Давление сверху

Утро 20 августа 1986г было серым и влажным, предвещая ненастье. Воздух, еще недавно пропитанный пылью, мазутом и тревожной тишиной, теперь вибрировал от ожидания высоких гостей. На перроне, вытянувшись в неестественно стройную линию, замерли люди в форме. Семенов, подтянутый до карикатурности, нервно поправлял воротник кителя, его глаза метались по пустынным путям. Яков Штольман стоял чуть поодаль. Он курил «Космос», стараясь казаться спокойным, но каждая мышца была напряжена до предела. Белая рубашка под строгим пиджаком казалась ему теперь не клеймом, а вызовом – немым напоминанием о том, от чего он отрекся и за что теперь должен бороться. — Должны были быть час назад, — прорычал Семенов, не глядя на Якова. — Эта проволочка… не к добру. Или очень к добру. Для кого-то. Яков молчал. Он знал: промедление означало лишь одно – в Москве шла своя, невидимая битва. Битва, исход которой решит судьбу сорока душ в запертом помещении, на этот раз в депо. Его взгляд скользнул к двери, за которой были дети из 41-го. И Аня. Мысль о ней вызывала странную смесь тревоги и тепла. Он поймал себя на том, что ждал момента, когда можно будет снова увидеть ее лицо, услышать ее голос, полный той невероятной силы, что пробилась сквозь страх и отчаяние. Гул моторов прервал его размышления. Со стороны въезда на станцию показалась кавалькада: три черные «Волги» ГАЗ-24-10 и серо-зеленый автобус РАФ. Машины подкатили к перрону с торжественной медлительностью хищников. Двери открылись вновь почти синхронно. Первым вышел человек в безупречном темно-сером костюме, с лицом, словно вырезанным из желтоватого воска. За ним – генерал-майор КГБ, его взгляд скользил по окружающим, как скальпель. Рядом – полковник в форме Советской Армии с орденскими планками во всю грудь. Замыкали группу двое в штатском, младших по чину, но не по важности: один нес тяжелый портфель из толстой кожи, другой – папку с грифом «Совершенно Секретно. Особая Папка». Их лица были лишены эмоций, движения отточены. От всей группы веяло ледяным, безличным могуществом системы. Комиссия ГКЧП прибыла. Семенов бросился вперед, отрапортовав с преувеличенной четкостью: — Товарищи! Подполковник Семенов, начальник оперативной группы на объекте «Туман». Докладываю: объект изолирован, режим секретности соблюдается. Ждем указаний! Человек в сером костюме, представившийся просто «товарищ Сергеев из Комиссии», кивнул, едва взглянув на него. — Майор Штольман? — Его голос был сухим, без интонаций. — Здесь, — шагнул вперед Яков. — Ваш доклад был… содержателен, — произнес Сергеев, чуть выделив слово паузой. — Но недостаточен. Приступаем к осмотру. Немедленно. Процессия двинулась к тупику. Семенов шел чуть впереди и сбоку, стараясь быть полезным. Яков – позади, наблюдая. Оцепление из солдат, замершее у путей, напряглось еще больше. Калинин, стоявший у вагона, бросил на Якова быстрый, тревожный взгляд. Яков едва заметно кивнул. "Держитесь", — подумал он, обращаясь мысленно и к Калинину, и к тем, кто был за дверью. Двери депо были распахнуты солдатами по приказу Семенова. В проеме, залитом серым утренним светом, возникла Аня. Она была бледна, но держалась прямо. За ее спиной, в полумраке, виднелись испуганные детские лица. Рядом с ней, опираясь на костыль, встал Иван Степанович. Его единственная рука что есть силы сжимала костыль. Взгляд инвалида войны, полный немой ненависти и презрения, скользнул по безупречным костюмам и генеральскому плащ-пальто. — Товарищ Сергеев, разрешите представить, — начал Семенов с фальшивой почтительностью. — Анна Миронова, бывшая пионервожатая, студентка 2 курса. И инвалид Петров, рядовой красной армии. Основные… э-э… источники