Первые вопросы

Тяжелая августовская ночь 1986 года придавила станцию Подберезье свинцовой плитой. Заморосил мелкий, назойливый дождь, превращавший пыль перрона в липкую грязь. Воздух давно пропитался запахами мазута, влажной древесины шпал, придорожными зарослями, но теперь эти привычные ароматы перебивались чем-то чуждым, острым – угольной гарью, пылью вековой давности и… войной. Запахом, который шел от черного, застывшего на запасном пути призрака – паровоза серии Э с тремя древними деревянными вагонами. Не смотря на то, что вагонов было три, пассажиры были только в одном. Станция была мертва. Вернее, убита обстрятельствами. Обычная жизнь здесь остановилась в тот момент, когда Петр Матвеич дрожащей рукой набрал номер райотдела КГБ. Теперь вся станция Подберезье принадлежала им. Людям в одинаковых мундирах, или в штатском. Они двигались беззвучными тенями, занимая все ключевые точки: входы в здание вокзала, смотровые площадки водонапорной башни, подходы к путям. Их было много. Слишком много для этой глухой полустанции. Они не разговаривали. Команды отдавались жестами, едва заметными кивками головы. Тишину нарушали лишь скрип сапог по гравию, шум дождя по жестяной крыше да приглушенный, но неумолчный плач из третьего вагона странного состава. На перрон, освещенный теперь не тусклыми фонарями, а ослепительными лучами двух мощных прожекторов, установленных на крышах служебных ГАЗ-66, вышел Яков Штольман. Резкий свет выхватывал его фигуру из мрака, подчеркивая резкие черты лица, тщательно скрывавшие бурю внутри. Его дорогой , но потрепанный костюм казался здесь нелепой, вызывающей роскошью, пятном чужеродной цивилизации на фоне унылой советской реальности. Он остановился, вглядываясь в черный борт ближайшего вагона. Прожекторы били прямо в окна, заставляя жмуриться тех, кто осмеливался выглянуть наружу – бледные, испуганные детские лица, мелькавшие за грязными стеклами и тут же исчезавшие. Воздух вибрировал от страха. Страха сорока невольных путешественников во времени и напряжения десятков людей, призванных этот феномен скрыть, контролировать, обезвредить. К нему подошел подполковник Семенов. Он прибыл час назад на черной «Волге» с дополнительной группой из областного управления. Семенов был безупречен. Темно-серый китель без единой морщинки, фуражка с лакированным козырьком – сияла. Лицо – гладкое, холеное. На губах играла вечная, неглубокая улыбка, словно заученная по уставу вежливости. Но глаза… Глаза были холодны и непроницаемы, как лед на глубине. Они не улыбались никогда. Они оценивали, сканировали, искали слабину. — Товарищ майор, — голос Семенова был мягким, бархатистым, почти ласковым. — Обстановка взята под контроль. Связь станции заглушена. Персонал изолирован в буфете под присмотром. Путеец, молодой человек… несколько нервничает. Приняты меры успокоения. Состав оцеплен. Готовы к опросу свидетелей? Штольман кивнул, не отрывая взгляда от вагона. Внутри кто-то громко всхлипнул, и плач на мгновение усилился, чтобы снова стихнуть в подавленном шепоте. — Свидетели… — пробормотал Яков. — Или подопытные кролики? Семенов мягко кашлянул в ладонь. — Товарищ майор, прошу вас сохранять оперативный настрой. Перед нами необъяснимый факт, требующий самого тщательного и, разумеется, строго секретного расследования. Эмоции — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно здесь и сейчас. Его бархатный голос звучал как негромкая, но неоспоримая команда. Штольман повернулся к нему, встретив ледяной, оценивающий взгляд. В этом взгляде не было ни сочувствия к детям за стеной вагона, ни удивления перед чудом или ужасом произошедшего. Был только холодный расчет и абсолютная уверенность в праве системы на полный контроль. Любой ценой. — Разумеется, товарищ подполковник, — ответил Штольман, его собственный голос звучал ровно, металлически. Внешне он был спокоен, как скала. Внутри же бушевало. Картина, открывшаяся ему в вагоне несколько часов назад, врезалась