Хрупкое "Пока"

Солнце, уже немного робкое, августовское, пробивалось сквозь высокие сосны, окружавшие лагерь «Лесной», и заливало золотистыми пятнами крышу корпуса, где спали дети. Тишина стояла непривычная, почти звенящая. Не было воя сирен, грохота зениток, треска пулеметов – только шелест листвы, далекий крик какой-то птицы и размеренное дыхание спящих. Яков Штольман, стоя у окна своего кабинета (бывшей комнаты начальника лагеря), смотрел на просыпающийся мир. В груди было странное чувство – смесь облегчения и гнетущей ответственности. Они здесь. Они живы. Они спят в тепле. Завтрак в столовой был новым актом этого странного дня. Яков вошел чуть раньше детей, чтобы оценить обстановку. Столы, покрытые чистыми, новыми клеенками, ломились от еды. Настоящей еды. Белый хлеб – кирпичиками, разрезанными на толстые ломти. Масло в мисочках, уже слегка подтаявшее от утренних лучей солнца из окна. Сыр – светло-желтый, с крошечными дырочками, пахнущий чем-то добрым и забытым. Каша – гречневая, рассыпчатая, с масляными бликами на поверхности, и рядом – кувшины с молоком и по чуть-чуть, порционно - сгущенка. Чайники со сладким чаем. Для Якова, привыкшего к дефициту, но все же имевшего доступ к спецпайкам, это было нормально. Для них… для них это был пир во время чумы, перевернутый с ног на голову рай. Первыми вошли няни – Мария Ивановна, круглолицая и добродушная, но с властными интонациями бывшей медсестры, и Валентина Петровна, построже, с прической «бабеттой». Они начали расставлять тарелки, ложки, стаканы. Потом, робко, толпой вошли дети. Они остановились у порога, как оцепеневшие. Глаза, еще сонные, расширились от изумления и… страха? Да, страх. Страх перед изобилием. Они привыкли к крохам, к борьбе за каждую калорию. Здесь еды было столько, что можно было наесться досыта. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Ну, чего замерли? – бодро скомандовала Марья Семеновна. – Садитесь, милые! Завтракать пора! Видите, каша стынет! Дети нерешительно подошли к столам, выбирая места. Младшие потянулись к хлебу, но тут же одергивали руки, оглядываясь на взрослых. Маша, самая маленькая и до сих пор самая ослабленная, словно ягненок, прижалась к Анне. Аня. Она вошла последней, ведя Машу за руку. И в этот утренний час, в полосе солнечного света, падавшей из высокого окна столовой, она показалась Якову неземным видением. Она была в простом синем платье из первой партии одежды, выданной утром, но сидело оно на ней… как на царевне. Длинные, густые, темно-русые волосы были заплетены в одну толстую косу, которая спускалась до самого пояса. Солнечные лучи играли в них, отливая медовыми и льняными бликами. Лицо, все еще слишком бледное и тонкое после ужаса военного Ленинграда, с высокими скулами и прямым носом, казалось выточенным из фарфора. Но главное – это были глаза. Большие, синие, как вода в горном озере в ясный день. Сейчас в них читалась усталость, настороженность, но и непоколебимая сила. Аня была стройной и гибкой, движения ее, даже когда она просто помогала Маше сесть, были полны скрытой грации и силы – силы, закаленной в кошмаре войны и пережитого ужаса. Яков почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Не просто восхищение. Что-то глубже, острее, почти болезненное. Она была как луч света, пробившийся сквозь мрак его собственной запутавшейся жизни, одновременно прекрасная и недосягаемая. «Боже… – пронеслось в голове. – Она… светится. Даже здесь, даже после всего… Как она это делает?» Он быстро отвернулся, делая вид, что изучает меню на стене (обычная советская формальность – «Меню согласовано. Врач лагеря»), пытаясь заглушить внезапный прилив чувств, которые он не имел права испытывать. Не здесь. Не сейчас. Не к ней. – Кушайте, детки, кушайте, – настойчиво повторяла Марья Семеновна, уже накладывая кашу в тарелку ближайшему мальчишке. – Не бойтесь, всего хватит! Хлебушка берите, маслом мажьте! Постепенно, подбадриваемые нянями и примером более смелых (Петя уже отломил кусок хлеба и с жадностью макал его в сгущенку), дети начали есть. Сначала осторожно, пробуя, потом все увереннее. Торопливо. Тишину столовой нарушили только звуки