Странный поезд на запасном пути

Станция Подберезье. Ленинградская область. 15 августа 1986 года. 22:47. Воздух на крошечной станции Подберезье в этот августовский вечер был густым, теплым и неподвижным, как кисель. Вечный, въевшийся в стены и перроны запах мазута и смазки для колесных пар смешивался с терпким ароматом нагретых за день сосен, росших за покосившимся дощатым забором, и едкой, мелкой пылью, поднятой недавно прошедшим тяжелым товарняком. Но главной, фоновой нотой был запах конца лета – сладковатый дух переспелой малины где-то в придорожных кустах, прелой листвы в ближнем лесу и легкий, но неистребимый, как ржавчина, дух застоя. Застоя во всем: в расписании, в мыслях, в полках полупустого магазинчика у вокзала. Станция представляла собой скромное одноэтажное здание из красного кирпича довоенной постройки, выкрашенное когда-то в жизнерадостную охру, а теперь облезлое до грязно-серого, прожженного временем и безразличием цвета. Над входом тускло горела вывеска "Подберезье", буквы которой давно нуждались в чистке. Рядом, как гриб-паразит, притулилась низенькая деревянная будка дежурного, из кривой жестяной трубы которой лениво вился сизый дымок – Петр Матвеич топил печурку, несмотря на вечернее тепло, по привычке. Платформа была пустынна. Ее освещали два редких фонаря на ржавых чугунных столбах. Стеклянные колпаки фонарей, покрытые изнутри слоем мертвых мошек и грязи, отбрасывали на землю желтые, расплывчатые, аморфные круги света. Один фонарь мигал с упрямой настойчивостью, словно намекая на шаткость и ненадежность всего здешнего миропорядка. На стене вокзала, рядом с дверью, висел свежий плакат: "Ускорение! Качество! Гласность!" Белые буквы на красном фоне. Но краска на углах уже пузырилась и отслаивалась от августовской сырости. Под плакатом, на единственной скамейке из грубо отесанных, некрашеных досок, мирно посапывал местная достопримечательность – дядя Миша. Вечный пенсионер, вечный подгулявший, укрывшийся от мира и комаров номером газеты "Правда" за прошлый месяц. Внутри будки дежурного царил привычный вечерний полумрак и уют запустения. Единственный источник света – настольная лампа под треснувшим зеленым стеклянным колпаком – освещала разложенные на столе графики движения поездов, испещренные пометками и поправками, потрепанный черный телефонный аппарат с дисковым номеронабирателем и толстую амбарную книгу для записей, раскрытую на сегодняшней дате. Рядом стояла полулитровая банка с мутным огуречным рассолом и плавающими остатками укропа – немые свидетели недавнего ужина – и потрепанный транзисторный приемник "Вега". Из его динамика, сквозь шипение и треск, тихо, с хрипотцой, лилась знакомая мелодия: "...На недельку, до второго, я уеду в Комарово..". Петр Матвеич Семенов, мужчина лет шестидесяти с седыми, торчащими щеточками усами и вечно недовольным выражением лица, сидел на табуретке и... паял. Собирал очередной приемник. Под заказ. Его руки двигались автоматически. Над узким диванчиком, служившим ему и кроватью, висел отрывной календарь с видом Байкала – август, девятнадцатое число. Сегодняшний листок был аккуратно оторван и валялся рядом с пепельницей. Дверь будки скрипнула, пропуская внутрь порцию теплого воздуха с запахом полыни и пыли. Вошел Колян, помощник дежурного. Парень лет двадцати пяти, в полосатой тельняшке, выглядывавшей из-под расстегнутой клетчатой рубахи, в потертых, но все еще модных джинсах и кроссовках – предмете его гордости и зависти всей станционной молодежи, добытом через фарцовщика за ползарплаты. В руках он нес две стеклянные пол-литровки с пивом "Жигулевское" и запечатанную жестяную банку консервов "Килька в томате". – Матвеич, присоединяйся, – бодро хлопнул Колян банкой по краю стола, отчего Петр Матвеич вздрогнул и укоризненно посмотрел на свою пайку, с которой шел небольшой дымок. – Из дурки они, что ли, твои поезда сегодня? График – дырявое решето! Пассажирский на Москву застрял где-то, опаздывает на сорок минут, электричка на Питер ушла, а наш-то товарняк, с углем для ТЭЦ-то где? Время-то к одиннадцати! Петр Матвеич тяжело вздохнул, отложил раскалённый паяльник подальше, снял старые, в потертой оправе очки, протер их мятым краем своей неизменной гимнастерки (старая армейская привычка) и буркнул: – Товарняк будет. Диспетчер с Тихвина передал, путь занят. Объездной. Какие-то маневры... технические. Он сделал многозначительную паузу, открывая пиво крышкой о металлический край стола с привычным ловким движением. Пена брызнула. – Военные, небось. А график... – он отпил большой глоток, – ...