальни. В гостиной воцарилась тяжёлая, гробовая тишина. Все неловко переглядывались, не зная, что сказать. Первым нарушил молчание Гарри. — Он…э-э-эм…остынет, — сказал Поттер, с надеждой глядя на Амелию. — Рон просто вспыльчивый. Здравый смысл возьмёт верх, я уверен. Амелия молча кивнула, но её мысли были уже далеко. Она смотрела на потухший камин, а в голове у неё стучала одна и та же мысль: «Как я буду с ним дежурить сегодня ночью?» Она представила его багровое от злости лицо, его взгляд, полный упрёка и предательства. И поняла, что этот патруль обещает быть самым долгим и невыносимым в её жизни. Спектакль для всей школы только начинался, а за кулисами уже рушилась многолетняя дружба.

***

Утро в Большом зале было шумным, но для Амелии звуки сливались в один гулкий, неприятный гомон. Она сидела, отгородившись от мира стеной из собственных мыслей, и безуспешно ковыряла вилкой в тарелке с остывшей яичницей. Каждый кусок, который девушка пыталась проглотить, вставал в горле, вызывая лёгкую тошноту. Её взгляд самопроизвольно скользнул к концу гриффиндорского стола. Рон сидел, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше. Его плечи были напряжены, а он сам яростно ковырялся в тарелке с овсянкой, словно надеясь найти на дне ответы на все вопросы. Рядом, как тень, сидел Гарри. Поймав её взгляд, он смущённо отвел глаза и сделал вид, что крайне заинтересован содержимым своего стакана с тыквенным соком. Амелия резко развернулась к Гермионе и Джинни, поджав губы. — Ну как? — спросила Гермиона, откладывая в сторону толстый том по древним рунам. Её взгляд был мягким, но полным неукротимого любопытства. — Как дежурство с Роном? — она понизила голос до почти шёпота. Амелия тяжело, сдавленно вздохнула, словно этот воздух был ей не в радость. Она отодвинула от себя тарелку с отвращением и прикрыла лицо ладонями. Кожа под пальцами была прохладной, а веки налитыми свинцом от бессонной ночи. — Паршиво, — выдохнула она, опуская руки и открывая уставшее, бледное лицо. — Он не проронил ни слова. Абсолютно. Все два часа мы молчали. Рон шёл в двух шагах впереди, и я видела только его спину. Он выглядел так, словно я плюнула ему в душу. Как будто его предали самым ужасным образом на свете, и теперь он даже смотреть на меня не может. — Ох, Амелия, мне так жаль, — прошептала Гермиона, её пальцы легли на запястье подруги в утешительном жесте. — Не принимай его поведение близко к сердцу, — поддержала Джинни, качая головой с выражением, в котором смешались досада и привычная усталость от выходок брата. — Рон, когда упирается рогом в свои принципы, становится невыносимым ослом. Гарри прав, он остынет и одумается. Вопрос лишь в том, сколько времени на это уйдёт. Месяц? Год? — она вздохнула, и в её глазах мелькнуло сомнение. Амелия безнадёжно махнула рукой и отодвинулась от стола. — Я не хочу это есть. Пойду подышу воздухом, пока урок не начался. Может, голова прояснится. Выходя из Большого зала, она почувствовала себя как под лупой. Несколько младшекурсников-гриффиндорцев, обычно смотревших на неё с восхищением, теперь провожали её взглядами, полными того же немого укора и недоумения, что и у Рона. В груди заныло знакомое чувство вины. «Малая плата за разгадку тайны огней и семейного проклятия», — сурово напомнила она себе, пытаясь найти опору в этой мысли. Задний двор встретил её порывистым, холодным ветром и пустотой. Свинцовые, тяжёлые тучи низко нависли над замком, окрашивая мир в серые, унылые тона. Амелия задрала голову, закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Старкова. Она узнала этот голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, ещё до того, как обернулась. К ней приближался Теодор. Его движения были плавными, как всегда, но в глазах, пристально изучавших её, читалась не привычная насмешка, а что-то более сложное, смесь любопытства и понимания. — Судя по твоему виду, — произнёс он, останавливаясь на почтительной дистанции, — наше представление имело оглушительный успех и непредвиденные последствия. Как всё прошло на самом деле? Горькая, кривая улыбка тронула её губы. — Паршиво, — повторила она, и в этот раз в слове звучала не только усталость, но и горечь. — Рон был в бешенстве. Теодор коротко, беззвучно хмыкнул. — А у тебя? Слизеринцы устроили допрос с пристрастием? — Попытки, конечно, были. В основном со стороны Малфоя. Он строил из себя оскорблённую добродетель и сыпал едкими замечаниями о «предательстве идеалов». Остальные же в основном молчали и пялились. Блейз встал на мою сторону, пожал плечами и сказал что-то вроде: «Он большой мальчик, сам разберётся». Пэнси открыла рот, чтобы что-то ляпнуть, но благоразумно передумала. Энзо, — Теодор махнул рукой, — Энзо, как всегда, плевать хотел на всё, что не касается его самого. — Звучит так, будто у тебя всё прошло куда