в память кадром из самого жуткого сна: утомленные дети в лохмотьях сороковых годов, их запах – смесь пота, страха и немытого тела; высокая, худая девушка, вставшая щитом перед ними с безумной смесью отчаяния и отчаянной храбрости в глазах; инвалид войны, атакующий его, представителя власти, с дикой яростью обреченного… И этот вопль: «Фашист!». Он слышал его до сих пор. Это было хуже, чем любое оскорбление. Это был приговор. Приговор ему, системе, которую он представлял, всему этому миру, в который они попали. — Начнем с организаторов, — продолжил Семенов, его взгляд скользнул к вагону. — Девушка и инвалид. Они ключевые фигуры. Их показания помогут понять… масштаб провокации. Или масштаб катастрофы. — Он слегка подчеркнул последнее слово, давая понять, что сам склоняется к первому варианту. Провокация Запада. Диверсия. Все что угодно, только не невозможное. — Они не организаторы, — тихо, но четко сказал Штольман. — Они жертвы. Как и дети. Семенов мягко улыбнулся, уголки его губ чуть приподнялись, но глаза остались ледяными. — Жертвы, товарищ майор, бывают разные. Иногда очень… удобные. Особенно в руках опытных кукловодов. Наша задача — найти ниточки. Пойдемте. Они направились к третьему вагону. Шаги их сапог гулко отдавались в звенящей тишине. Прожекторы слепили, заставляя Штольмана щуриться. У вагона, под навесом, где раньше хранились бочки со смазкой, стояла небольшая группа. Семенов профессионально оглядел собравшихся. Дети, человек тридцать, сбились в плотную, дрожащую кучу под присмотром двух милиционеров. Старшие пытались прикрыть младших. Все они были страшно худы, одеты в нелепую, перешитую из взрослой одежды рухлядь: гимнастерки, ватники, платья с чужого плеча. На некоторых болтались пионерские галстуки – жалкие, грязные лоскутки красной ткани. Их лица, испачканные сажей и слезами, были искажены страхом. Они смотрели на приближающихся людей в форме как на пришельцев с другой планеты. Или как на палачей. Рядом, чуть в стороне, под конвоем еще одного милиционера, стоял грязный инвалид. Он опирался на грубый, самодельный костыль. Его правая рука была ампутирована выше локтя, пустой рукав гимнастерки болтался. Левая нога заканчивалась страшной культей чуть ниже колена. Лицо, изможденное и покрытое давней грязью, было непроницаемой маской ненависти и презрения. Его глаза, глубоко запавшие, но невероятно острые, сверлили Штольмана и Семенова, словно пытаясь прожечь насквозь. Он не паниковал. Он ждал. Как солдат перед расстрелом. Аня Миронова стояла ближе к детям, пытаясь их успокоить. Она была худенькой до прозрачности, высокая, как тростинка. "Откормить бы ее" - бесстрастно подумал Семенов. Лицо девушки, когда-то, наверное, миловидное, сейчас было серым от усталости и грязи, с огромными, темными от бессонницы глазами. Ее одежда – темное платье из грубой ткани, перехваченное ремешком, — висела на ней мешком. Но в ее позе, в том, как она пыталась заслонить собой младших, чувствовалась стальная пружина – последний остаток сил, последняя воля к сопротивлению. Она тоже смотрела на приближающихся офицеров КГБ. Но не с ненавистью ветерана, а с животным, первобытным страхом. Страхом человека, знающего, что такое органы госбезопасности. Страхом перед арестом, пытками, безымянной могилой. Ее губы беззвучно шевелились, она обнимала маленькую девочку, прижавшуюся к ее юбке. Штольман остановился в двух шагах. Его лицо было каменным. Ни тени сочувствия, ни проблеска сомнения. Только холодная служебная необходимость. — Гражданка Миронова? — Его голос прозвучал резко, гулко в тишине, как выстрел. — С вами будет разговор. Пройдемте. Дети вздрогнули единым организмом. Несколько человек вскрикнули. Маленькая девочка вцепилась в платье Ани мертвой хваткой. — Мама Аня! Не уходи! — запищал тонкий голосок. Аня побледнела еще больше. Она инстинктивно прижала девочку к себе. — Я… я не могу оставить их… — ее голос дрожал, срывался на шепот. — Они боятся… Они маленькие… Семенов