Пролог

Конец августа 1941 года. Ленинград. Витебский Вокзал. Пыль. Она въедалась в горло едким комком, липла к вспотевшим вискам, забивалась под ногти и окрашивала мир в серо-желтую, удушливую муть. Витебский вокзал был адом, вывернутым наизнанку. Не грохочущий ад боев, а ад тихий, ползучий, сотканный из шепота страха, детского плача и скрежета колес по рельсам, уводящим в неизвестность. Слово "блокада" еще не висело над городом черной тенью, но ее предчувствие, тяжелое и липкое, как эта пыль, уже обволакивало все. Воздух звенел от невысказанной тревоги. Аня Миронова, восемнадцати лет, пионервожатая, студентка педучилища, втиснувшаяся в грубое ситцевое платье, прижимала к груди не документы – щит. Папку с плотной бумагой. Список. Тридцать семь строчек. Тридцать семь судеб, доверенных ей Родиной в этом хаосе. Тридцать семь пар глаз, огромных, неестественно блестящих от слез или, что страшнее, потухших от недетского ужаса. Ребятишки. От семи до четырнадцати. Сироты войны или те, чьих родителей смыло волной эвакуации, как щепки. Эвакуируемый детский интернат №17. Их "багаж" – узелки из простыней, потрепанные картонные чемоданчики, тряпичные куклы – казался жалким и нелепым на фоне грохота мобилизации. Солдаты в еще не обкатанных гимнастерках грузились в теплушки, их лица напряжены, но решительны. Гражданские, с узлами и корзинами, метались, ища свои эшелоны. Где-то плакала женщина, безутешно, навзрыд. Где-то кричал мужчина, ругаясь с железнодорожником. Все это тонуло в общем гуле – стонах паровозов, лязге сцепок, громких командах, гудках. И над всем – эта пыль, вечная спутница отступлений. – Построились! Паровоз подали! Быстро! По списку, товарищ Миронова! – голос, хриплый, как напильник по железу, но не терпящий возражений, прорезал сумятицу. Иван Степанович Петров. Старый солдат. Инвалид. Его правая рука ниже локтя была туго перетянута пустым рукавом поношенной гимнастерки защитного цвета. Левая нога – от колена – заменена грубо сколоченным костылем из неструганого дерева, который он сжимал в единственной ладони, как оружие. Лицо, изрезанное глубокими морщинами и шрамом, пересекающим левую бровь до самого виска, было каменной маской. Но в глазах, маленьких, глубоко посаженных, горел огонь – не ярости, а непоколебимой, выстраданной решимости. Он стоял, опираясь на костыль, но казался незыблемым утесом, о который разбивалась паника. Его присутствие было единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Аня почувствовала, как дрожь в коленях, преследовавшая ее с утра, немного утихла. Она кивнула, стараясь вдохнуть в свой голос ту же твердость, что была у Ивана Степановича: "Дети! Проверяем бирочки! Еще раз! Построились по парам! Не отставать!" Голос сорвался на высокой ноте, но она сглотнула комок в горле. Она двинулась вдоль шеренги, стараясь не смотреть в эти огромные испуганные глаза - мешало сосредоточиться. На каждом ребенке – на груди, приколотая булавкой к платью или рубашке – была пришита грубая льняная бирка. Чернилами, разведенными до грязно-коричневого цвета, выведены имя, фамилия, год рождения. Адрес родных – часто зачеркнут жирной чертой, с пометкой "эвакуированы" или "адрес неизвестен". Иногда – страшное "погиб(ли)". Аня пальцами, уже стертыми до красноты о грубую ткань бирок и детской одежды, проверяла каждую ниточку, каждый узелок, каждую булавку. Каждая бирка – последняя ниточка, связывающая ребенка с его прошлым, с его именем в этом хаосе. "Петя Соколов... бирочка на месте. Маша Иванова... держись крепко, Машенька". Девочка младшей группы, лет семи, с косичками и огромными синяками под глазами, всхлипнула, уткнувшись лицом в платье соседки. Аня присела, погладила ее по голове, ощутив под ладонью тонкие, как паутинки, волосы. – Ничего, солнышко, все будет хорошо. Сколько сядем в вагон, поедим, отдохнем. Дядя Ваня с нами, он нас защитит. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Иваном Степановичем. В его каменном взгляде мелькнуло что-то – нежность? Скорбь? Предвидение той бездны, в которую они все катились? Аня поспешно отвела глаза. Ей было страшно понять это до конца. Ребятишки к ней жались, словно кутята. – Садимся, Анна! Уезжаем! Всем за мной! Быстро, но не толкаться! – рявкнул Иван, его костыль гулко стукнул по деревянному настилу перрона. Они втиснулись в старый, еще дореволюционный вагон третьего класса. Деревянные стены, потемневшие от времени, копоти и тысяч прикосновений, скрипели жалобно даже на стоянке. Вместо мягких диванов – жесткие, некрашеные деревянные лавки вдоль стен. Окна были подняты, но пыль все равно висела в воздухе густым маревом, оседая на лица, одежду, слипаясь на губах. За окном проплывали знакомые ленинградские окраины – деревянные домики, сараи, огороды – но уже с непривычными, зловещими чертами: окна, заклеенные бумажными крестами; зенитные установки, черными пауками замершие на пустырях; длинные колонны грузовиков с красноармейцами, лица которых были обращены на запад, откуда уже веяло пеплом. Тепловоз, чадящий черным, маслянистым угольным дымом, дернул состав. Скрежет, лязг, вагон качнуло. Подготовка к отправлению почти закончена. Анна слышала надрывный скрип несмазанных осей. Запах угля, едкий, удушливый, смешивался с запахом пота, детской мочи, страха и старого дерева. Аня прижалась к проему двери тамбура, стараясь поймать хоть глоток относительно свежего воздуха, пахнущего полем и соснами. Внизу, у самого локомотива, стояли двое, их голоса, поднятые в споре, долетали снизу сквозь шум колес: – ...куда ж мы их, товарищ лейтенант?! В какую дыру?!" – голос машиниста, сдавленный гневом и усталостью, был отчетливо слышен. – Слышал я, немцы там... рвутся как бешеные. Танки ихние... Неделя-другая, и обратно повезете! Или куда похуже... Немчуре прямо в лапы! Военный, молодой лейтенант с новенькими петлицами, что-то резко ответил, махнув рукой в сторону вагонов. Его лицо было бледным и напряженным. Машинист, мужчина лет пятидесяти в замасленной робе и фуражке, снял головной убор, вытер потный, закопченный лоб грязным рукавом. – Велено везти – везем. Приказ есть приказ. Только вот... критиковать-то, конечно, не положено... но время ли сейчас, время ли? Война ж, товарищ лейтенант! Головы включать надо! Детей везем! В самое пекло! Лейтенант резко отвернулся, его челюсть сжалась. Машинист тяжело вздохнул, плюнул черной слюной под гудящие колеса и полез обратно в дымящую кабину. Слова "неделя-другая", "обратно повезете", "куда похуже", "в лапы" впились в Аню как раскаленные иглы. Куда? Зачем везти детей навстречу войне? Она обернулась на вагон. Дети притихли, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде перед грозой. Некоторые дремали. Иван Степанович сидел у открытого окна, его единственная рука сжимала рукоять костыля. Он не смотрел на детей. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где над темнеющим лесом уже сгущались лиловые сумерки, окрашивая горизонт в цвет синяка. Во всей позе старого вояки читалась готовность к прыжку, к бою. Они ехали полчаса, час, не больше. Вдруг тишину вагона, наполненную только скрипом дерева и стуком колес, разорвал звук. Сначала далекий, похожий на рой разъяренных шершней. Потом ближе, громче – нарастающий, леденящий душу, звериный рев десятков авиационных моторов где-то высоко, за редкими облаками. Звук, которого не спутать ни с чем. Дети встрепенулись. Кто-то протяжно закричал. Иван Степанович резко, как пружина, вскочил, его костыль грохнул об пол: – Воздух! Лечь! Все на пол! Головы руками закрыть! Быстро! Еще не все успели осознать команду, понять, откуда этот ужасный рев, как мир взорвался. Глухой, чудовищной силы удар, сотрясший землю до основания. Где-то совсем рядом, впереди состава. Вагон подбросило, как щепку на волне. Дети и взрослые полетели на пол. Окна задребезжали бешено, с потолка посыпалась штукатурка и столбы едкой пыли. Запахло гарью, горелым деревом и... чем-то сладковато-приторным. Раздался пронзительный, нечеловеческий крик – не плач, а именно крик ужаса. Аня упала на колени, инстинктивно накрыв собой ближайшую девочку – ту самую, Машеньку с косичками. Она ощутила под ладонью бешеный стук маленького сердца. Подняв голову сквозь облако пыли, она увидела в проеме двери тамбура страшную картину. В клубах черного и рыжего дыма, поднимающихся со стороны, откуда донесся взрыв, пылало зарево. Багровое, яростное, освещающее низкие облака изнутри. И над всем этим, заглушая теперь уже несколько детских криков и стонов, продолжал выть мотор – на этот раз ныряющий в пике, нарастающий до невыносимого визга. Свист. Свист падающей смерти. И сирены. Пронзительные, воющие сирены на самой станции, мимо которой они только что проехали, сливались в один сплошной вопль вселенной.