лучше, чем у меня, — с лёгкой, не скрываемой завистью заметила Амелия. Они постояли в тишине, глядя на надвигающуюся бурю. Первые тяжёлые капли дождя упали на камни, оставив тёмные, быстро расползающиеся пятна. Амелия собралась с духом, её пальцы непроизвольно сжали край мантии. Во внутреннем дворике, окутанном предгрозовой мглой, не было ни души; казалось, сама судьба вывела их сюда для этого разговора. Пожалуй, Теодор и сам вышел сюда, движимый теми же невысказанными вопросами. — Я нашла один дневник, — Амелия опустила взгляд себе под ноги, пяткой ботинка бессознательно втаптывая упрямую травинку, пробившуюся меж плит, — записи примерно начала шестнадцатого века, — она издала короткий, нервный смешок, в котором слышалась вся нелепость её положения. Девушке ещё не приходилось озвучивать эту безумную теорию вслух, она существовала лишь в призрачном мире её мыслей. – В общем, та женщина вышла замуж за Старкова и родила дочку. И писала о том, что её мать попросила назвать ребенка в честь их великих предков, — Амелия подняла взгляд на Теодора, ища в его глазах хоть крупицу понимания. Нотт молча смотрел на неё, не говоря ни слова, дав ей время собраться с мыслями. — Назвать ребенка Мерелинн, если будет девочка, а если мальчик, то... — Амелия уставилась куда-то вдаль, словно ища там подтверждение своим словам, — Годрик. Теодор медленно накинул на себя капюшон мантии, скрываясь от участившегося накрапывающего дождя. — Ты думаешь, что…Гриффиндор был твоим далёким предком? — спросил парень, наклонив голову и смотря на неё насмешливым взглядом исподлобья. Лёгкая, ядовитая усмешка тронула уголки его губ. Амелия лишь в этот момент осознала всю грандиозную абсурдность звучащего, однако не стушевалась. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок решимости. Девушка выпрямилась во весь рост и посмотрела Теодору прямо в глаза, её взгляд был твёрдым и ясным. — Да, — произнесла она, и в этом одном слове звучала непоколебимая уверенность. – И у меня есть доказательства, Нотт. — Какие? — усмехнулся он, делая небольшой, крадущийся шаг ближе к ней. Старкова задрала подбородок, бросая ему вызов. Дождь уже мочил её волосы, но она не замечала этого. — Повязка Годрика Гриффиндора. Та самая, которую его жена вышила для него ещё до основания школы. Золотой лев по красному полю. — Кусок тряпки, — отрезал парень, и на его лице расцвела провокационная усмешка. Он делал это специально. Специально выводил её из равновесия, раскачивал лодку, в которой они оба теперь плыли. — Нотт, мать твою, это не кусок тряпки! — выпалила Амелия, чувствуя, как знакомая ярость закипает у неё в груди, смывая остатки неуверенности. — На кой черт кому-то хранить поддельную повязку, подумай своей извилистой слизеринской головой! Вместо ответа Теодор взял капюшон её мантии и натянул ей голову, пряча от дождя. Она нахмурившись бросила на него вопросительный взгляд, резко дёрнув головой. — Ты права, львица, — он похлопал её по голове с преувеличенной снисходительностью и ещё сильнее одёрнул капюшон вперёд, почти полностью скрыв её лицо. Амелия в ответ стукнула его по руке, не переставая хмуриться, но где-то глубоко внутри уже начиная понимать его игру. – Скажи это кто-то другой, я бы засомневался, да вот только ты самая настоящая Гриффиндорка, каких свет не видывал. Несносная, вспыльчивая, прёшь вперёд, как безмозглый тролль, не думая о последствиях. — Ты что, назвал меня троллем?! — вскрикнула она, поднимая капюшон и окончательно выходя из себя. В её голосе уже проскальзывал скорее азарт, чем настоящая злость. — Да, вот про эту вспыльчивость я и говорю, — Теодор начал отходить от неё, шагая спиной вперед, ехидная ухмылка не сходила с его лица. Он был как охотник, заманивающий добычу. – Кто в здравом уме не заметит этого сходства? И тут, как по команде, они одновременно сорвались с места. Амелия гналась за Теодором, а он убегал от неё. Парень не слишком напрягался, бежал легко, почти игриво, оглядываясь через плечо. Его тёмная мантия развевалась за ним как знамя. Амелия, подхлёстываемая задором, прибавила скорость. Они носились по мокрому двору, оставляя за собой брызги воды, их смех и возгласы нарушали гнетущую тишину надвигающейся грозы. И где-то на втором круге Амелия поймала себя на том, что смеётся: громко и беззаботно, по-настоящему, забыв обо всех дневниках, проклятиях и обидах. Внезапно Теодор резко остановился, развернулся и в следующее мгновение его руки, сильные и уверенные, схватили её. Он ловко подхватил её, перекинул через плечо вниз головой и продолжил путь уже с такой ношей. — Эй! Выпусти! Нотт, я тебя на змеиное барбекю пущу! — протестовала Амелия, брыкаясь. — Смотри-ка, — голос Нотта прозвучал торжествующе и насмешливо, но беззлобно. — Как легко слизеринец пленил саму наследницу Гриффиндора. Ценный лот, не