А немцы далеко?

После хаотичной, но жизненно необходимой помощи, организованной его отчаянным звонком Андрею, на станции воцарилось подобие порядка. Дети, вымытые, накормленные кашей из военторговских запасов и облаченные в чистое, пусть и грубое белье и костюмчики, выглядели менее призрачно. Щеки некоторых, особенно самых маленьких, потеряли землистую желтизну, сменившись бледным, но живым, явно проступающим румянцем. Главное достижение – тишина. Не гнетущая тишина страха, а спокойная, прерываемая лишь тихим шепотом и редким кашлем. Сон, наконец, окутал их, измученных, глубоким, целительным сном. Сегодня детей постепенно переводили в небольшое помещение депо. Там было просторнее, чем в вагоне. В центре этого островка относительного покоя, как всегда, была Аня. Она сидела на краю импровизированной койки, где лежала Маша. Девочка, вчера бредившая в лихорадке на грани жизни, теперь была явно бодрее. Она сидела, прислонившись к подушкам, согретая несколькими одеялами, и смотрела большими, уже не стеклянными глазами на Аню, которая осторожно, под наблюдением врача Ковригина, приехавшего по звонку Андрея, давала ей растолченную витаминную таблетку. — Вот так, Машенька, глотай, — голос Ани был усталым, но невероятно мягким, лишенным вчерашней стальной напряженности. — Это волшебные таблетки, от них сил прибавится. Маша послушно открыла рот, скривилась от горьковатого вкуса, но проглотила. Потом слабо улыбнулась Ане. Эта улыбка, первая за все время их пребывания в этом кошмаре, ударила Якова в самое сердце сильнее любого обвинения. Девочка могла погибнуть. Он видел, как Аня нежно провела рукой по волосам девочки, как ее собственное усталое лицо на мгновение озарилось таким теплом и облегчением, что стало ясно – она держалась только ради них. Ради этих улыбок, ради этого шанса на жизнь. — Прогресс? — тихо спросил Ковригин, закончивший обход и подошедший к Якову. Врач выглядел утомленным, но довольным. — Значительный, — кивнул Яков, не отрывая взгляда от сцены. — Особенно Маша. — Антибиотик подействовал быстро. Слава богу, успели. Остальные – дистрофия, авитаминоз, психосоматика. Но жизненных сил у них… — Ковригин покачал головой, глядя на детей. — Невероятно. Как будто сама жизнь в них борется за место под солнцем. Но им нужны постоянное питание, покой и… — он кивнул в сторону Ани и Ивана Степановича, сидевшего в углу и молча наблюдавшего за всем своими зоркими глазами, — …уверенность в завтрашнем дне. Без этого все наши усилия напрасны. — Постараюсь, — глухо ответил Штольман. Уверенности в завтрашнем дне не было ни у кого, особенно у него самого. Комиссия ГКЧП могла прибыть в любой момент. Но глядя на Анину редкую улыбку, он знал, что будет бороться до конца. За эту улыбку. За этот проблеск жизни посреди абсурда и жестокости. Именно в этот момент относительного затишья, когда Яков начал обдумывать следующий шаг – как закрепить доверие, как обеспечить дальнейшую безопасность, – тишину нарушил нарастающий гул двигателя. Не грузовика и не «Волги», а чего-то иного в этой советской глуши. Яков нахмурился, вышел из депо. Он знал, чья это машина. На перрон, резко тормозя, въехал ослепительно белый автомобиль «Жигули» шестой модели. Дверь открылась, и из машины, словно сошедшая с обложки западного журнала, выпорхнула Нина Нежинская. Она была одета в шикарное осеннее пальто песочного цвета, из-под которого виднелось платье из тонкой шерсти, на ногах – изящные сапожки на каблуке. Ее темные волосы были уложены безупречной волной, лицо сияло свежестью и легкой, дорогой косметикой. В руках она несла несколько огромных, ярко раскрашенных