ложек о тарелки, чавканье и довольные вздохи. Яков наблюдал, как цвет возвращается на их щеки, как напряженные плечи понемногу расслабляются. «Физически они окрепнут, – подумал он. – Голод – это лечится. Но тени в глазах… страх патрулей… недоверие… Это куда сложнее». Он заметил, что Аня ест мало, в основном наблюдая за детьми, подкладывая Маше масло в кашу, поправляя чью-то рубашку... Ее собственная тарелка оставалась почти нетронутой. «Она все еще отдает свою долю, – понял он с горькой горечью. – Инстинкт. Не может иначе». После завтрака настало время «освоения территории». Детей, немного оживленных пищей, повели в игровую комнату. Это был просторный зал с большими окнами, заставленными столами и стеллажами. И тут случилось второе потрясение дня. Игрушки. Советские игрушки 1986 года. Для детей, чье детство закончилось в 41-м, чьими самыми ценными вещами были тряпичная кукла или самодельная деревянная лошадка, это был выход в другую галактику. – Ого-го! – ахнул Петя, первый ворвавшийся в комнату. – Что это?! На столах и стеллажах лежали, стояли, висели: Пластмассовые конструкторы. Непривычно яркие, с мелкими деталями – «Юный строитель», подобие «кирпичиков», но с советской символикой, наборы для сборки машин, самолетов. Мальчишки облепили их мгновенно, с осторожным благоговением перебирая цветные кирпичики, шестеренки, колеса. Настольные игры. С фигурками, карточками, кубиками и картонными домиками, казавшийся невероятной абстракцией. «Эрудит» с буквами. Шашки и шахматы в картонной коробке. Куклы. Не тряпичные, а пластмассовые, с гнущимися руками-ногами, в ярких платьицах и штанишках. У некоторых открывались и закрывались глаза. Для девочек, особенно Маши, это было чудо. Они брали их в руки с невероятной осторожностью, боясь сломать. Машинки, самолеты, вертолеты. Из металла и пластмассы, с открывающимися дверцами, крутящимися пропеллерами. Реалистичные, блестящие, непохожие на грубые довоенные игрушки. Книжки и журналы. «Мурзилка», «Веселые картинки» с яркими, сочными иллюстрациями, невиданными сказками и стихами. Раскраски, карандаши и фломастеры (еще одно чудо!). Первые минуты царила тишина, нарушаемая только аханьем и возгласами удивления. Дети ходили между столами, трогали игрушки кончиками пальцев, боясь поверить, что это можно брать. Потом Петя, не выдержав, схватил пластмассовый экскаватор и зарычал: «Врррум! Тра-та-та!». Это стало сигналом. Комната ожила. Мальчишки с азартом начали строить башни из конструктора и гонять машинки по полу. Девочки усаживали кукол, тихо разговаривая с ними. Даже угрюмый Витя, который обычно держался особняком, увлекся сборкой модели самолета. Яков стоял в дверях, наблюдая. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. «Хорошо. Это работает. Отвлекает. Дает им что-то… нормальное». Его взгляд невольно искал Аню. Она сидела в углу на маленьком стульчике, Маша устроилась у ее ног с новой куклой. Аня держала в руках свежий номер «Мурзилки», листая страницы. Солнечный свет падал на ее склоненную голову, на длинную косу, лежавшую тяжелым, темным жгутом на ее коленях и спускавшуюся почти до пола. Синие глаза были сосредоточены на картинках, губы слегка шевелились, будто она читала про себя. Лицо казалось спокойным, почти безмятежным. «Как она может выглядеть так… чисто? – думал Яков, завороженный. – После всего, что видела, что пережила. Как будто светится изнутри. Он поймал себя на том, что представляет, как эти волосы распускаются, как водопад света… и резко оборвал эту мысль, чувствуя жар в щеках. «Черт, Штольман, возьми себя в руки! Она твоя подопечная. Внезапный грохот и мужские голоса снаружи нарушили идиллию. Дети вздрогнули, игры замерли. Через окно игровой было видно, как к пустующей лужайке перед корпусом подъехал грузовик ГАЗ-66 с брезентовым верхом и прицеп. Из кабины выпрыгнули несколько мужчин в защитного цвета спецовках. Спецстрой. Солдаты, но не ВВ. Строители. – Что это? – испуганно спросила Маша, прижимая куклу. – Ничего страшного, Машенька, – быстро отозвалась Аня, закрывая журнал. – Это дяденьки приехали… площадку делать. Помнишь, Яков Платонович утром всем говорил? – Площадку? – оживился