иначе. Думаю, в нашем подземелье за тебя дадут горсть конфет из «Сладкого королевства» и пару старых учебников по Зельеварению. От этих слов, от абсурдности всей ситуации Амелию снова прорвало хохотом. Она била его по спине, пытаясь высвободиться. Услышав её безудержное веселье, Теодор наконец осторожно опустил её на землю. — Ты невыносим, ты знаешь? — задала она ему вопрос, на который оба знали ответ. — Что вообще в тебя вселилось, Нотт? — Зато ты наконец перестала хмуриться. Грусть тебе не к лицу, Старкова. Совсем. Он сделал паузу, и его взгляд стал более серьезным, хотя легкая улыбка все еще играла на его губах. — Я верю тебе. Верю твоей находке, — он сказал это просто, без пафоса. — И если уж ты и впрямь наследница самого Годрика Гриффиндорра, то веди себя соответственно. Не опускай взгляд в пол. Не оправдывайся. Не позволяй Рону или кому-то ещё заставлять тебя стыдиться своих решений. Ты не играешь по их правилам, Старкова. Ты их устанавливаешь. Помни об этом. Он говорил это не как напутствие, а как констатацию факта. Как нечто само собой разумеющееся. И в этих словах, произнесенных с его холодной слизеринской уверенностью, было больше силы и поддержки, чем во всех сочувствующих взглязах Гермионы и Джинни вместе взятых. — К тому же, — Теодор отбросил со лба непослушную прядь волос, и его взгляд, ещё секунду назад светившийся озорством, внезапно померк, — я хотел немного повеселить тебя, прежде чем расскажу, что узнал на каникулах. Его голос потерял все следы недавней легкости, став тяжелым и налитым свинцом. Улыбка Амелии замерла и медленно сошла с её лица, словно её смыло этим же дождём. — Что такое? — тихо спросила девушка. Теодор уставился куда-то вбок, на замшелые камни замковой стены. — Я рылся в кабинете отца, пока его не было дома, — Нотт сделал глубокий, прерывистый вдох, и затем откашлялся, пытаясь прочистить горло от внезапно нахлынувшего кома. — Не буду растягивать и томить. Я нашёл бумаги об усыновлении. Тишина, повисшая после этих слов, слишком громкой. Даже ветер, казалось, затих, чтобы услышать ответ. — Чего? — выдохнула Амелия вопрос. Теодор горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, лишь бездонная, всепоглощающая горечь. Он повернулся к ней, и в его тёмных, обычно таких насмешливых глазах, Амелия увидела то, что заставило её сердце сжаться. В них собралась вся печаль этого мира, вся боль одинокого ребёнка. — Конверт старый, — монотонно проговорил Нотт, будто зачитывал смертный приговор самому себе. — Потрёпан по краям, пожелтел от времени, но восковая печать Министерства даже не тронута. Словно его не хотели открывать. Боялись. Или старались забыть, — он сглотнул, и его кадык нервно дрогнул. — Бумаги датированы февралём восьмидесятого года. Он замолчал, давая ей понять весь ужасающий смысл этой даты. Год и месяц его рождения. — Имя в документах... — его голос внезапно осип, стал тихим и хриплым, словно пересохло горло. Он собрался с духом, чтобы выговорить это чужое имя, эту часть самого себя, которую он никогда не знал. — Ма... Но в этот самый миг коридоры заднего дворика начали наполняться громким гулом десятков голосов. На каменные плиты хлынул поток студентов, спешащих на занятия. Они громко переговаривались, натягивая капюшоны мантий, прячась от дождя, и смеясь, размахивая сумками с книгами. Их беззаботность была резким, болезненным контрастом на фоне драмы, разворачивавшейся в углу двора. Теодор резко замолк. Его взгляд, полный неизреченной боли, метнулся к толпе, и в нем тут же вспыхнула привычная защитная маска: холодная и отстраненная. Амелия тоже уставилась на выходящих из школы студентов, её мысли метались между сочувствием к Теодору и шоком от неожиданного прерывания. — Кажется, скоро начнётся урок, — произнес Теодор, и его голос вновь стал ровным, почти бесстрастным, каким она знала его всегда. — Мне нужно спешить в подземелье. Зельеварение ждать не будет. А тебе, — он кивнул в сторону спускающихся по каменной лестнице студентов, — пора на Уход за магическими существами. Амелия ощутила холодную тяжесть в груди. Столько всего осталось невысказанным, столько вопросов висело в воздухе. Прерваться сейчас было все равно что резко захлопнуть книгу на самой важной странице. — Мы...