коробок. Она оглядела станцию Подберезье с выражением легкого брезгливого любопытства, как будто попала в зоопарк, потом ее взгляд нашел Якова. На губах расцвела широкая, искусственная улыбка. Глаза же оставались обиженно-напряженными. — Якоб, милый! — ее голос, громкий и звонкий, резанул по ушам после тишины депо. Она быстрыми шажками направилась к нему, грациозно переступая через шпалы, будто по подиуму. — Ну, ты даешь! Заблудился тут в своем детективе? Я уже все знаю. Муж чуть со смеху не помер, когда я сказала, куда еду! «Наш Штольман детей из Чернобыля спасает?» — Она залилась серебристым смешком, совершенно неуместным. Подойдя вплотную, она игриво ткнула его пальцем в грудь. — Кстати, он лично проконтролировал, чтобы всю помощь привезли без промедлений. Рассказывай, как тут твои дикари? Живы? Приручились? Яков почувствовал, как по его спине пробежали мурашки от гнева и стыда. Он видел, как в дверях депо появилась Аня. Она услышала. Услышала этот громкий надменный смех, это слово – «дикари». Ее лицо стало каменным, глаза сузились. За ней, как тень, встал Иван Степанович, его единственная рука сжалась в кулак на костыле. — Нина, что ты здесь делаешь? — спросил Яков, стараясь держать голос ровным, но холодным. — Это не место для тебя. Секретность. Да и детей лишний раз беспокоить не нужно. — Что, что? — Нина надула губки, делая обиженное лицо. — Какая секретность? Ты же знаешь, что меня везде пропустят. Я забочусь! Возьму их под свое шефство! Вот, привезла гуманитарную помощь бедным сироткам! — Она с шумом поставила на землю свои огромные коробки. На них красовались надписи на иностранных языках и изображения шоколадных конфет. «Koruna», «Golana» — роскошь, недоступная большинству советских людей, абсурдная в этой ситуации. — Настоящие чехословацкие конфеты! Пусть порадуются, бедняжки. И тебе кое-что прихватила. — Она кокетливо достала из сумки маленький флакон с золотистой жидкостью. — Новый одеколон «Париж». Чтоб не пахло тут… ну, знаешь, чем. — Она брезгливо сморщила носик. Яков чувствовал, как его лицо горит. Он был в ловушке. Оттолкнуть Нину, тем более публично, – значило немедленно настроить против себя Николая Колесниченко, ее мужа, который пока что помогал по линии ЦК беспрепятственно обеспечивать детей едой и медикаментами. Играть в благодарного любовника – значило предать тех, кого он только начал защищать, предать самого себя, унизиться перед Аней и детьми. — Спасибо, — выдавил он, принимая флакон. Аромат сладкой химии ударил в нос. — Конфеты… очень кстати. — Ну конечно кстати! — Нина сияла, считая миссию окончательно выполненной. — А теперь рассказывай, что тут у тебя за цирк? Муж просил разузнать подробнее. Эти дети… правда из зоны? Они светятся? Опасные? — Ее глаза блестели нездоровым любопытством. Она шагнула ближе к депо, пытаясь заглянуть внутрь. — Ой, смотрите, один не лежит, встает! Да много кто бодрствует. Лучевая болезнь отступила? Здравствуй, малыш! — Она помахала рукой какому-то испуганно уставившемуся на нее мальчишке. — Нина, — резко остановил ее Яков, блокируя путь. — Здесь карантин. Нельзя близко. И дети не «светятся». Они больны, истощены и напуганы. Им нужен покой. — Он старался говорить формально, по-служебному. — Ой, ну что ты такой серьезный! Как чужой! — Нина фыркнула. — Просто Николай волнуется. Говорит, история мутная. А у него, знаешь ли, нюх как у собаки. И твой друг Андрей в ЦК слишком уж активно шевелится за каких-то чернобыльских сирот… — Она посмотрела на него многозначительно. — Муж считает, что ты, может, влип во что-то… ну, не совсем законное? Он же тебе доверяет, Яша. Так что будь