информации. Сергеев холодно оглядел их. — Выйдите. Пройдемте в помещение станции для беседы. — Дети… — начала Аня, но Сергеев перебил ее, не повышая голоса: — С вами поговорят отдельно. Дети остаются здесь. Под наблюдением. В его тоне не было места возражениям. Аня сжала губы, обменялась быстрым взглядом с Иваном Степановичем. Старик кивнул ей почти незаметно. "Держись, дочка." Они вышли на перрон. Детские глаза провожали их со смесью страха и надежды. Комиссия, не удостоив депо большего внимания, двинулась обратно к зданию вокзала. Семенов бросил охране: — Никого не выпускать! Ни шагу! * * * «Беседа» проходила в крошечном кабинете начальника станции, превращенном в импровизированный штаб. Сергеев сидел за единственным столом. Аня и Иван Степанович стояли перед ним. Генерал КГБ и полковник армии расположились по бокам. Один из штатских вел протокол. Штольману и Семенову было приказано присутствовать, стоя у стены. Яков чувствовал, как по спине у него струится холодный пот. Он видел, как Аня старается не дрожать, как Иван Степанович буквально впивается костылем в грязный пол, чтобы устоять. Сергеев задавал вопросы коротко, четко, как бы сверяясь с невидимым списком. — Фамилия, имя, отчество. Год рождения. — Миронова Анна Викторовна. 1923. — Петров Иван Степанович. 1881. — Место проживания до… перемещения. — Ленинград. Интернат №17, набережная Мойки, — голос Ани звучал ровно, но чуть глуше обычного. — Деревня под Смоленском. Зорино, — отрывисто бросил Иван Степанович, но это еще до мобилизации на финскую войну было. — Последнее воспоминание перед появлением здесь. — Бомбежка. Немецкий самолет. Взрыв. Пожар в вагоне… Потом – темнота. Очнулись здесь. — Подтверждаю, — хрипло добавил Иван Степанович. — Очнулись в этом… курятнике. С чекистами. — Как вы объясняете факт своего появления в 1986 году? — Сергеев даже не моргнул, произнося дату. Аня вздрогнула, будто ее ударили. Иван Степанович стиснул зубы. Аня рассказала ему о перемещении во времени. — Мы… не объясняем, — проговорила Аня с усилием. — Мы не понимаем. Мы проснулись здесь. После бомбежки. Мы думали… — Она запнулась. — Мы думали, это немцы. — А вы? — Сергеев повернулся к Ивану Степановичу. — Черт его знает, — проскрежетал старик. — Может, господь попутал. А может, вас, нквдшников, черти за грехи ваши сюда принесли. Из ада. Генерал КГБ еле слышно фыркнул. Сергеев остался невозмутим. — Каковы были ваши действия после прихода в себя? — Старались выжить, — ответила Аня. — Защитить детей. Ждали… Ждали, что будет. Ждали расстрела или чего похуже. — Она посмотрела прямо на Сергеева. — Потом пришел майор. Он… помог. Привез врача. Еду. Хоть немного. — Майор нарушил прямой приказ об изоляции, — вставил Семенов, не удержавшись. — Рисковал секретностью объекта! Сергеев поднял руку, веля замолчать. Его взгляд вернулся к Ане. — Ваши ожидания на будущее? Аня глубоко вдохнула. В ее глазах вспыхнул знакомый Якову огонь. — Будущее? Будущее детей. Мы хотим жить. Мы хотим, чтобы дети были в безопасности. Чтобы их не разлучали. Чтобы им дали шанс… жить в этом вашем времени. Они не виноваты. Никто из нас не виноват в том, что случилось. — Сентиментальность, — холодно заметил генерал КГБ. — Речь идет о государственной безопасности. О явлении, не имеющем объяснения. — Явление – это тридцать семь детей, вырванных из ада войны и брошенных в ваш ад! — неожиданно громко сказал Иван Степанович. Его голос дрожал от ярости. — И две души, которые пытаются их уберечь. Вот ваше явление, товарищ генерал! Изучайте! Сергеев посмотрел на часы. — Достаточно. Отведите их обратно. Ожидайте решения Комиссии. Аню и Ивана Степановича вывели. Яков поймал ее взгляд – короткий, полный немого