ещё поговорим об этом, — выдохнула она, больше утверждая, чем спрашивая. — Сегодня. Встретимся во время перерыва в Большом Зале. Теодор кивнул, его лицо было непроницаемой маской. Амелия, со сжимающимся от дурного предчувствия сердцем, пошла в сторону выхода из дворика, пару раз обернувшись на слизеринца. Нотт проводил взглядом её удаляющуюся фигуру, и его маска на мгновение дрогнула. Губы его шевельнулись, и он тихо, так тихо, что слова унесло порывом ветра, прошептал самому себе: — Когда всё узнаешь, разговаривать со мной ты вряд ли захочешь. Поправив капюшон он быстро зашагал вглубь холодных, темных сводов замка, оставив несказанное имя висеть в сыром осеннем воздухе. Всё время до перерыва Амелия провела в странном, отрешенном состоянии. Слова учителей, расплывчатые и лишённые смысла, доносились до неё как сквозь толщу воды. Её мысли кружились вокруг незаконченного разговора с Теодором, вокруг этого страшного, оборванного на полуслове признания. Нервы её были натянуты как струна; на нумерологии она незаметно для себя искусала все ногти. И как назло, профессор Вектор задержала её после урока, обстоятельно разбирая правки к полугодовой работе. Каждая секунда промедления казалась девушке пыткой, и как только представилась возможность, она пулей вылетела из класса и помчалась в Большой зал. Забежав внутрь, она остановилась, пытаясь отдышаться. Воздух был наполнен аппетитными запахами и гулким гомоном голосов, но её сознание выхватывало лишь одно - ей нужно найти Теодора. Её взгляд метнулся к столу Слизерина. Драко и Энзо, что-то оживлённо обсуждая, разбирали мясную нареку, но кроме них в привычной компании никого не было. Среди других слизеринцев в тёмно-зелёных мантиях она тоже не разглядела Нотта. И тут её внимание привлекло оживлённое движение за столом Гриффиндора. Вся команда по квиддичу собралась вместе, а около стола, размахивая руками и явно на что-то жалуясь, стоял Рон. Спиной к ней. Амелия медленно двинулась к ним, ощущая что-то неприятное внутри, и по мере приближения обрывки его фраз стали долетать до её сознания. — А что вы предлагаете? — услышала она, когда Рон на эмоциях повысил голос. — О каком доверии теперь может идти речь? Старкова подошла примерно на расстояние десяти шагов. Её заметила Кэти Белл. Поджав губы, Кэти ничего не сказала, лишь бросила на Амелию взгляд, полный смешанной жалости и предупреждения. Её заметил и Гарри. Он повернулся к другу и только открыл рот, чтобы его остановить, как Рон выпалил то, что, видимо, копилось у него внутри всё это время: — Она скажет, что у неё болит плечо, если сольёт игру, а на самом деле проиграет намеренно! Потому что её сердце теперь не с нами! До Амелии наконец дошло, в чём суть этого собрания и почему её на него не позвали. В груди что-то ёкнуло, холодный укол обиды и гнева пронзил её. — Такого ты обо мне мнения, выходит? —голос старосты прозвучал резко и громко, заставив Рона и остальных, кто не заметил её, вздрогнуть и резко обернуться. — Считаешь, что я нарочно проиграю, потому что встречаюсь с Ноттом? Рон на секунду замялся, его лицо покрылось алыми пятнами. Он не ожидал, что его поймают в таком положении. Но отступать было некуда. — Устраиваешь срочные собрания без виновницы обсуждений? — продолжила Амелия, подходя ближе. Её шаги были медленными и чёткими. — Чего же ты молчишь, Рональд? Уизли бросил взгляд на Гарри, ища поддержки, но Поттер лишь беспомощно развёл руками, его взгляд ясно говорил: «Сам кашу заварил, теперь разбирайся». — Да, считаю! — выпалил наконец Рон, поддавшись на провокацию. Его голос дрожал от обиды и злости. — У меня нет к тебе больше доверия, Амелия. И не только у меня! Другие просто боятся задеть твои чувства, а потому молчат! — А ты задеть мои чувства не боишься? — её голос зазвенел, наполняясь холодной яростью. В зале воцарилась тишина, даже студенты других факультетов молча прислушивались. — Устраивая всё за моей спиной, пытаясь выгнать меня из команды, ты мои чувства не задеваешь, значит? Она смотрела ему прямо в глаза, и всё внутри у неё пылало. Как иронична была судьба: человек, которого ты шесть лет искренне терпеть не мог, становится тебе ближе и понятнее за считанные недели, а друг, которому ты доверял все эти годы, раскрывается с самой отвратительной, подлой стороны. — Я имею право на срочный сбор команды! — оправдывался Рон, всё больше краснея. — Поэтому... — Со всеми членами команды, — перебила его Амелия, ледяным тоном. — Угадай с трёх раз, кого позвать ты забыл? На пороге зала стали собираться зеваки, Почти Безголовый Ник застыл над столом Рейвенкло, его печальный взгляд был прикован к разворачивающейся драме. — Ты не можешь играть в полную силу! — не сдавался Рон. — И причина не важна! Больное плечо или твоя...