график нынче – понятие растяжимое. С этой перестройкой, понимаешь. Дураков наплодили, а толку? Колян фыркнул, открывая консервы перочинным ножиком с тупым лезвием. – Толку? Да никакого! Только трескотни больше. Горбатый по телеящику трещит про ускорение, гласность, а в магазине – хоть шаром покати. Колбасу по талонам, сахар – по талонам, джинсы – за ползарплаты у спекулянта. Ускорение, понимаешь... Он пародийно постучал пальцем по виску. – Вот и стоим. На задворках империи. Ждем-с милости начальства и поездов. Они ели кильку прямо из банки, запивая тепловатым, слегка горьковатым пивом. Из "Веги" после "Комарово" доносились позывные "Маяка" и ровный голос диктора, читавшего последние известия. Время неумолимо приближалось к одиннадцати. За окном, за черным провалом путей, начинался лес. Темная, непроглядная стена. Где-то в поселке за спинами вокзала заскулила, а потом залилась лаем собака. Затихла. Тишина станции была зыбкой, ненастоящей, наполненной монотонным стрекотом кузнечиков в траве у путей и далеким, едва уловимым гулом магистрали где-то за лесом. Внезапно ровный голос диктора в "Веге" прервался. Аппарат захрипел, зашипел, голос стал рваться, искажаться помехами: "...повторяем экстренное сообщение... в районе станции Подберезье... возможны нарушения графика движения... просим... шшшш... соблюдать... шшшшш... осторожность... шшшш...". Передача заглохла в треске, похожем на шипение шкварок на сковороде, а потом сменилась оглушительной какофонией белого шума. – Чертова железяка! – Колян стукнул кулаком по корпусу приемника. – Опять волну какую-то левую ловит! Или антенна отвалилась... Он потыкал кнопки, покрутил ручку настройки. Белый шум сменился воем, потом кваканьем, но внятной речи не было. Петр Матвеич нахмурился, отставил бутылку. Его старые, навыкате глаза под седыми бровями стали внимательными, настороженными. – Неспроста это. Помехи... Диспетчер с Тихвина тоже сквозь треск говорил, еле разобрал... Он подошел к запыленному окну будки, заслонив глаза от света лампы ладонью, вглядываясь в темноту. Не в сторону главного пути, а туда, где уходили вглубь леса запасные пути. Тупиковые ветки. Там обычно стояли две-три порожние платформы, покрытые ржавчиной, да пара старых, списанных вагонов-"теплушек", давно забытых и медленно съедаемых коррозией. – Ты ничего не слышишь, Колян? Кроме кузнечиков? Колян, все еще ковыряясь с приемником, прислушался, жуя кильку. – Чего? Кузнечиков да лягушку какую-то в канаве? Больше ничего. – Не кузнечиков... – Петр Матвеич не отрывался от окна. – Гул. Как будто... поезд. Тяжелый. Но откуда? С главного ничего не должно идти час как минимум, по графику... Он напряг слух. Гул действительно нарастал. Низкий, вибрирующий, подземный гул. Непохожий на знакомый рев дизеля тепловоза или гудение электровоза. Он шел не с главного хода, а именно со стороны запасных путей, из той самой темноты, куда уходили тупики. Словно что-то большое, древнее и недовольное пробиралось сквозь чащу к станции. Колян встал рядом, притих. – Бред, Петрович. Там тупик. Чистый тупик. Разве что... маневровый наш одурел? Но их маневровый тепловоз, старенький ЧМЭ3, мирно посапывал дизельным выхлопом на другом конце станции, и его характерный, неровный треск был совсем другим звуком. Гул становился громче, отчетливее. Он переходил в тяжелое, размеренное, утробное пыхтение. И скрежет. Скрип не смазанных буксов, лязг расшатанных сцепок, скрежет металла по металлу, какой бывает только у очень старого, давно не