Изоляция

Ночь, казалось, сгустилась вокруг запасных путей, поглотив странный поезд, но не смогла поглотить тревогу, исходившую от него волнами. Яков Штольман стоял в тени здания вокзала, прислонившись спиной к прохладному, облупившемуся кирпичу. Его дорогой, итальянский шерстяной костюм был измят, покрыт черными разводами сажи и угольной пыли. На левом рукаве виднелся четкий, влажный след – то ли от детской слезы, то ли от соплей перепуганного малыша, вцепившегося в него в истерике. На правом – небольшая, но заметная дыра от острых зубов. Лакированные туфли потеряли блеск под слоем грязи и пепла, были сильно поцарапаны. Он чувствовал себя не просто грязным. Он чувствовал себя оскверненным. Не детской агрессией – она была естественной, животной реакцией загнанных в угол существ, – а самим фактом своего присутствия здесь, в этом костюме, в этой роли. Крик "Фашист!" все еще звенел в ушах, сливаясь со свистом ветра в телеграфных проводах. Рядом с ним материализовалась тень. Не метафорическая – плотная, реальная фигура подполковника Семенова. Его форма КГБ была безупречна, с иголочки, лицо – гладко выбрито, выражение – спокойное, почти безмятежное, лишь в глубине ледяных глаз светился холодный огонек абсолютной уверенности в своей власти и правоте. – Ну что, объект стабилизирован, майор, – голос Семенова был тихим, ровным, лишенным эмоций, как диктовка отчета. Он не глядел на Якова, его взгляд скользил по оцеплению, выстраивающемуся по его приказу. – Первичный контакт, как я понимаю, был... эмоциональным. Неудачным. Яков лишь хрипло крякнул, не находя слов. Семенов не ждал ответа. – Операция «Туман» вступает в силу, – продолжил подполковник. Каждое его слово было приказом, отчеканенным на стали. – Прапорщик Дорофеев! Из темноты вынырнул коренастый оперативник, лицо его было непроницаемой маской. –Расширить периметр оцепления. Радиус – триста метров от крайнего вагона. Перекрыть все подходы: лесополосу, насыпь, служебные дороги. Организовать наблюдательные посты на вышке водонапорной башни и на крыше главного здания. – Так точно, товарищ подполковник! – Любое приближение – задержание до выяснения. Без предупреждения. Использовать служебных собак на постах во втором эшелоне. Ясно? – Так точно! – Выполняйте! Дорофеев растворился в темноте, отдавая приказы своим людям. Тени в в форменной одежде зашевелились, расползаясь по указанным точкам. Скрипнули затворы автоматов. – Связь, – Семенов повернулся к другому оперативнику, молодому лейтенанту с бледным лицом. – Лейтенант Крылов. – Слушаю, товарищ подполковник! – Телефонную станцию Подберезья – обесточить. Физически. Снять клеммы, вынуть предохранители. Рации у местного персонала – конфисковать. Батарейки – изъять. Оставить только «Сирену-М» на моем прямом канале. Шифр «Беркут-Черный». Полная информационная блокада объекта. Ни слова – ни в эфир, ни по проводам. Никогда. Надеюсь, понятна ответственность? – Так точно! Понял! – Лейтенант Крылов щелкнул каблуками и бросился исполнять. Семенов кивнул. Его движения были экономны, точны. Ни одного лишнего жеста. – Персонал, – на этот раз его голос громче, обращенный к Петру Матвеичу и Коляну, которых два оперативника мягко, но недвусмысленно подвели к подполковнику. Старый железнодорожник стоял, опустив голову, его лицо было пепельно-серым, руки слегка дрожали. Колян пытался сохранить на лице маску бравады, но его взгляд бегал, выдавая животный страх. – Вы – Петр Матвеич, временный начальник станции? – спросил Семенов, хотя прекрасно знал ответ. – Так... так точно, товарищ... товарищ начальник, – пробормотал старик. – И вы... Ефимов? Помощник? – Да! – выпалил парень. – Вы стали свидетелями проведения специальных учений органов государственной безопасности, – Семенов говорил медленно, вдалбливая каждое слово. – Учений высокой степени секретности. Код «Туман». Ваша задача – обеспечить беспрепятственное проведение этих учений и сохранить полное молчание. Любое разглашение – даже намек, даже родственникам, соседу за рюмкой чая – будет расценено