Петя, отрываясь от конструктора. – Какую? Яков вышел навстречу. Старший, бригадир с усами и хитрыми глазами, отрапортовал: – Товарищ майор! Бригада спецстроя прибыла по наряду! Обустраивать детскую игровую зону! Материал привезли: горку, качели, песочницу, турники. Где монтировать? Яков показал на просторную лужайку, хорошо просматриваемую из корпуса и с вышек охраны. – Здесь. Чтобы дети видели процесс. Безопасно и интересно. Работа закипела. Солдаты-строители разгружали ярко окрашенные металлические конструкции: спиральную горку желто-красного цвета, качели на цепях с сиденьями, каркас для песочницы, набор турников. Звуки монтировок, удары молотков, команды – все это было новым, не военным шумом. Дети, взяв в руки особо полюбившиеся игрушки, столпились у окон игровой, прижавшись носами к стеклам, наблюдая за волшебством. Их лица светились любопытством и предвкушением. «Да, – подумал Яков с удовлетворением. – Это правильный ход. Они видят, как для них строят что-то хорошее». Он снова посмотрел на Аню. Она тоже смотрела в окно, одной рукой обнимая Машу за плечи. На ее лице была тень улыбки. «Хотя бы это… Хотя бы это ее радует немного». В середине дня случилось еще одно событие. Приехала «высокая» комиссия из двух человек – портниха из областного ателье, важная дама с сантиметром на шее и булавками в волосах, и угрюмый обувщик с чемоданчиком - всем подопечным распорядились выписать ортопедическую обувь. Их сопровождал прапорщик Калинин. – Снимаем мерки! – объявила портниха, окидывая детей и взрослых оценивающим взглядом. – Всем! Чтобы одежда по размеру сидела, а не мешком висела! Процесс вызвал новую волну смущения и любопытства. Детей, а затем Аню и Ивана Степановича, выстроили в коридоре. Портниха ловко обмеряла сантиметром грудь, талию, бедра, длину рук и ног, бормоча цифры своей помощнице (Валентине Петровне, внезапно превратившейся в секретаря). Обувщик заставлял вставать на лист картона, обводил ступни, щупал косточки, спрашивал: «Жмет где?» Яков наблюдал, как Аня стоит, прямая и чуть напряженная, пока портниха измеряет ее тонкую талию, обхват груди, длину рук. Когда портниха добралась до длины платья, измерив расстояние от плеча почти до икр, и пробормотала: «Длинная девица… И волосы! Красота!», Яков увидел, как по щекам Ани пробежал легкий румянец. Она опустила глаза. «Она стесняется, – с удивлением подумал он. В этот момент она казалась уязвимой и невероятно юной. Якову снова захотелось… защитить ее. От чего? От взглядов, от смущения, от этого всего абсурдного мира, в который она попала. «Но я – часть этого мира. Часть системы, которая держит ее здесь за забором». После снятия мерок детям разрешили выйти на воздух. Солнце пригревало сильнее. Они робко высыпали на лужайку, где спецстроевцы уже заканчивали монтаж главной опоры горки. Пахло свежей краской и хвоей. И тут, как по расписанию, появились они. Тени забора. По внешнему периметру высокого, глухого забора из металлических панелей, увенчанного спиралями колючей проволоки «егоза», размеренно, с автоматами, прошли двое солдат Внутренних Войск (ВВ) в камуфляже. Их тени, длинные и угловатые, скользнули по солнечной лужайке внутри лагеря, пересекая игры детей. Эффект был мгновенным и леденящим. Смех и возня смолкли. Дети замерли, как перепелки, почуявшие ястреба. Маленькие инстинктивно прижались к старшим. Петя, только что весело гонявшийся за кем-то, резко остановился, его лицо стало напряженным и испуганным. Даже Иван Степанович, сидевший на лавочке и уже чинившим какую-то машинку, напрягся. Аня сделала шаг вперед, встав между детьми и невидимой линией, где промелькнули тени. Ее спина выпрямилась, лицо стало каменным. Синие глаза метнули быстрый, оценивающий взгляд по периметру, отмечая позиции патрульных на вышках. «Она как лань, почуявшая волка, – с горечью подумал Яков. – Готовая защищать своих оленят. Красивая и смертельно опасная… для самой себя, если сорвется». Он видел, как страх в ее глазах сменился холодной решимостью. «Она ненавидит их. Ненавидит этот забор. И меня… как часть этого». Патруль скрылся за углом корпуса. Тени исчезли. Дети постепенно оттаяли, но