добр, отчитайся. Чтоб я могла его успокоить. Иначе… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — …иначе эта вся твоя гуманитарная помощь может очень быстро закончиться. Он просто перекроет канал. Понимаешь? Угроза висела в воздухе, густая и липкая. Яков почувствовал, как сжимаются кулаки. Он ненавидел ее в этот момент. Ненавидел ее глупость, ее цинизм, ее власть, основанную на постели партийного босса. Ненавидел себя за то, что вынужден с этим мириться. — Все законно, Нина, — ответил он ледяным тоном. — Операция «Послесловие». Секретный объект. Дети ликвидаторов ЧАЭС, как и докладывал. Нуждаются в изоляции и лечении по решению Минздрава и ГО. Вот и все. Подробности — служебная тайна. Твой муж может ознакомиться с грифом «Совершенно секретно» в установленном порядке. — Он бросил это с вызовом, зная, что ее муж, партаппаратчик, никогда не полезет в настоящие секретные дела КГБ без крайней нужды. Нина на мгновение опешила, ее надутые губы сложились в недовольную гримасу. Она явно ожидала большего, ожидала пикантных подробностей, которыми можно было бы потом блеснуть в своем кругу. — Ну, знаешь… — начала она обиженно. — Спасибо за конфеты, Нина, — перебил ее Яков, поднимая коробку. — Я передам их детям. Когда врачи разрешат. А сейчас тебе лучше уехать. Здесь небезопасно. И… передай мужу, что все под контролем. Моим контролем. Он повернулся к ней спиной, демонстративно направляясь к депо, к Калинину, который стоял неподалеку, стараясь не смотреть в их сторону. — Калинин! Возьми это. Раздашь позже, если врач разрешит. И проводи гражданку к машине. — Есть, товарищ майор! — Калинин взял коробку, как мину. Нина постояла секунду, пылая от злости. Ее визит обернулся унижением. — Ладно, Якоб, — бросила она ему вслед с ледяной сладостью в голосе. — Играй в своего спасителя. Но помни, муж ждет отчета. Подробного. И если что… — Она не договорила, развернулась и, щелкая каблуками по бетону, пошла к своей белой машине. «Жигули» рыкнули двигателем и умчались прочь, оставив после себя шлейф дорогих духов и чувство гадливости. Яков глубоко вздохнул, пытаясь вытолкнуть из себя яд этого разговора. Он смотрел, как машина скрывается за поворотом, и чувствовал себя грязным. Гораздо грязнее, чем после недавней стычки с детьми. Тогда была боль и шок от непонимания. Теперь было осознанное унижение, продажность, необходимость лгать и притворяться ради гротескной подачки в виде коробки конфет. Он повернулся и встретился взглядом с Аней. Она все еще стояла в дверях депо, ее лицо было непроницаемым, но в глазах он прочитал все: презрение к Нине, понимание его униженного положения, вопрос – чей он на самом деле? Их? Или этой женщины в белой машине? Этот взгляд жёг его сильнее любых слов. Он не мог объяснить ей сложность игры, свою зависимость. Он мог только действовать. Действовать так, чтобы доказать ей, детям, себе – что он на их стороне. Что он не «чекист» в том смысле, какой вкладывали в это слово они, пережившие 41-й год. Он быстро прошел мимо нее в депо, к своему полевому чемоданчику. Там, среди бумаг и оружия, лежало то, что он попросил достать Калинина вчера вечером, помимо лекарств. Толстые тетради для рисования в плотной картонной обложке и коробки с простыми карандашами. Не роскошь, но в условиях дефицита – вещь ценная, особенно для детей, чей мир рухнул. Яков взял тетради и карандаши. Ему нужно было прорвать стену страха и недоверия. Не глобально, не сразу со всеми. С одним. С самым, как ему показалось, открытым и контактным. С тем самым мальчиком, который проснулся и испуганно смотрел на Нину. Петя. Ему лет семь, глаза живые, любопытные, несмотря