любовь к этому слизеринцу... — Важна! — яростно выкрикнула Амелия, останавливаясь прямо перед ним. — Для тебя важно только то, что укладывается в твоё узкое представление о мире! Для тебя предательство - это смена чувств, а не вот это! — она махнула рукой в сторону его «собрания». Тишина в Зале была абсолютной. Для кого-то это было просто очередное школьное развлечение, но для Амелии в этот момент рушился ещё один оплот её привычной, старой жизни. — Ты мне отвратителен, Рон Уизли, — тихо, но очень чётко выдохнула она. Эти слова повисли в воздухе, острые и режущие, как лезвие. Никто не смел пошевелиться. Лицо Рона исказилось от боли и ярости. Он всегда действовал, не думая о последствиях, поддаваясь сиюминутному порыву. И сейчас он пожинал плоды. — Я ухожу из команды, — заявила Амелия, переведя взгляд с Рона на Гарри. Её голос звучал твёрдо и безапелляционно. — Амелия, нет! — воскликнула Кэти Белл, поднимаясь с места. — Ты же... — Кэти! — резко оборвала её Амелия, подняв руку в повелительном жесте, требующем молчания. Затем снова посмотрела на Гарри. — В моих интересах, чтобы Гриффиндор взял кубок школы. И если моё присутствие в команде вносит разлад, я уйду. Это решение не подлежит обсуждению. Оно вступает в силу сейчас же. Это была не слабость. Это была стратегия. Жёсткая, болезненная, но единственно верная для общего блага. Рон застыл с раскрытым ртом. Он ожидал слёз, истерик, оправданий, чего угодно, но только не этой ледяной, безоговорочной капитуляции. — Понял, — коротко и сдержанно кивнул Гарри. Он, как и Старкова, мыслил категориями лидера. Поттер понимал логику её поступка, даже если внутренне с ней не соглашался. Спорить было бесполезно. — Отлично, — так же коротко ответила Амелия. Ей больше нечего было здесь делать. Она развернулась, чтобы уйти, её спина была прямой, а голова высоко поднята. — Бежишь, значит?! — крикнул ей вдогонку Рон, его голос сорвался от нахлынувших эмоций. В нём боролись обида, злость и отчаянная надежда, что она всё-таки обернётся, начнёт спорить, докажет, что он не прав. — Выходит, я не ошибался? — Я никогда не предавала свой факультет, — обернулась Амелия на полпути. Её голос был громким и звонким, его слышал весь зал. — Была и остаюсь ему верна. И если моё присутствие в команде дестабилизирует игру, то я буду худшей старостой, если буду цепляться за это место из упрямства. Она снова повернулась к выходу и в толпе у дверей заметила Теодора. Он стоял, прислонившись к косяку, со скрещенными на груди руками, и смотрел на неё с нескрываемым, одобрительным интересом. Но Рон не сдавался. Он быстрыми шагами нагнал её и схватил за запястье, грубо дёрнув на себя. — Да какого хрена ты просто так сбегаешь, Старкова? — выпалил он, его пальцы впились ей в руку. В душе он отчаянно хотел, чтобы девушка его переубедила. Чтобы всё вернулось на круги своя. — Пусти, — холодно потребовала Амелия, пытаясь высвободиться. Но Рон не отпускал, его хватка стала лишь сильнее. В этот момент кто-то резко оттолкнул его. Рон отлетел в сторону, а Амелию, потерявшую равновесие от его резкого движения, удержала за предплечье сильная, уверенная рука. Теодор встал между ними, его лицо было спокойным, но глаза метали молнии. — Ты оглох, Уизли? — его голос был тихим и опасным, как шипение змеи перед ударом. — Я, кажется, слышал, тебя вежливо попросили отстать. — А ты какого хрена вмешиваешься? — лицо Рона исказила гримаса чистой ненависти. Вся его ярость, которую он не мог выплеснуть на Амелию, обрушилась на Нотта. — Это дела нашего факультета! — Всё, что касается Амелии, теперь касается и меня, — парировал Теодор с убийственным спокойствием. — Ещё раз позволишь себе так с ней обращаться, останешься без рук. Рон едко усмехнулся. Ударить Амелию он не мог, она была девушкой и все же близким ему человеком. Но Нотт...Нотт был идеальной мишенью. Амелия даже не успела понять, что произошло, как голова Теодора резко дёрнулась в сторону. Удар пришёлся точно по уже повреждённой переносице. Теодор сплюнул на пол кровь и посмотрел на Уизли. — Легче стало? — спросил он тем же ровным, леденящим голосом, что и раньше. — Нет! — гаркнул Рон и снова бросился вперёд. Последовал ещё один удар, затем другой. Теодор не сопротивлялся, лишь отшатывался, принимая на себя весь слепой гнев Рона. — Хватит! — крикнула Амелия, пытаясь вмешаться. Это было неразумно, но смотреть на это она больше не могла. Лицо Теодора и кулаки Рона были в крови. Гарри и Дин уже бежали на помощь, но казалось, что это происходит в замедленной съёмке. Следующий удар Рона, занесённый левой рукой, пришёлся не по лицу Нотта, а угодил прямо по Амелии. Она отшатнулась, оглушённая болью. Весь мир на секунду пропал, осталось только пылающее, онемевшее лицо и противный медный привкус во рту. Старкова рефлекторно прикрыла лицо руками. Когда девушка убрала ладони, пальцы были в крови, а нижняя губа была рассечена. — Я...я не...