сделал шаг вперед. Его улыбка стала чуть шире, чуть теплее. Он даже слегка склонил голову, изображая учтивость. — Милая девушка, успокойтесь, — его бархатный голос звучал почти отечески. — С вами просто побеседуют. Это необходимо. Ваши малыши в безопасности. Вот же милиция рядом. Никто их не тронет. Вы же видите — люди в форме. — Он жестом указал на растерянных милиционеров. — Они под защитой государства. Слова «государство» и «защита», произнесенные этим человеком с ледяными глазами, звучали зловещей насмешкой. Аня сжала губы. Она посмотрела на Ивана Степановича. Тот едва заметно кивнул, его взгляд говорил: «Иди. Выдержу. Не показывай им страх». В этом кивке была вся их фронтовая солидарность, вся ненависть к системе, которая теперь их поймала. — Хорошо, — прошептала Аня, отпуская девочку. Та сразу разрыдалась громче. — Я иду. Только… пожалуйста… — И его, — кивнул Штольман в сторону Ивана Степановича. — Тоже пройдемте, гражданин Петров. Инвалид лишь хрипло фыркнул, но двинулся вслед за Аней, тяжело опираясь на костыль. Милиционер шагнул за ним. — Мама Аняаа! Дядя Ваня! — плач детей стал громче, отчаяннее. Несколько мальчишек постарше сделали робкий шаг вперед, но милиционеры мягко, но твердо их остановили. Штольман и Семенов повели Аню и Ивана Степановича к зданию вокзала. Шаги по мокрому гравию, плач остающихся позади детей, тяжелое поскрипывание костыля по бетону – все сливалось в жуткую симфонию ночи. Прожекторы следили за ними, как прожектора концлагерной вышки. Их провели в дежурку начальника станции. Небольшая комната, пропахшая махоркой, дешевым одеколоном и пылью. Стол, заваленный бумагами и пустыми чайными стаканами, два стула, шкаф с документами. Одно окно, завешенное грязной занавеской. Освещалась комната одной лампочкой под зеленым абажуром, отбрасывавшей неровные, зыбкие тени. Штольман остался стоять у окна, спиной к свету, так что его лицо скрылось в полумраке. Он наблюдал. Семенов жестом предложил Ане сесть на один из стульев. Она опустилась на краешек, вся сжавшись, как птенец перед ударом. Иван Степанович уперся костылем в пол у двери, где встал милиционер. Подполковник Семенов сел напротив Ани, разгладил складки кителе. Его улыбка была все такой же вежливой. — Ну вот, — начал он мягко, как будто беседуя за чаем. — Удобнее? Выпейте воды, милая, вы так бледны. — Он кивнул милиционеру, тот налил из графина в граненый стакан воду и подал Ане. Она машинально взяла его, но пить не стала, лишь сжала в дрожащих руках. — Успокойтесь, глубоко вдохните. Все будет хорошо. Государство о вас позаботится. Его слова были медом, но каждый из них падал на Аню, как камень. Она знала цену этой заботе. Рассказы об арестах, ночных допросах, исчезновениях людей витали в предвоенном Ленинграде, как смог. И вот она здесь. В логове зверя. — Теперь давайте по порядку, — продолжил Семенов, его голос оставался бархатным, но в нем появилась стальная нить. — Представьтесь полностью. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. — Анна… Анна Викторовна Миронова, — прошептала Аня. — Восемнадцать лет. Родилась в… в Ленинграде в 1923 году. — Восемнадцать, — повторил Семенов, кивая, как будто это было очень важное признание. — Очень молодая. Аня. Можно я буду вас так называть? Аня? — Он не ждал ответа. — Кем вы работаете? Чем занимаетесь? — Я… я пионервожатая. Интернат номер семнадцать. На Васильевском. — Голос ее немного окреп, когда она говорила о детях, о своей обязанности. — Интернат? Значит, вы сопровождали детей? Этих детей? — Семенов кивнул в сторону двери, откуда доносился приглушенный плач. — Да. Тридцать семь человек. Сироты. Их родители… — голос ее дрогнул. — Погибли. До войны или в первые дни… — И куда вы их везли, Аня? Откуда именно отправились? Когда? — Из Ленинграда. С Витебского вокзала. Вчера… или позавчера? Я… я сбилась со счета. Днем. — Она сжала стакан так, что пальцы побелели. — Везут на восток. В эвакуацию. Подальше от немцев. От