как государственная измена. С понятными последствиями. Очень понятными. Он сделал паузу, давая угрозе впитаться. Колян побледнел еще больше. Петр Матвеич только кивнул, не поднимая глаз. – Официальная легенда для любых запросов, будь то начальство с дороги, машинисты проходящих составов, местные власти или просто любопытные, – Семенов четко выговаривал формулировку, которую Петр Матвеич должен был запомнить как молитву: – «На территории станции Подберезье проводятся плановые учения гражданской обороны областного масштаба по отработке взаимодействия служб при ликвидации последствий возможных чрезвычайных ситуаций на железнодорожном транспорте. Ожидается прибытие спецтехники Министерства обороны и МПС. Ограниченный доступ на территорию станции и прилегающие пути сохраняется до конца недели. Просьба к гражданам соблюдать спокойствие и не создавать помех проведению важных государственных мероприятий.» Все ясно? Повторите. Петр Матвеич, запинаясь, повторил. Семенов поправил пару слов. Легенда была идеальной – скучной, бюрократичной, отбивающей всякое желание копать глубже. Учения ГО были вечной ширмой. – Теперь – документы, – Семенов махнул рукой. – Все журналы дежурного по станции за сегодня, все записи, черновики, распечатки телеграмм, даже клочки бумаги в корзине. Все, что связано с этим дежурством и... неопознанным объектом на путях. Собирать. Сейчас. Передавать лейтенанту Крылову. Оперативник рядом с Петром Матвеичем тронул старика за локоть. Тот покорно пошел в дежурку, Колян – за ним, шаркая ногами. – И наконец – сам объект, – Семенов повернулся к Якову. Его взгляд скользнул по измятой дорогой ткани, по саже на лице майора. В уголках губ заплясала едва заметная, холодная полуулыбка. – Его нельзя оставлять здесь. Слишком открыто. Слишком... заметно для случайного взгляда. Его нужно переместить. В тупик. Глухой. Он указал рукой в сторону дальнего конца станции, где заросшие бурьяном и кустарником пути уходили в никуда, к темному силуэту старого склада. – Есть уголь? – спросил Семенов у подошедшего оперативника. – Немного, товарищ подполковник. И вода в котле еще есть. – Отлично. Заводите паровоз. Аккуратно. Без гудков. Если не заводится – буксировать служебным УАЗом на тросе. Вагоны – отцепить от паровоза и толкать вручную по рельсам. Тихо. Маскировка светом – только фонари оперативников, направленные под колеса. Цель – тупик у старого склада номер семь. Там он будет как в могиле. Движение начинать по моей команде. Прошло еще двадцать минут нервного ожидания. Слышался тихий лязг металла, сдержанные команды, шипение пара. Паровоз, этот железный динозавр из прошлого, издал глухой стон, кашлянул копотью и дрогнул. Заскрежетали механизмы. Медленно, с мучительным скрипом не смазанных десятилетиями осей, состав тронулся. Его толкали и вели, как тяжелую баржу по темной реке, освещая путь узкими лучами фонарей. Он двигался призрачно, почти бесшумно, если не считать скрежета и тяжелого дыхания людей, толкавших вагоны. Запах угля и старого металла усилился. Яков видел, как в щелях одного из вагонов мелькнула испуганная мордочка. Состав скрылся во тьме, за поворотом путей, ведущих в забытый тупик. Через несколько минут оттуда донесся глухой удар буферов – поезд уперся в тупиковый упор. Наступила тишина, еще более зловещая, чем шум. – Пост охраны, – Семенов не повышал голос, но его слова резали ночь. – К тупику. Двое в смену. Круглосуточно. Вооружение – штатное. Приказ: «Никого не впускать. Никого не выпускать. На попытку выхода из вагона – предупредительный выстрел в воздух. На попытку прорыва за пределы оцепления вагона – огонь на поражение. Любой контакт с объектами – только с личного разрешения старшего оперативной группы (то есть меня или майора Штольмана). Освещение – минимальное, переносные фонари, не направленные на окна. Фиксация любых звуков, движений.» Понятно? – Так точно, товарищ подполковник! – ответили хором несколько голосов из темноты. Тени с автоматами поползли в сторону тупика. Семенов обернулся к Якову. Его взгляд был словно взгляд оценщика, рассматривающий поврежденный товар. – Объект изолирован. Легенда запущена. Ожидаем указаний Центра, – Семенов констатировал факты. – Вам виднее, майор, но в таком виде... – выразительно оглядел измятую, грязную одежду Якова, – ...