на усталость и недоедание. Вчера, во время санитарной обработки, он меньше других плакал, с интересом разглядывал мыло и полотенце. Яков подошел к депо, где дети теперь располагались свободнее, на разложенных матрасах. Петя сидел, прислонившись к стене, обхватив колени. Он смотрел на Якова большими, настороженными глазами, но без вчерашней паники. Возможно, сытость и чистая одежда сделали свое дело. Возможно, он запомнил, что именно этот «дядя» привез врачей и еду. Аня и Иван Степанович наблюдали, не вмешиваясь, но каждый нерв был напряжен. Яков остановился на почтительном расстоянии, опустился на корточки, чтобы быть на уровне глаз ребенка. Он открыл тетрадь, достал карандаш. Другие комплекты положил рядом, на импровизированный стол. — Петя? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Мальчик кивнул, не отрывая от него взгляда. — Вот, — Яков протянул ему тетрадь и карандаш. — Хочешь порисовать? Можешь нарисовать что захочешь. Глаза Пети расширились от изумления и восторга. Он осторожно, как драгоценность, взял тетрадь и карандаш. Листы были белыми, гладкими, карандаш – острым, пахнущим деревом. Такого он не видел никогда. В его довоенной жизни сироты в интернате рисовали на темных листах карандашными огрызками, и то если повезет. — Спасибо… — прошептал он, сжимая карандаш в тонких пальцах. Он посмотрел на Якова, и в его взгляде промелькнуло что-то новое. Не страх, а робкая надежда на контакт. — Дядя… Яков? Яков почувствовал неожиданный комок в горле. Мальчик запомнил его имя. — Дядя Яша, — поправил он, улыбаясь уголками губ. — А тебя зовут Петя, я помню. Петя кивнул, уже увлеченный чистым листом. Он провел первую неуверенную линию. Потом еще одну. Стал выводить какие-то округлые формы. Яков молча наблюдал, давая ему освоиться. Аня тоже смотрела, ее лицо смягчилось при виде увлеченного ребенка. Даже Иван Степанович перестал хмуриться, наблюдая за Петей. – Ребята, можете брать карандаши и альбомы, – объявил Штольман. Дети настороженно потянулись к подаркам. Мальчик Петя сосредоточенно водил карандашом, создавая нечто, отдаленно напоминающее танк. Вдруг его взгляд упал на левый рукав Якова, на темно-синюю форму КГБ, а точнее – на небольшой матерчатый шеврон, пришитый чуть выше локтя. Темно-бордовый, с золотистым шитьем – герб СССР и аббревиатура «КГБ СССР». Петя потянулся пальчиком, коснулся ткани. — А это что? — спросил он с детской прямотой. — Красиво. Звездочка… Яков замер. Взгляд Ани снова стал острым. Иван Степанович напрягся. Этот значок, символ его власти и принадлежности к системе, которая только что пыталась заморить их голодом, которая отобрала последние воспоминания. — Это… — Яков искал слова, чувствуя, как горит лицо. — Это знак. Что я… здесь главный. Что я должен всех защищать. Петя смотрел на него, в его глазах мелькало понимание, смешанное с остатками страха. Он кивнул, снова уткнулся в рисунок, но через несколько секунд поднял голову. Его лицо стало серьезным, взрослым не по годам. Он оглянулся, как бы проверяя, не слышит ли кто посторонний, потом придвинулся к Якову ближе и спросил громким шепотом, от которого у Якова похолодела кровь: — Дяденька Яша… а немцы далеко? Вопрос прозвучал так естественно, с такой детской, невыдуманной тревогой. Петя жил в августе 1941-го. Он помнил панику на вокзале, крики о приближающемся враге, страх в глазах взрослых. Для него война была здесь и сейчас. Немцы были реальной, смертельной угрозой где-то совсем рядом, за горизонтом. Тишина Подберезья, странные поезда, люди в незнакомой форме – все это могло быть обманом, затишьем перед бурей. Он искал подтверждения, что