блокады… — Она произнесла последнее слово с ужасом, как заклинание. — Блокады? — Семенов слегка приподнял бровь. — Ленинград блокирован? — Нет! Еще нет! — Аня встрепенулась, в ее глазах мелькнул страх перед непониманием. — Но говорят… все говорят… что скоро замкнут кольцо. Что будет голод. Бомбежки… Горят Бадаевские склады… Мы должны были уехать раньше, но не успели… Вагон дали только вчера… — Она замолчала, задыхаясь. — Вагон дали, — повторил Семенов, делая мысленную пометку. — Кто дал? Кто конкретно отдал приказ? Кто организовал отправку? — Я… я не знаю точно. Директор интерната договаривался. С военкоматом, наверное. Или с горкомом… — Аня растерянно мотнула головой. — Нам просто сказали быть готовыми. Сказали: будет эвакуация. Вот документы… списки… — Она потянулась рукой к карману своего платья, но он был пуст. — Они… их отобрали при посадке. Военные. Проверяли. Потом отдали дяде Ване… — Она посмотрела на инвалида. — У меня, — хрипло произнес Иван Степанович. Его голос звучал как скрежет железа по камню. — В сумке. Сумку вашу бомба сожрала. И документы. Пепел. Семенов перевел на него свой ледяной взгляд. — Гражданин Петров. Иван Степанович, верно? Вы кем приходитесь детям? Сопровождающий? — Да, — односложно бросил ветеран. — Сопровождающий. Направлен в эвакуацию. Детей довести до тыла. — Героическая задача, — заметил Семенов, и в его голосе вдруг прозвучала едва уловимая язвительность. — Особенно в вашем… состоянии. Тяжело, наверное? Иван Степанович плюнул на пол. Злобно, с вызовом. Милиционер у двери напрягся. — Жив еще, — процедил инвалид. — До Берлина бы дотянуть. Семенов не среагировал на плевок. Он снова повернулся к Ане, его улыбка вернулась на место. — Вернемся к вам, Аня. Ваш поезд. Что с ним случилось? Вы упомянули бомбу. Аня содрогнулась. Ее глаза расширились от ужаса воспоминаний. — Немцы… — прошептала она. — Самолеты. Прилетели через час после отправки. Низко-низко… С воем. Как шакалы. Заходили на бомбежку. Одна бомба… рядом. Взорвалась. Вагон подбросило. Стекла посыпались. Дети кричали… Кричали… — Она закрыла глаза, сжимая виски пальцами. — Потом грохот. Огонь. Дым… Поезд остановился. Машинист кричал, что путь разбит… Потом мы увидели… — Она замолчала, ее трясло. — Увидели что? — мягко, но настойчиво подтолкнул Семенов. — Самолет. Он пикировал… прямо на нас. Кресты… черные кресты… И сирена… эта сирена… — Она снова содрогнулась. — Потом… потом мы здесь. В темноте. Вагон цел. Дети целы. Чудом. А где мы? Что это за место? Почему столько солдат? Чекисты? Вы нас арестовали? За что? Это же просто дети! Мы едем в тыл! Отвезите нас в тыл! Пожалуйста! — Ее голос сорвался на крик, в нем звучала животная мольба. Семенов не моргнул. Его бархатный голос перекрыл ее истерику, как нож масло. — Спокойно, милая. Все в порядке. Вы в безопасности. Немцев здесь нет. — Он сделал паузу, его холодные глаза впились в нее. — Скажите, Аня… а вы случайно не знаете, какой сейчас год? Вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Аня замерла, уставившись на Семенова с выражением полного, абсолютного непонимания. Потом ее лицо исказила гримаса ужаса и… жалости? К нему? К его сумасшествию? — Год? — она засмеялась, коротким, истеричным смешком. — Какой год? Сорок первый! Конец августа сорок первого! Война! Разве вы не видите? Разве вы не слышите? — Она вскочила со стула, стакан выпал у нее из рук и со звоном разбился. — Вы с ума сошли? Или издеваетесь? Какие документы? Какие списки? Их нет! Их сожгло! Мы едем от смерти! А вы… вы допрашиваете как преступников! За что? Что мы сделали? Иван Степанович резко двинулся вперед, но милиционер схватил его за плечо. — Аня! Не кричи на них! — прохрипел ветеран. — Не давай им удовольствия! Семенов медленно поднялся. Его лицо оставалось абсолютно спокойным. Улыбка не дрогнула. — Успокойтесь, гражданка Миронова. Вы переутомлены. Шок. — Он кивнул милиционеру. — Помогите ей сесть. Милиционер робко тронул Аню за локоть. Она снова