появляться в городе, а тем более докладывать утром начальству... компрометируете орган. Приведите себя в порядок. Доложитесь завтра к двенадцати. Полностью восстановленный. В его тоне не было заботы. Было холодное указание и скрытое презрение к подчиненному, попавшему в переделку из-за какой-то сентиментальности. Он добавил, уже отворачиваясь: – Здесь пока я. Держу руку на пульсе. Завтра москвичи прилетят. Яков не стал ничего говорить. Он лишь кивнул, ощущая, как усталость и чувство глубочайшей грязи наваливаются на него тяжелым саваном. Он развернулся и пошел к своей "Волге" ГАЗ-24, припаркованной в стороне, за зданием вокзала. Машина, когда-то предмет его скрытой гордости (достать такую было непросто), сейчас казалась чуждым, ненужным предметом роскоши. Он сел за руль, запах кожи салона смешался с въевшимся в одежду запахом пота, страха и угольной пыли из вагона. Он завел мотор. Звук работающего двигателя в этой гробовой тишине прозвучал кощунственно громко. Дорога в город N, областной центр, тянулась долгими, плохо освещенными километрами. Яков ехал почти автоматически, его сознание было забито калейдоскопом ужасных картин: испуганные, голодные глаза детей; яростный, полный ненависти взгляд Ивана Степановича; холодная эффективность Семенова; плач маленькой девочки... И этот крик: "Фашист!". Он включил радио. "Маяк". Бодрый голос диктора вещал об очередных успехах в строительстве, потом заиграла какая-то слащавая эстрадная песенка о любви. Яков резко вырубил приемник. Контраст между ужасом, оставшимся на станции Подберезье, и этой обыденной, спящей советской реальностью за окном был невыносим. Он проезжал мимо темных деревень, мимо редких фонарей на переездах, мимо бескрайних черных полей. Мир спал, не ведая, что в его глухом углу заперты тридцать девять душ из ада 1941 года. – Куда ехать? – пронеслось в голове. Дом? Его квартира в "номенклатурном" доме на улице Ленина была просторной, чистой, бездушной. Он давно не отдавал стирку... Там висела его форма КГБ, но мысль о ней сейчас вызывала отвращение. Был только один адрес, где его ждали, где был свет, еда, запасная чистая одежда. Квартира Нины Нежинской. Тошнота подкатила к горлу. Мысль о Нине после всего пережитого казалась кощунственной. Но выбора не было. Он не мог явиться к начальству в рваном, грязном костюме. Это был бы конец. Система не прощала такого. Штольман свернул на знакомую улицу, подъехал к подъезду нового кирпичного дома – "номенклатурной" застройки. Окна ее квартиры на третьем этаже светились теплым, желтым светом. Он глушил мотор, сидя в машине несколько минут, набираясь сил. Запах из вагона, казалось, пропитал все его существо. Он вышел, поправил воротник грязной рубашки, и пошел к подъезду. Лифт довез его до третьего этажа быстро. Он нажал на звонок знакомой мелодией. Дверь открылась почти сразу. – Яша! Наконец-то! – Нина Нежинская предстала перед ним в струящемся шелковом халате персикового цвета, дорогие кружева обнажали ключицы. Ее волосы были уложены, лицо сияло от какого-то внутреннего возбуждения. Запах ее духов – тяжелый, сладковато-цветочный – ударил Якову в нос, смешавшись с его собственными "ароматами". Она потянулась для поцелуя, но он инстинктивно отстранился. – Что с тобой, Якоб? Ты... весь какой-то... – Нина сморщила носик, разглядывая его костюм, сажу на лице. – Ох, бедненький! Наверное, опять эти твои бесконечные дежурства, учения... Заходи, заходи скорее! Снимай это все. Можешь сразу выбросить. Она втянула его в квартиру. Роскошь по меркам советского человека била в глаза: импортная стенка с хрусталем, венгерский гарнитур, огромный ковер с восточным узором, японский телевизор. На журнальном столике стояла ваза с экзотическими фруктами, рядом – открытая банка красной икры и полбутылки