они в безопасности. Искал у «дяди Яши», который «здесь главный» и «должен защищать». Яков увидел, как Аня замерла, перестав дышать. Ее глаза были прикованы к нему, полные мучительного ожидания. Что он скажет? Правду? Что война закончилась сорок лет назад? Что они в будущем? Сможет ли ребенок это понять, не сломавшись? Или солжет? Но как солгать о таком? Иван Степанович смотрел на Якова с мрачной иронией, будто говоря: «Ну, чекист, выкручивайся. Скажешь правду – убьешь надежду. Соврешь – будешь лжецом». Шок от вопроса был подобен удару током. Он пронзил всю ложь, всю игру, всю абсурдность их положения. В этом простом детском вопросе сфокусировалась вся трагедия – пропасть в 45 лет, непонимание, боль, страх. Яков почувствовал, как его профессиональная броня, все его маски, треснули и осыпались. Он был просто человеком перед лицом чужой, невероятной боли. Он медленно, очень осторожно положил свою большую, сильную руку на худенькое плечо Пети. Рука была теплой, твердой, но не сковывающей. Защищающей. — Немцы… — начал Яков, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Он посмотрел Пете прямо в глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю возможную уверенность и правду, которую мог сказать. — Немцы далеко, солдат. Очень-очень далеко. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые были бы правдой, но не разрушительной. — Тут… безопасно. Никто тебя не тронет. Ни немцы, ни… — он едва заметно кивнул в сторону оцепления, — …никто. Ты в безопасности. Можешь рисовать. Можешь спать спокойно. Обещаю. Он не сказал «война кончилась». Не сказал «прошло 45 лет». Но он сказал главное: «безопасно». И он дал обещание. Личное. От себя. Не от КГБ, не от системы. От дяди Яши. Петя смотрел ему в глаза несколько долгих секунд. Потом его напряженное личико расслабилось. Глубокая складка страха между бровей разгладилась. Он глубоко вздохнул, словно сбросил огромный камень, и робко улыбнулся. — Спасибо, дядя Яша, — прошептал он и снова уткнулся в рисунок, с удвоенной энергией выводя гусеницы своего танка. Теперь это был танк Победы. Яков поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Ани. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, ее руки были скрещены на груди. В ее глазах не было прежней ледяной стены. Было что-то другое. Глубокое понимание. Признание того мучительного выбора, перед которым он только что стоял. Признание того, что он выбрал милосердие и защиту, а не бюрократическую правду или ложь. Она увидела его жест – руку на плече Пети. Услышала его слова, сказанные тихо, но с непоколебимой твердостью: «Обещаю». И в ее взгляде, в едва заметном, почти неосязаемом кивке, который она ему послала, была благодарность. Не доверие еще, нет. Но первый проблеск. Первый мостик через пропасть времен и непонимания. Их первый настоящий контакт, без слов, но с пониманием боли и ответственности друг друга. Яков кивнул ей в ответ, встал и отошел, давая Пете рисовать. Он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Этот короткий диалог стоил ему больше душевных сил, чем многие совещания за последние годы. Но он чувствовал, что это был шаг в нужном направлении. Шаг к ним. Он не видел, как через окно, за ним наблюдал подполковник Семенов. Тот видел сцену с тетрадью, видел, как Яков опустился перед ребенком, видел жест с рукой на плече. Видел немой обмен взглядами с Аней. Лицо Семенова было каменной маской, но в глазах горел холодный огонь презрения и… предостережения. Он медленно отодвинулся от окна, его губы сложились в беззвучное, язвительное слово: — Сантименты, Штольман? Опасная слабость. Очень опасная.