видевшего депо состава. Звук шел из темноты, точно из самой преисподней, из недр времени. И тогда из мрака выплыл призрак. Сначала показались два тусклых, желтых, как глаза больного хищника, огонька. Фонари. Но не яркие, режущие темноту фары современного локомотива, а мутные, закопченные, едва пробивающие мглу пятна света. Потом вырисовался контур. Старый. Очень старый. Паровоз. Черный, покрытый толстым слоем копоти, скрывавшей изначальный цвет, и рыжей ржавчиной, он пыхтел, как запыхавшийся великан, выпуская из трубы густые клубы пара и черного, маслянистого угольного дыма, который тут же стелился по земле. За ним, скрипя и поскрипывая на стыках, качаясь из стороны в сторону с жутковатой амплитудой, тянулись несколько вагонов. Не знакомые глазу синие или зеленые цельнометаллические коробки, а дореволюционные, высокие, деревянные, с облупившейся краской когда-то коричневого или зеленого цвета. С маленькими, словно бойницами, закопченными окошками. Они выглядели хлипкими, ненадежными, как декорации из страшной сказки. Поезд двигался медленно, еле-еле, с надрывным шипением пара и скрежетом, будто каждое вращение колес давалось ему последними силами, скрипом старых костей. – Мать честная... – выдохнул Колян, выпустив из рук банку с килькой. Она грохнулась на пол, томатный соус брызнул на стены и ботинки. – Что это?! Откуда?! На музейной ветке что ли сошел?! Или с ума мы посходили?! Петр Матвеич не ответил. Он стоял, прилипнув лбом к холодному, грязному стеклу, его лицо в тусклом свете лампы стало мертвенно-белым, восковым. Его пальцы вцепились в подоконник. Ветеран, прошедший войну железнодорожником, видел такие поезда. Давно. Очень давно. В сорок первом под Смоленском. В сорок втором под Воронежем. Эшелоны с ранеными, стонавшими сквозь тонкие стены. Эшелоны с эвакуированными, их глаза, полные ужаса. Эшелоны, уходящие навстречу огненному смерчу войны. – Паровоз... старый... угольный... – прошептал он, и голос его был чужим, глухим, как из склепа. – Таких... таких уже нет... лет тридцать... нет, больше... как нет... Это же... Поезд, с жутким, пронзительным скрежетом неисправных тормозов, остановился на ближайшем запасном пути, в тусклом, предательски мигающем свете одного фонаря. Он стоял там, черный, задымленный, немой и страшный. Пар шипел, вырываясь из клапанов, оседая белым облачком на холодных рельсах. Из трубы паровоза валил густой, едкий дым, пахнущий не современным мазутом, а старым, добрым, смердящим серой углем. Запах, который Петр Матвеич не чувствовал десятилетия. Запах его молодости. Запах войны. Абсолютная тишина повисла после остановки. Ни одна дверь не открылась. Ни одна тень не мелькнула в темных окнах вагонов. Только пар, дым и это гнетущее безмолвие пришельца из прошлого. Колян опомнился первым, отшатнувшись от окна. – Надо... надо звонить! В милицию? В диспетчерскую? Начальнику станции?! Он схватился за телефонную трубку, роняя ее первый раз от дрожи в руках. – Петрович! Что делать-то?! Петр Матвеич медленно, как в трансе, оторвался от стекла. Его глаза, полные нечеловеческого ужаса и... узнавания, встретились с растерянным взглядом Коляна. Голос старика был тихим, но твердым, как сталь: – Звони... в райотдел. КГБ. Только туда. Скажи... – он сделал паузу, глотнув воздух, – ...скажи, что на запасной путь номер три станции Подберезье прибыл неопознанный железнодорожный состав. Старый. Очень старый. Паровоз серии Э, угольный. Вагоны деревянные, довоенные. И что... – Петр Матвеич снова посмотрел в окно, на черный силуэт призрачного поезда, – ...что от него пахнет войной. И пылью. Пылью сорок первого года. Пока Колян, запинаясь и путая слова, набирал номер, его пальцы скользили по диску, Петр Матвеич продолжал смотреть. Его взгляд скользнул по темным, словно слепым окнам ближайшего вагона. И там, в одном из них, на уровне человеческого роста, мелькнул слабый, колеблющийся огонек. Маленький, дрожащий. Как будто там внутри... горела свеча. Настоящая восковая свеча. В августе 1986 года. На заброшенном запасном пути.