вопроса и усталой надежды. Он едва заметно кивнул. "Держись." * * * Совещание проходило в самом большом помещении станции – бывшем зале ожидания третьего класса, теперь заставленном сдвинутыми столами и стульями. Окна были завешены плотной тканью. В центре стола сидел Сергеев. По правую руку – генерал КГБ и Семенов. По левую – полковник армии и представитель ЦК, немолодой человек с умным, усталым лицом и внимательными глазами за очками в тонкой оправе. Его звали Александр Ильич. Яков знал его понаслышке как одного из «технократов», близких к Горбачеву. Он поймал на себе его быстрый, оценивающий взгляд. "Андрей постарался," — мелькнула мысль. Штатские сидели чуть поодаль, готовые к записи. Якову указали место в конце стола. — Товарищи, — начал Сергеев. — Факты установлены. Мы имеем дело с аномалией беспрецедентного масштаба. Тридцать девять человек, документально погибших в августе 1941 года, физически присутствуют здесь. Вопрос: что делать? Предлагаю заслушать мнения. Семенов вскочил, едва Сергеев замолчал. — Товарищ председатель Комиссии! Разрешу себе изложить позицию органов государственной безопасности! — Он говорил громко, уверенно, обращаясь больше к генералу КГБ, чем к Сергееву. — Объект «Туман» представляет собой исключительную, беспрецедентную угрозу! Происхождение феномена неизвестно. Не исключена масштабная провокация западных спецслужб с использованием неизвестных технологий или методов психологического воздействия. Цель – дестабилизация, дискредитация государства, подрыв доверия к органам. Взрослые особи – Миронова и Петров – являются потенциальными агентами влияния или носителями опасной дезинформации. Дети – возможные «носители» неизученного воздействия. Он сделал паузу, оглядывая присутствующих. — Предлагаю следующее: — Первое: взрослых особей – немедленно изолировать в спецучреждение медико-психиатрического профиля закрытого типа для глубокого, всестороннего изучения, вплоть до применения необходимых методов стимуляции памяти и выявления скрытых программ. — Второе: детей рассредоточить по специнтернатам и детским домам в различных, максимально удаленных друг от друга регионах РСФСР. Каждому присвоить вымышленную легенду происхождения: «дети ликвидаторов ЧАЭС с осложнениями», «жертвы секретного эксперимента с ограниченной дееспособностью», «сироты, эвакуированные из зоны конфликта». Легенды должны быть непересекающимися и максимально изолирующими субъектов от общества и друг от друга. — Третье: всех свидетелей на месте – железнодорожников, привлеченных медиков – подвергнуть процедуре «глубокой обработки»: взять пожизненные подписки о неразглашении под угрозой применения статей о госизмене. Рассмотреть вопрос о направлении их в длительные «творческие командировки» в отдаленные районы для минимизации контактов. — Четвертое: объект «Туман» – состав, все вещественные доказательства – подлежат немедленному уничтожению методом сжигания в специальной печи. Место инцидента – дезинформации и забвению. — Только такие жесткие, бескомпромиссные меры гарантируют сохранение государственной тайны и нейтрализацию угрозы! — Семенов сел, довольный собой. Генерал КГБ кивнул одобрительно. В зале повисла тяжелая тишина. Яков чувствовал, как сжимается сердце. Этот план был приговором. Психиатрическая больница для Ани и Ивана Степановича… Это была смерть при жизни. Рассредоточение детей… Они не переживут разлуки друг с другом, с Аней, с «дядей Ваней». Они сломаются, исчезнут в безликой системе спецдетдомов. А свидетели… Петр Матвеич, Колян, врач Ковалев… Их ждала участь изгоев или зэков. — Товарищ председатель, — спокойно начал представитель ЦК, Александр Ильич. — Позвольте изложить альтернативный