рухнула на стул, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Страх перед допросом сменился страхом перед безумием происходящего. Семёнов сделал паузу, его холодный взгляд скользнул от рыдающей Ани к неподвижной фигуре Штольмана в тени, а затем вернулся к девушке. — Да, гражданка Миронова, вы действительно пережили страшное, — его бархатный голос звучал как шипение змеи. — Но это не оправдывает ваших действий. И действий вашего... товарища. — Он кивнул в сторону Ивана Степановича. Аня подняла заплаканное лицо, не понимая. — Нападение на сотрудника органов государственной безопасности при исполнении служебных обязанностей, — продолжил Семёнов, выговаривая каждое слово с ледяной четкостью. — Это тяжкое преступление. Ваш инвалид напал на майора Штольмана с костылем. А вы... вы били его. И дети кусались и царапались. Вы представляете, что это значит? — Его голос внезапно стал жестким, как сталь. Аня вжалась в спинку стула, ее глаза расширились от нового витка ужаса. Она посмотрела на Штольмана, чье лицо в полумраке оставалось каменным. — Мы... мы не знали... — прошептала она, голос сорвался. — Мы не знали, кто он... Он был в такой... чужой одежде... Мы подумали... — Она не могла выговорить страшное слово. — Фашист? — мягко подсказал Семёнов, и на его губах снова появилась та самая, тонкая, ядовитая улыбка. Он медленно прошелся перед ней. — Фашист. Интересно. Враг в дорогом пальто и лакированных туфлях. Очень... избирательное восприятие врага. — Он остановился прямо перед ней, нависая. — Знаете, гражданка Миронова, если бы все наши сотрудники носили форму... — Семёнов слегка развел руками, изображая сожаление, — ...этого досадного недоразумения, возможно, не случилось бы. Но жизнь, увы, сложнее. И ваше незнание не снимает с вас вины. Нападение на представителя власти. В военное время за это полагается трибунал. Расстрел. Или виселица. Вам знакомы эти понятия? Иван Степанович резко дернулся вперед, но милиционер снова крепче схватил его за плечо. — Сволочи! — прохрипел ветеран. — Она детей защищала! От кого – не разбирали! А вы... вы тут с вашей формой да без формы... как палачи! Семёнов даже не взглянул на него. Его ледяные глаза неотрывно смотрели на Анну, наслаждаясь ее абсолютной, парализующей жалкостью. Она снова закрыла лицо руками, ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Страх перед трибуналом, перед расстрелом наложился на весь кошмар непонимания. В этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалось бледное, перекошенное страхом лицо Петра Матвеича. — Товарищи офицеры… — он заикаясь прошептал. — Связь… совсем… а товарняк опаздывает… и люди в буфете… волнуются… Семенов повернулся к нему, и его улыбка вдруг стала ослепительной, но от этого еще более страшной. — Петр Матвеич! Входите, входите. Как раз кстати. — Он сделал шаг к нему. — Успокойте своих людей. Объясните, что идут плановые учения по гражданской обороне. Состав на запасном пути — часть учений. Никакой паники. Все документы станции – путевые журналы, журналы дежурных, все, что есть – приготовьте к сдаче. Сейчас их заберут. Никому ни слова. Никаких разговоров. Никаких звонков. Даже родным. Понятно? Его голос был мягким, как шелк, но каждое слово попадало в Петра Матвеича, как пуля. Начальник станции побледнел еще больше, закивал, как марионетка. — Понял, товарищ подполковник… Учения… Гражданская оборона… Ничего не скажу… Документы… приготовлю… — Отлично, — улыбнулся Семенов. — Можете идти. Петр Матвеич выскользнул за дверь, как призрак. Семенов снова повернулся к Ане и Ивану Степановичу. Его лицо снова стало вежливо-бесстрастным. — Ну что ж, на сегодня достаточно. Благодарю вас за… сотрудничество. — Он подчеркнул это слово. — Все прояснится. Государство разберется. Товарищ майор, — он обратился к Якову, все еще стоявшему в тени. — Обеспечьте изоляцию группы в вагоне. Проведите санитарную обработку помещения. Минимальное довольствие – вода, хлеб. Ждем указаний из