шампанского. В воздухе висел не только запах духов, но и легкий дымок дорогих сигарет. Играла тихая музыка – что-то итальянское, мелодичное и легкомысленное. – Представляешь, Яша! – Нина закружилась по гостиной, не обращая внимания на его состояние. Она схватила с дивана несколько ярких глянцевых журналов. – Посмотри! Это же просто мечта! Мне прислали из Интуриста! Каталоги! Рим, Флоренция... О, смотри, смотри! – она тыкала пальцем в страницу с фотографией живописного городка, встроенного в скалу над синим морем. – Равелло! Это же просто сказка! Представляешь, маленькие улочки, вид на залив... А муж говорит, что в этом сезоне как раз будет возможность съездить! Если, конечно, этот проект в Министерстве пройдет гладко... – она многозначительно подмигнула. Ее муж, крупный партийный босс, "организовывал" такие поездки в обмен на нужные подписи или решения. Яков стоял посреди этой фальшивой роскоши, как инородное тело. Он расстегнул пиджак, снял его, бросил на стул. Потом стал расстегивать рубашку. Его пальцы дрожали. – Ужасная ночь, Нина, – пробормотал он, глядя куда-то мимо нее. – Люди... они назвали меня фашистом. Никогда бы не подумал, что похож. Нина, листая каталог и мечтательно вздыхая над видом Тосканских холмов, отмахнулась, как от назойливой мухи. – Мой дорогой фашист... Очень даже похож – Она расхохоталась. – Фашисты? Ну и что? Смотри, Италия – была фашистской, Муссолини там, чернорубашечники... А сейчас? – она широко развела руками, указывая на глянцевые страницы рая. – Просто красота! Модно, богато, стильно! Все ездят на этих «Фиатах», одеваются у этих... как их... Армани, Версаче! Рестораны, кафе... А у нас? – ее лицо исказилось гримасой брезгливости. – Серость, очереди, вонь дешевого табака и перегара в подъездах, вечный дефицит... Туалетная бумага – дефицит, Яша! Ты понимаешь? Может, не так уж все и плохо было при фашизме? Главное – порядок, чистота и красота. А идеологии... кто сейчас в них разбирается? – Она взяла со столика длинный мундштук с дымящейся сигаретой, затянулась. Слова Нины прозвучали для Якова как удар обухом по голове. После вагона с детьми, пережившими ужас бомбежки, после ярости инвалида войны, после крика "Фашист!", ее легкомысленное рассуждение о "порядке и красоте" фашистской Италии было верхом кощунства, цинизма и исторического невежества. Его коробило. Физически. Словно его вывернуло наизнанку. Он почувствовал, как волна тошноты подкатывает к горлу. Он отвернулся, снимая грязную рубашку, стараясь не смотреть на нее. В его голове стоял гул. – А это тебе! – веселый голос Нины вернул его в мерзкую реальность. Она подбежала к нему, держа в руках яркий сверток. – Я не просто так! Нашла у одного спекулянта... знаешь, того армянина в «Гастрономе»? Настоящая итальянская рубашка! Фирма «Ferrari»! Представляешь? Не машинки, а одежда! Посмотри! – она развернула сверток, и перед Яковом предстала рубашка. Ослепительно белая. Из тончайшей, шелковистой хлопковой ткани. С модным широким отложным воротником. С изящной красной вышивкой-логотипом на нагрудном кармане. Дорогая. Безвкусно-роскошная. Символ всего, что он ненавидел в этом мире Нины и ее мужа – мира спекуляции, блата, пустого потребительства, оторванного от реальной жизни страны. Не теряя времени, Яков быстро умывался. – Какой покрой! Какая ткань! Деньги потом, с зарплаты отдашь... – восхищалась Нина, прикладывая рубашку к его влажной после душа груди. – Тебе так идет этот стиль, Яша! Элегантность! Ты должен носить только такое! Яков взял рубашку. Ткань была невероятно мягкой, скользкой под пальцами. Она казалась ему пошлой, фальшивой, как вся эта квартира. Как сама Нина. Как его связь с ней. Он чувствовал себя не любовником, а проституткой, принимающей плату за услуги – плату в виде доступа к этому миру фальшивого благополучия. Эта рубашка была ценником, повешенным на него. Его ответ прозвучал глухо, натянуто, лишенно всяких эмоций: –;Спасибо, Нина. Очень... ярко. Он быстро надел ее поверх майки. Белоснежная ткань резала глаз, контрастируя с его