взгляд, основанный на гуманитарных и практических соображениях. — Его голос был тихим, но каждое слово падало в гробовую тишину. — Мы, безусловно, признаем уникальность и потенциальные риски ситуации. Однако давайте взглянем правде в глаза. Перед нами – живые люди. Жертвы самой страшной войны в истории человечества. Чудом вырванные из ее пламени и брошенные в наше время. У них нет прошлого здесь. Нет будущего там. Государство, победившее в той войне, имеет перед ними не только обязанность сохранения секретности, но и моральный долг. Долг человечности. Он снял очки, протер линзы. — Предложение товарища подполковника Семенова, при всей его кажущейся логике с точки зрения сиюминутной секретности, чудовищно по сути и катастрофично по последствиям. Оно гарантированно приведет: — К гибели или необратимым психическим повреждениям взрослых в условиях спецпсихбольницы. — К массовым срывам, дезадаптации и, вероятно, суицидам среди детей, насильственно оторванных от единственной опоры – друг друга и своих воспитателей. — К неизбежным утечкам информации. Тридцать семь детей в тридцати семи разных местах? Каждый со своей сложной легендой? Это не минимизация риска, это его умножение на тридцать семь! Рано или поздно правда всплывет. И когда она всплывет – а она всплывет – это будет не просто скандал. Это будет взрыв. «Дети войны – узники детдомов КГБ-86». Представляете заголовки западных газет? Это – мечта любой пропагандистской машины НАТО. Это – крах международного авторитета страны, которая позиционирует себя как победительница фашизма и защитник мира. — К колоссальному моральному ущербу для государства, если правда станет известна внутри страны. Народ не простит такого надругательства над памятью войны и ее жертвами. Александр Ильич надел очки, его взгляд стал жестче. — Предлагаю иной путь, сочетающий контроль и гуманность: — Первое: временно разместить всю группу целиком в условиях изоляции, но пригодных для жизни. Например, на территории закрытого на зимний период пионерского лагеря «Лесной» в тридцати километрах отсюда. Место глухое, периметр легко контролировать. — Второе: обеспечить группу необходимым медицинским наблюдением, питанием, психологической помощью. Нам нужны не сломленные объекты, а адаптированные люди, способные жить в новой реальности без угрозы для себя и государства. — Третье: провести глубокое, но ненасильственное изучение феномена силами ученых (медиков, психологов, возможно, физиков) под строжайшим контролем. Изучать нужно не только их, но и условия*, приведшие к перемещению. Разделение группы уничтожит уникальную возможность понять происшедшее. — Четвертое: Разработать долгосрочный план интеграции группы в советское общество под надежной легендой, но в условиях сохранения их внутренней целостности. Это единственный способ минимизировать долгосрочные риски утечек и обеспечить им шанс на жизнь. — Идеализм! — фыркнул генерал КГБ. — Где гарантии? Кто обеспечит секретность в таком… санатории? — Гарантии обеспечит строжайший режим и ответственный куратор, — парировал Александр Ильич. — Назначенный Комиссией и несущий персональную ответственность за объект и его секретность. Все взгляды невольно обратились к Якову. Его час пробил. — Товарищ председатель Комиссии, — встал Яков. Его голос звучал спокойно, отчетливо, как на самом важном докладе в его жизни. — Разрешите добавить. Как офицер, курировавший объект с момента его обнаружения, и как аналитик, проработавший все доступные данные. Сергеев кивнул. — Изложите, майор. Яков взял паузу, собирая мысли. Он должен был говорить не только умом, но и тем, что понял сердцем за эти страшные дни. — Товарищи. Факты, изложенные экспертами и