Центра. — Он вновь посмотрел на Аню, его взгляд скользнул по ее фигуре с холодным, оценивающим интересом. — Вы крепкая девушка, Аня. Молодец. Выдержали. — Этот «комплимент» прозвучал как приговор. Семенов вышел из комнаты, не оглядываясь. Его шинель мелькнула в дверном проеме, и он растворился в ночи, оставив после себя ледяной шлейф бесчеловечности. Штольман вышел из тени. Его лицо в свете лампы было усталым, но непроницаемым. — Проводите их обратно, — приказал он милиционеру. — К детям. Аня поднялась, шатаясь. Иван Степанович молча двинулся к двери, яростно тыча костылем в пол. Их вели обратно по тому же пути, под слепящие лучи прожекторов. Плач детей стал громче, когда они появились. — Мама Аня! Дядя Ваня! — дети бросились к ним, облепили, цепляясь за одежду, за руки. Аня обняла сразу нескольких, прижимая к себе, шепча утешения, которые сама вряд ли слышала. Иван Степанович грубо, но осторожно отстранил мальчишку, лезущего ему под ноги. Штольман стоял в стороне, наблюдая за этой сценой воссоединения, залитой искусственным, жестоким светом. Он видел, как Аня пытается утешить малышей, как ее руки дрожат, но голос старается сделать твердым. Видел, как Иван Степанович, забыв на мгновение о своей ненависти, положил тяжелую ладонь на голову плачущего мальчонки. Видел страх в глазах детей, смешанный с крошечной надеждой от того, что их мама Аня и дядя Ваня вернулись. Он сделал шаг вперед. Его голос, громкий и четкий, разрезал ночь, перекрывая детский плач: — Сержант! Один из милиционеров вытянулся. — Я здесь, товарищ майор! — Организовать санитарную обработку вагона. Выдать паек. — Штольман сделал микроскопическую паузу, его взгляд скользнул по Ане, встретив ее полный страха и вопроса взгляд. — По кружке кипяченого молока и по двести грамм хлеба на человека. Немедленно. Команда прозвучала сухо, по-деловому. Никакой жалости. Просто распоряжение. Но для измученных, голодных людей, запертых в этом кошмаре, эти слова прозвучали как глас ангела. Плач на мгновение стих. Дети перестали всхлипывать, уставившись на Штольмана широко раскрытыми глазами. Даже Аня перестала шептать утешения, смотря на него с немым недоверием. Хлеб? Молоко? Здесь? Сейчас? — Есть, товарищ майор! — сержант бросился исполнять приказ. Прошло несколько томительных минут. Потом из здания вокзала вышли два солдата с большим бидоном и корзиной, накрытой чистым, но грубым полотном. Запах свежего, еще теплого хлеба разнесся по перрону. Дети замерли, завороженно глядя на корзину. Солдаты поставили бидон и корзину у входа в вагон. Сержант начал раздавать хлеб – большие и такие желанные куски. Другой солдат наливал молоко в жестяные кружки. Аня взяла первую кружку и кусок хлеба. Она посмотрела на Штольмана. В ее глазах был страх, недоверие, но и крошечная, робкая искорка чего-то, что не было ужасом. Она поднесла кружку к губам маленькой девочки, той самой, что не отпускала ее раньше. Девочка жадно прильнула к молоку. Штольман стоял неподвижно. Он смотрел, как дети, забыв на мгновение о страхе, жадно едят хлеб, как Аня осторожно, с той же недоверчивой осторожностью, но все же делает глоток молока. Он видел грязь на ее лице, потрепанное платье, тень нечеловеческой усталости под глазами. Но он видел и эту стальную искру в ее взгляде, когда она смотрела на детей. Искру жизни. Искру сопротивления. Они смотрят на нас как на новых врагов, — пронеслось у него в голове. – И Семенов играет эту роль безупречно. А я? Молоко и хлеб... Ничтожная плата за украденный у них мир. Но что я могу больше? Пока – только молоко и хлеб. И молчание. Он резко развернулся и пошел прочь, к зданию вокзала, где в освещенном окне маячила тень подполковника Семенова. Его спину, прямую и негнущуюся, освещали прожекторы. Только тень, отбрасываемая его фигурой на мокрый асфальт, казалась невероятно длинной и черной, как пропасть, разделяющая два мира – мир живых призраков из сорок первого и мир холодного расчета восемьдесят шестого.