усталым лицом. Она была ему не по размеру – чуть шире в плечах. Или это он съежился? – Ой, ну разве так? – Нина надула губки. – Ты даже не посмотрел толком! Не обрадовался! Я же старалась! А ты весь какой-то... угрюмый. Как будто с похорон пришел. – Сложная ночь, – отрезал Яков, уже натягивая чистые брюки и свитер, которые висели в ее шкафу (символ его постоянного, купленного статусом присутствия здесь). – Мне нужно. Срочный доклад утром. Непременно. Он не смотрел на нее. Он не мог. – Опять? – Нина обиженно сложила руки. – Только пришел... Я думала... – Не сегодня, Нина. Прости. Он уже был у двери, сунув грязные вещи в пакет. Рубашка "Ferrari" осталась на нем, как клеймо. – Ну ладно... – она вздохнула преувеличенно театрально. – Но завтра? Вечером? – Посмотрим, – бросил Яков, уже выходя на лестничную площадку. Он не оглянулся. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он почти побежал вниз по лестнице, глотнув холодного ночного воздуха с жадностью утопающего. Штольман немного поспал в машине. Дорога обратно к Подберезью казалась еще длиннее. Белоснежная рубашка резала ему шею неудобным воротником. Ее дорогая ткань казалась ему саваном. Он чувствовал на себе запах духов Нины, смешанный с ее словами о "красоте" фашизма. На соседнем сиденье лежал сверток с его грязной одеждой – реальным свидетельством кошмара. А в кармане брюк – удостоверение майора КГБ. Он был зажат между этими мирами, как между молотом и наковальней. Он не доехал до самой станции. Свернул на грунтовку, ведущую к лесополосе в паре километров от Подберезья. Заглушил мотор. Вышел. Рассвет только начинал размывать черноту неба на востоке, окрашивая его в грязновато-розовые и сизые тона. Воздух был свеж, пахло хвоей и влажной землей. Он закурил. "Беломор", дешевый, крепкий. Пусть будет такой. Дым щипал глаза. Он закашлялся. Штольман смотрел в сторону станции, представляя то, что не мог видеть: туман, стелющийся над глухим тупиком; фигуры часовых у темных, запертых вагонов; слабый, дрожащий огонек свечи или фонаря в щели там, где сидели, прижавшись друг к другу, дети и взрослые из 1941 года. Возможно, доносился приглушенный плач. Или стон. Или просто гнетущая тишина ожидания в неволе. "Изоляция. Учения. Порядок." Слова Семенова звенели в голове. А там... там дети, пережившие ад бомбежки и попавшие в ад системы. В запертых вагонах. Под дулами автоматов. И я... я между ними. В итальянской рубашке «Ferrari». Купленной на спекуляции. Подаренной женщиной, восхищающейся «порядком» фашистов. Женщиной, с которой у меня недостойная связь, унижающая и ее и меня самого. Он с отвращением швырнул окурок на землю, раздавил его каблуком потертой лакированной туфли. Взгляд упал на белоснежный манжет рубашки. Первое смутное, но яростное чувство – не просто отвращения, а ненависти – ко всему этому порядку, к этой изоляции, к этой системе, к Нине, к самому себе в этой рубашке – поднялось из самой глубины его существа. Оно было еще неоформленным, как туман над тупиком, но оно было. Сильным. Разрушительным. Он не мог больше быть просто "винтиком". Не в этой истории. Физическое отвращение к Нине и ее подарку слилось в один клубок с моральным отвращением к происходящему на станции, к холодной жестокости Семенова, к собственной слабости и компромиссам. Он сел в машину, резко дернул рычаг переключения передач. "Волга" рванула с места, поднимая облако пыли. Он ехал не просто на станцию. Он ехал навстречу чему-то, что должно было сломаться. И первым осколком этой надвигающейся ломки была ослепительно белая, постыдная рубашка на его груди. Глава закончилась на этом гулком, нервном звуке мотора, увозящего Якова Штольмана обратно к его личной пропасти, где с одной стороны были запертые в тупике призраки войны, а с другой – холодная машина государства, требовавшая порядка любой ценой. А он, в разорванном между мирами пространстве, в рубашке с логотипом скорости и роскоши, только начинал понимать, что никакого порядка больше нет. Есть только хаос, ответственность и необходимость выбора.