не хотел... — пробормотал Рон, застыв в ужасе. Его ярость мгновенно улетучилась, сменяясь шоком и осознанием содеянного. Амелия стояла, не в силах пошевелиться, глотая кровь и пытаясь совладать с болью. В следующее мгновение Теодор, движимый одним лишь гневом, уже вцепился в мантию Рона, с силой опрокинул его на ближайший стол и навис над ним, сжимая кулаки. В его глазах бушевала такая ярость, что даже Гарри замедлил бег. — Посмотри на себя, Уизли! — его голос, наконец сорвавшийся на низкий, звериный рык, эхом разнёсся по залу. — Посмотри, на кого ты стал похож! Рон, прижатый к столешнице, не мог вымолвить ни слова, глядя на разъярённого слизеринца и на окровавленное лицо Амелии. Теодор с силой оттолкнул его, сделав над собой нечеловеческое усилие, чтобы не добить его тут же. Он резко развернулся и подошёл к Амелии. Его лицо было искажено гневом, но движения, когда он аккуратно взял девушку за подбородок, чтобы осмотреть повреждение, были удивительно нежными. — Пошли. Надо обработать рану, — произнёс Теодор тихо. Его голос, ещё секунду назад гремевший низким, звериным рыком, снова стал ровным. Амелия, всё ещё находясь в шоковом оцепенении, молча кивнула. Её сознание медленно возвращалось из тумана боли и унижения, и первым ясным ощущением стала твёрдая, уверенная рука Теодора на её предплечье. Она позволила ему вести себя, не сопротивляюсь. Студенты, столпившиеся у выхода, молча разошлись, образуя живой, безмолвный коридор. В абсолютной, гробовой тишине Большого зала, нарушаемой лишь эхом их шагов, Амелия уловила сдавленное, прерывистое дыхание Рона. Звук, полный невыносимого стыда, растерянности и горького осознания содеянного. Старкова уже мысленно готовилась выполнить обещание, данное тёте, и оказаться в стерильной, пахнущей зельями тишине больничного крыла (хотя причиной теперь была не боль в плече), но с удивлением обнаружила, что Теодор ведёт её в совершенно противоположную сторону. Вниз, в сумрачные, пропитанные вековой сыростью подземелья. — А мы куда? — тихо, почти шёпотом спросила девушка, посмотрев на Нотта. Её голос прозвучал хрипло и неестественно из-за распухшей, кровоточащей губы. — В кабинет зельеварения, — ответил Слизеринец, не замедляя шага. Он обернулся к ней на мгновение, и этого мгновения хватило, чтобы она разглядела его лицо. Не просто уставшее после драки, а до глубины души измождённое. — Там есть всё необходимое. Её взгляд, словно прикованный, скользнул по его лицу, зацепившись за каждую деталь: разбитый нос, рассечённую губу, свежие ссадины на скулах, а также кровь почти по всему лицу. Алые брызги украсили безупречно белый воротник рубашки и тёмную, дорогую ткань мантии. Рон не сдерживался, выплёскивая всю свою слепую ярость, а Теодор...Теодор стоял и принимал всё это, будто губка, впитывая, не издав ни звука. — Почему ты не ударил его в ответ? — выдохнула Старкова, когда они уже спускались по лестнице в самое сердце подземелья. Теодор задумался, и в звенящей тишине его раздумье показалось мучительно долгим. — Бил только он, — наконец прозвучал ответ, когда парень уже отпирал массивную дубовую дверь кабинета, испещрённую замысловатой резьбой. — А значит, и наказание за драку понесёт исключительно Рон. — В углу его рта дрогнула едкая, безрадостная усмешка, в которой не было ни капли торжества. — А я с превеликим удовольствием посмотрю, как Уизли будет драить туалеты с помощью одной зубной щётки или вычищать котлы на кухне. — Хитро, — заключила Амелия, с лёгкой, болезненной улыбкой переступая порог знакомого помещения. Запах сушёных трав, металла, пыли и чего-то кисловатого, вечного спутника зелий, ударил ей в нос, вызывая лёгкое головокружение. — Не скрою, я бы тоже с радостью лицезрела эту картину. Теперь уж точно, — её голос дрогнул, выдав всю глубину обиды. Кабинет был пуст и погружён в таинственный полумрак. Длинные тени от стеллажей со склянками, в которых переливались странные жидкости, тянулись к ним, как щупальца. Теодор взмахом палочки зажёг несколько свечей, и их трепещущий, живой свет заплясал на стенах, оживляя чучела ядовитых растений и засушенных существ в банках. Он открыл один из верхних шкафчиков, заставленных склянками с этикетками, написанными бисерным почерком Снейпа, и достал оттуда небольшую бутылочку с прозрачной жидкостью и коробку с хлопком. — Может, всё же стоит сходить к мадам Помфри? — с нескрываемым сомнением спросила Амелия, смотря то на его самодельный, почти кустарный перевязочный набор, то на его избитое, искажённое болью лицо. Ей вдруг стало страшно от этой импровизации. — Не-а, — коротко, почти отрывисто отрезал он, откручивая крышку бутылки. Резкий, едкий запах спирта мгновенно наполнил пространство вокруг, перебивая все остальные ароматы. Он кивнул на ближайшую парту, испещрённую царапинами и пятнами от пролитых зелий. — Садись, боец. — Боец? — она нервно, неуверенно усмехнулась, опускаясь на холодную деревянную поверхность. Боль от рассечённой губы пульсировала в такт сердцебиению, отдавая в виски. — Никогда не думала, что впервые получу по лицу от... друга, — это слово сорвалось с её губ само собой, и она тут же пожалела, ощутив его странную и неуместную правдивость в данной ситуации. Теодор подошёл к Амелии сбоку, его высокая фигура отбросила на неё длинную тень. Парень аккуратно повернул её лицо к свету свечи, и его пальцы на её подбородке показались удивительно