подтвержденные Комиссией, неоспоримы. Перед нами люди из 1941 года. Попытка вернуть их обратно, даже если бы мы понимали механизм феномена, означала бы гарантированную гибель. Их поезд был уничтожен. Их место во времени – здесь. Сейчас. Он посмотрел на Семенова. — Предложение подполковника Семенова о разделении группы основано на стандартной практике изоляции источников угрозы. Но данная группа – не стандартный источник. Это уникальный организм, спаянный общей чудовищной травмой – войной, эвакуацией, взрывом и перемещением во времени. Их сила – в этой спаянности. Анна Викторовна Миронова и Иван Степанович – не просто «взрослые особи». Они – стержень, вокруг которого держатся дети. Лишить детей этого стержня, разорвать их связи – значит гарантированно обречь на психический слом, девиантное поведение, неконтролируемые реакции. Рассредоточенные по разным учреждениям, лишенные привычных опор, эти дети станут не тихими «носителями легенды», а бомбами замедленного действия. Их странности, их воспоминания, их неадекватные реакции на реалии 80-х – все это привлечет внимание воспитателей, врачей, других детей. Каждый такой инцидент – потенциальная трещина в секретности. Умножьте это на тридцать семь. Риск разоблачения не минимизируется – он становится катастрофически высоким. Яков перевел дух. Он видел, что Сергеев и Александр Ильич слушают внимательно. Генерал КГБ хмурился. Семенов ерзал на стуле. — Альтернатива, предложенная товарищем из ЦК, — продолжил Яков, — единственно разумная с практической точки зрения. Но я предлагаю пойти дальше. Не временное лагерное содержание, а создание постоянного, специализированного убежища. Операция «Детдом». Суть: — Найти или создать изолированное, но пригодное для постоянного проживания место – заброшенный интернат, отдаленную усадьбу, лесную дачу. Место, где группа сможет жить относительно автономно, но под неусыпным внешним контролем. — Обеспечить это место всем необходимым: ремонт, отопление, связь (закрытого типа), медицинский пункт, возможность обучения детей по адаптированной программе. — Сохранить группу как единое целое. Аня Миронова – как воспитатель и педагог. Иван Степанович – как необходимый элемент их внутренней иерархии и опоры. Дети должны расти вместе, поддерживая друг друга. — Разработать и внедрить единую, непротиворечивую и жизнеспособную легенду для всего объекта. Например: «Специнтернат для детей сотрудников спецслужб и ученых, погибших при исполнении (или пострадавших от последствий ЧАЭС)». Легенда должна объяснять изоляцию, возможные проблемы со здоровьем у детей (последствия дистрофии), ограниченность контактов с внешним миром. — Назначить единственного куратора, ответственного перед высшим руководством за все аспекты жизни объекта: безопасность, секретность, обеспечение, адаптацию, благополучие обитателей. Он будет связующим звеном между объектом и внешним миром, фильтром и контролером. Яков сделал последнюю паузу, глядя прямо на Сергеева. — Преимущества: — Сохранение группы как целого минимизирует риск психических срывов и девиаций, делая ее более управляемой и предсказуемой. — Единый объект, единая легенда, единый канал контроля – это в разы снижает риск утечек по сравнению с рассредоточением. — Возможность планомерной адаптации группы к реалиям современности под медицинским и психологическим наблюдением. — Возможность длительного, глубокого изучения феномена в естественных, контролируемых условиях. — Выполнение морального долга государства перед жертвами войны без риска глобального скандала. Они получат шанс на жизнь. Настоящую жизнь. Здесь. — И кто же, по-вашему, майор, должен быть этим куратором-чудотворцем? — язвительно спросил генерал КГБ. — Вы? — Да, — четко ответил Яков, не отводя глаз. — Я знаю группу. Я установил с ними… определенный уровень контакта, несмотря на обстоятельства. Я понимаю масштаб проблемы и готов нести полную ответственность за объект «Детдом». В случае провала секретности или иных инцидентов – вся вина ляжет на меня. Исключительно на меня. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – напряженной, полной невысказанных мыслей и скрытых расчетов. Сергеев переглянулся с Александром Ильичом. Тот едва заметно кивнул. Генерал КГБ что-то негромко сказал Семенову, тот побледнел и стиснул кулаки. Полковник армии что-то записывал в блокнот. — Комиссия удаляется для принятия решения, — объявил Сергеев, поднимаясь. — Ждите. * * * Минут через пятнадцать Калинин осторожно просунул голову в дверь кабинета, где Яков пытался закурить, но руки дрожали слишком сильно. — Товарищ майор… Вас к аппарату ВЧ. Срочно. Линия «Центр-2». Сердце Якова упало. ВЧ «Центр-2» – это Андрей. Что-то случилось. Хорошее или плохое? Он бросил сигарету и почти побежал за Калининым в комнату связи. Подняв трубку спецаппарата, он услышал знакомый голос, сдавленный и торопливый: — Яша? Слушай. Твои аргументы… дошли. Частично. Компромисс. Лагерь «Лесной». Осень-зима. Ты – куратор. Полная отвественность. Охрана – внешняя, ВВ, но под твоим оперативным началом на месте. Семенов – отстранен от группы, только общий надзор за секретностью периметра. Десять дней на детальный план постоянного размещения. «Детдом». Должен быть безупречен. Учти – Семенов уже строчит донос в Москву. Генерал его поддерживает. Будь осторожен. Очень. Ты перешел Рубикон, брат. — Пауза. — И Яша… Твоя пассия. Она что-то знает. Шум подняла страшный. Будь готов. Не болтай. — Понял, — глухо ответил Яков. — Спасибо, Андрей. «Курск-71». — Он использовал их старый код подтверждения и верности. — «Курск-71», — отозвался Андрей, и линия отключилась. Яков вышел из комнаты связи. В коридоре его ждал Калинин. — Комиссия вернулась, товарищ майор. Ждут. Решение было компромиссным, но это была победа. Пионерлагерь «Лесной». Время. Шанс. Он шел в зал заседаний, ощущая странную смесь облегчения и нового, еще более тяжелого груза ответственности. Сергеев оглашал решение, когда Яков вошел. — …Итак, постановляю: — Первое: Группа временно, на осенне-зимний период, размещается в закрытом пионерском лагере «Лесной». Обеспечение жизнедеятельности, медицинское наблюдение, безопасность и внешняя охрана возлагаются на местный гарнизон ВВ МВД. — Второе: Оперативное руководство группой на месте, внутренний порядок, связь с командованием ВВ, обеспечение режима секретности внутри объекта возлагаются на майора Штольмана Якова Платоновича. Он назначается куратором объекта «Дача» (временный шифр) с немедленным вступлением в должность. — Третье: Подполковник Семенов отстраняется от непосредственной работы с группой. На него возлагается общий контроль за соблюдением режима секретности внешнего периметра объекта «Дача» и координация с местными органами КГБ и МВД. — Четвертое: Майор Штольман обязан в десятидневный срок представить в Комиссию через канал особой связи детальный план постоянного размещения группы (Операция «Детдом»), включающий обоснование места, легенды, схемы обеспечения, безопасности и адаптации. План подлежит утверждению Комиссией и высшим руководством. Решение Комиссии окончательно и обжалованию не подлежит. К исполнению немедленно. Семенов вскочил, лицо его было багровым. — Товарищ председатель! Это… это безответственно! Майор Штольман неоднократно нарушал приказы, вступил в недопустимый контакт с объектом! Он ненадежен! Он… — Подполковник Семенов! — Голос Сергеева стал ледяным. — Решение