тёплыми и живыми на фоне леденящего озноба, сковавшего девушку изнутри. — Будет щипать, — предупредил Нотт голосом, в котором не было и тени насмешки, только концентрация. Он смочил хлопок, и капля спирта упала на каменный пол с тихим щелчком. Амелия инстинктивно зажмурилась, всем телом приготовившись к жгучей боли, но вместо этого почувствовала на своей коже короткое, прохладное дуновение. Она открыла глаза и увидела, как он, хмурясь от сосредоточенности, сначала дует на рану, чтобы хоть немного охладить её, и лишь затем, с предельной осторожностью, прикасается к ней пропитанным спиртом волокном. Сам весь в крови и синяках, едва стоящий на ногах, а хлопочет вокруг неё с такой оберегающей осторожностью, будто имеет дело с хрупчайшим фарфором. Вступаться за Амелию перед всеми - это одно, часть их «спектакля», публичной лжи. Но эта тихая, самоотверженная забота здесь, в уединении, где их никто не видел. Она не вписывалась ни в какие роли, ни в какие расчёты. — Нотт, — её голос прозвучал тише шепота, почти неуловимо. — Что происходит? — Обрабатываю тебе губу, — ответил слизеринец, не отрывая взгляда от своей работы, его длинные пальцы были твёрдыми и уверенными. — Кстати, влезать между нами с Уизли было верхом идиотизма, Старкова. Очень глупо, — он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде читался не упрёк, а что-то похожее на страх. Страх за неё. Амелия тяжело вздохнула, чувствуя, как моральная боль от его слов смешивается с физической. Теодор был прав, это было глупо и опасно. Но и наблюдать со стороны, как Рон избивал его, она просто не могла. — Теперь ты, — заявила девушка, спрыгивая с парты. Её ноги немного дрожали, подкашиваясь от пережитого напряжения. — А я что? Умоюсь, и снова красавец, — парень попытался отшутиться в своей обычной манере, но в его ухмылке не было прежней лёгкости и язвительности, только усталая гримаса. — Мне шрамы к лицу, придают брутальности. В отличие от некоторых. — Ничего подобного, — отрезала она, и её голос внезапно приобрёл твёрдые, стальные нотки, которые она обычно использовала как староста. В её глазах вспыхнул огонь решимости. — Ты сейчас сядешь, я обработаю твои раны, а ты всё мне, чёрт возьми, объяснишь. Всё. С самого начала. Амелия ожидала возражений, привычного отпора, но Теодор, к её величайшему удивлению, странно покорный, лишь молча, с тяжёлым вздохом опустился на столешницу. Эта неожиданная, неестественная уступчивость встревожила её сильнее любой грубости. Взяв свежий хлопок, Старкова наполнила небольшую чашу водой с помощью заклинания «Агуаменти» и принялась смывать кровь с его лица. Вода в чаше быстро порозовела, а затем и вовсе стала мутно-алой. — А теперь объясняйся, Теодор Нотт, — произнесла девушка, и её собственное сердце сжалось от тяжёлого предчувствия. Он молчал, пока её пальцы, стараясь быть как можно более нежными, стирали алые следы с его кожи, обнажая синеватые следы будущих синяков. Его дыхание было ровным, но натянутым. — Не Теодор Нотт, Амелия, — наконец начал он, и от того, как он произнёс её имя, без колкости, снисхождения или насмешки, а с какой-то новой, непривычной серьёзностью и даже долей уважения, внутри всё перевернулось. — Маттео Реддл. Фамилия прозвучала в звенящей тишине кабинета, отзываясь эхом в самых потаённых уголках её памяти. Амелия смутно ощущала её знакомой, отдалённо-зловещей, но не могла сходу вспомнить, откуда это беспокойство. — Значит, это имя из тех бумаг? — уточнила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, продолжая свою кропотливую работу. Кожа под её пальцами была горячей. — Реддл... Где-то я её слышала. Теодор напрягся, его плечи непроизвольно подались вперёд, будто он готовился к удару. — Сомневаюсь, — его голос стал глухим, оборонительным. — Эту фамилию не упоминают в приличных беседах, а на уроках тем более. Не вписывается она в славную историю Хогвартса. Тревога, холодная и липкая, поползла по её спине, заставляя учащённо биться сердце. Она не торопила его, лихорадочно перебирая в памяти обрывки знаний, услышанные шепотом истории. — Тома Марволо Реддла ты могла знать под другим именем, — его голос дрогнул, надломился на середине фразы, выдав всю глубину отвращения и ужаса, которые он испытывал. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое страшное, самое непроизносимое. — Ты могла знать его как Волдеморта. Имя повисло в воздухе между ними, тяжёлое, ядовитое, наполнив маленькую комнату леденящим ужасом, который, казалось, вытеснил собой весь воздух. Амелия ощутила, как по её коже побежали неприятные мурашки, а желудок сжался в тугой, болезненный комок. Рука гриффиндорки, державшая хлопок, застыла на щеке Нотта. В голове пронесся вихрь обрывков: скупые строки из учебников истории магии, отрывочные, полные страха рассказы старших о войнах, бледные лица родителей, замирающие при любом намёке на ту тёмную эпоху. Она смотрела на Теодора широко раскрытыми, полными ужаса глазами, а он на неё, с горьким, почти что обречённым пониманием в своём тёмном, бездонном взгляде. Он ждал. Ждал того, чего, по его мнению, заслуживал: всплеска отвращения, панического страха, немедленного, стремительного бегства прочь от него, от этого проклятого знания. — Твой...