принято. Ваши обязанности четко очерчены. Приступить к исполнению. Вопросы? Семенов сел, сжав челюсти. Его взгляд, полный бешеной злобы, впился в Якова. Яков игнорировал его, отдавая честь Сергееву. — Вопросов нет, товарищ председатель. Приступаю к исполнению. Комиссия начала собираться. Александр Ильич, проходя мимо Якова, чуть задержался. — Десять дней, майор, — тихо сказал он. — План должен быть безупречным. И… берегите себя. — Он чуть значительнее кивнул и пошел следом за Сергеевым. Яков остался один в опустевшем зале. Победа. Пионерлагерь «Лесной». Время. Шанс спасти их. Он подошел к занавешенному окну, глотнул прохладного, пыльного воздуха. Груз ответственности давил невыносимо, но было и облегчение. Теперь он знал, за что борется. Вдруг в дверь постучали. Вошел Калинин, выглядевший крайне неловко. — Товарищ майор… Вас… к телефону. Личный. Настойчиво требует. Говорит… Нина Аркадьевна. Очень взволнована. Холодная волна накрыла Якова. Он забыл о ней. О той жизни. О цепи, которая все еще держала его за лодыжку. Он медленно пошел к телефону в кабинет начальника станции. Поднял трубку. — Алло? — Якоб?! — Голос Нины в трубке был пронзительным, истеричным. — Почему ты не приехал вечером?! Что это за цирк?! Мне только что Зоя звонила! Муж ее, ты знаешь, в аппарате ЦК! Он сказал, что тебя собираются назначить на какой-то чертов секретный объект! С женщиной! С какой-то… блокадницей-проституткой и кучей ее вшивых детей! Это правда?! Ты завел там гарем, герой-любовник?! Пока я тут… Яков сжал трубку так, что пальцы побелели. Перед глазами встало лицо Ани – измученное, но полное достоинства. Искаженная маской истерии физиономия Нины в телефонной трубке казалась карикатурой. — Нина, — его голос прозвучал тихо, но с ледяной сталью, которую она в нем никогда не слышала. — Я выполняю приказ. Спецзадание. У меня нет времени на разговоры. И на сцены ревности. Особенно – беспочвенные. — Беспочвенные?! — взвизгнула она. — Да я все знаю! Ты думаешь, твой друг тебя прикроет? Я его тоже достану! Сейчас же! Я расскажу ему и всем его начальникам, чем занимается их порученец! Революционер в итальянской рубашке! Спаситель сирых и убогих! Ха! Подожди, я тебе устрою… Я все расскажу мужу! Все! Как ты ко мне подлизывался! Какую информацию вытягивал! Ты сдохнешь в тюрьме, Якоб! А твоя блокадная шалава в дурке! Яков почувствовал, как холодная ярость поднимается от живота к горлу. Он видел вагон. Детей. Ивана Степановича. Аню. Все, что он только что с таким трудом вырвал у системы. И эту женщину, эту воплощенную пошлость и цинизм его прошлой жизни, которая угрожала все разрушить. — Нина Аркадьевна, — произнес он с убийственной четкостью, перебивая ее поток. — Вы сейчас говорите по незащищенной линии. Вы обсуждаете вопросы, относящиеся к государственной тайне особой важности. Разглашение может ударить и по вам, и по вашему супругу. Ваши эмоции понятны, но неуместны. Я выполняю приказ Комиссии ГКЧП. Любые ваши действия, направленные на воспрепятствование или дискредитацию этой работы, будут квалифицированы соответствующим образом. Я не советую вам предпринимать ничего опрометчивого. Разговор окончен. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Рука слегка дрожала. Он только что создал себе нового, смертельно опасного врага. Нина не простит унижения. И ее связи, ее ярость, ее шантаж – это была реальная угроза. Угроза ему, Андрею, и только что полученному шансу спасти тех, кто доверился ему в вагоне. Он стоял, глядя на черную, безмолвную трубку телефона, ощущая, как новая стена – стена личной мести и страха – начинает расти перед ним, едва он преодолел первую. Путь к «Детдому» только начинался, и он был устлан шипами.