мистер Нотт подтвердил это? — её собственный голос показался ей чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Да, — Теодор горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся боль предательства, всё отчаяние от того, что твоё прошлое, твоя сущность вывернуты наизнанку и оказались ужаснее любого кошмара. — Сначала выместил на мне злобу за моё вмешательство в его секреты, а потом разрыдался, как ребёнок, и выложил всё, как есть. Все грязные подробности. Тишина снова поглотила их, на этот раз густая, непроглядная, давящая. Амелия не могла дышать, её лёгкие отказывались наполняться воздухом. Она машинально опустила руку, сделала маленький, неуверенный шаг назад, и этот жест, этот инстинктивный порыв отстраниться от чудовищной истины, заставил Теодора внутренне сжаться, приготовиться к худшему. — Ясно, — прошептала Амелия, и её тихий, прерывистый шёпот прозвучал для него как приговор, окончательный и бесповоротный. Он уже видел это в мельчайших деталях: как она разворачивается, как её лицо искажается гримасой омерзения, как Старкова, не говоря больше ни слова, убегает, захлопнув за собой дверь, чтобы никогда не вернуться. Но вопреки всем ожиданиям, всем законам логики и предрассудков, Амелия сделала шаг вперёд. Она снова взяла чистый хлопок, смочила его в спирте, сжала губы в тонкую, решительную линию и продолжила обрабатывать его раны. Её движения были такими же осторожными, такими же бережными, как и прежде. В них не было и тени отвращения. Теодор молча, не моргая, наблюдал за ней, пытаясь разгадать загадку, которую она собой представляла. Почему она не бежит? Почему её пальцы, касающиеся его кожи, не дрожат от омерзения? Что творится в её голове? — Если это правда... — сдавленно проговорила Амелия, сглатывая колючий ком, вставший в горле. — Ты не виноват в том, что он творил, Теодор. Эти простые, такие очевидные для неё слова прозвучали для него как откровение, сметающее все его защитные барьеры. Волдеморт сеял смерть, страх и разрушение, разрывал семьи, калечил души. А этот молодой человек, сидящий перед ней, со своими язвительными шутками, скрытной, но непоколебимой заботой о студентах своего факультета, даже на сотую долю не был похож на Тёмного Лорда. Теодор настолько не ожидал такой реакции, что мозг отказался обрабатывать сигналы тела, он даже не чувствовал жгучего прикосновения спирта на ранах, не ощущал ноющей боли в сломанном носу. Нотт не моргая смотрел на гриффиндорку, на эту несносную, выводившую его из себя шесть лет подряд язву, за жизнь которой совсем недавно, в том проклятом лесу, он испугался так сильно, что сам не осознал, как этот страх навсегда изменил что-то внутри. Как с каждым днём, с каждой их встречей он незаметно для себя становился к ней ближе, искал её взгляд в толпе, ловил отголоски её смеха в шумном зале. Впервые за долгие годы тщательно выстроенные стены, защищавшие парня от мира, дали глубокую трещину, и сквозь неё хлынул ослепительный, тёплый и незнакомый свет. Свет принятия, которого Теодор так боялся и так бессознательно жаждал. — Нос сломан, надо вправить, — голос Амелии вернул его к реальности. Она попыталась улыбнуться, и в этой улыбке, несмотря на боль и усталость, читалась какая-то неуловимая нежность. — В остальном всё не так страшно. Будешь как новенький. Ну, почти. Нотт продолжал молча смотреть на неё, на эту невыносимую, упрямую, великодушную гриффиндорку, которая оказалась сильнее всех предрассудков, храбрее любой магической битвы и мудрее самых древних заклинаний. — Впервые в жизни вижу, чтобы тебе было нечего сказать, — её улыбка стала чуть шире, но в глазах, таких ясных и глубоких, читалась та же тяжесть, что лежала и на его собственном сердце. Тяжесть сострадания к нему, понимания всей глубины его трагедии. Одно совместно пережитое событие, одна ночь в лесу перевернули всё с ног на голову, смешав карты их жизней. Легко было жить, прячась за удобными, привычными стереотипами о безрассудных, прямолинейных гриффиндорцах и коварных, бесчувственных слизеринцах. Гораздо сложнее было принять, что человек, стоящий перед тобой - это целая вселенная, полная неизведанных глубин, незаслуженной боли, немыслимой силы и той самой, подлинной доброты, которая не укладывается ни в какие заранее приготовленные рамки. И в тишине кабинета зельеварения, под трепетный свет свечей, рухнула не только ложь о их отношениях, но и последняя преграда между ними.