веселье уже не вернулось. Они играли тихо, оглядываясь, особенно когда слышали шаги или лязг оружия где-то за забором. Аня не отходила от них, ее взгляд настороженно изучал периметр. Яков наблюдал за ней, за этой гибкой, сильной фигурой, заслоняющей детей от невидимой угрозы, за косой, которая колыхалась при каждом ее повороте. «Она – их щит. А кто щит для нее?» – пронеслось в голове. Именно в этот момент напряженного затишья Петя решил действовать. Любознательность, смешанная с мальчишеской отвагой (или безрассудством?), пересилила страх. Он отошел от группы, делая вид, что рассматривает только что установленные турники. Потом, оглянувшись (но не заметив, что Аня и Яков следят за ним), он быстро зашагал вдоль забора, в самый дальний, затененный угол территории, где забор примыкал к глухой стене старого склада. Там было тихо, и тень от склада скрывала его от вышек. Яков, сердце которого екнуло, двинулся за ним немедленно, но без спешки, стараясь не привлекать внимания остальных детей и Ани. Петя подошел вплотную к холодному металлу забора. Он поднял голову, разглядывая колючую проволоку наверху. Потом осторожно, словно боясь обжечься, протянул руку… к самой панели забора. Его пальцы потянулись к стыку между двумя листами металла – может быть, там есть щель? Может, можно что-то увидеть? А может, даже… Яков был уже в двух шагах. – Петя! – его голос прозвучал резко, но не громко, властно. – Стой. Нельзя туда. Мальчик вздрогнул так, что подпрыгнул, и резко обернулся. Глаза его были огромными от испуга. Он инстинктивно отдернул руку. – Я… я просто… – залепетал он. – Посмотреть хотел… Там что? За забором? Яков подошел вплотную, но не стал хватать мальчика. Он положил руку ему на плечо – твердо, но не грубо – и мягко, но неумолимо отодвинул его от забора на шаг назад. Потом присел на корточки, чтобы быть с Петей на одном уровне. Вдали он видел, как Аня насторожилась, наблюдая за ними, но не подходила. – Петя, слушай меня внимательно, – сказал Яков, глядя мальчику прямо в глаза. Его голос был серьезным, четким, без крика, но недвусмысленной твердостью. В нем не было угрозы, но была вся тяжесть реальности. – За этот забор – пока нельзя. Там солдаты. Их работа – охранять нас здесь, внутри. Понимаешь? Охранять от всего плохого снаружи. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание ребенка. – Если кто-то полезет к забору, попытается его потрогать или, не дай Бог, выйти – они обязаны остановить. Это их приказ. Строгий приказ. Пока мы все должны оставаться здесь, внутри. Это правило. Самое главное правило. Очень-очень важное. Ты понял меня, Петр? Глаза Пети бегали от лица Якова к забору и обратно. Испуг постепенно сменялся пониманием и… разочарованием. – Понял… – тихо сказал он, опуская голову. – А… а когда можно будет? Когда «пока» кончится? Яков вздохнул. Честный вопрос. На него не было честного ответа. – Когда будет совсем безопасно. И когда я буду уверен, что вы готовы. Я тебе скажу. Обещаю. – Он подчеркнул последнее слово. Это было его личное обещание, а не пустая отписка системы. – А пока – смотри, какая площадка почти готова! Иди, посмотри на горку! Или в игровой – там столько всего! Договорились? Он мягко развернул Петино плечо и легонько подтолкнул его в сторону лужайки, где другие дети уже робко подходили к почти готовой конструкции. Петя кивнул, еще раз бросив тоскливый взгляд на забор, и нехотя побрел к другим. Яков выпрямился. Он почувствовал на себе взгляд солдата на ближайшей вышке. Тот следил. Яков чуть заметно кивнул ему – сигнал: «Ситуация под контролем. Инцидента нет». Когда он обернулся, Аня стояла рядом. Она подошла бесшумно, как тень. Ее лицо было непроницаемым, суровые глаза смотрели на него оценивающе, чуть поверх его плеча, избегая прямого контакта. – Спасибо, Яков Платонович, – сказала она. Голос был ровным, вежливым, формальным, как отчеканенным. – Что предотвратили… инцидент. Петя слишком любопытен и бесстрашен. Иногда безрассудно. Яков почувствовал, как между ними снова опустился ледяной занавес вежливости. Он сделал шаг навстречу, но не физически. – Это естественно, Анна Викторовна, – ответил он, стараясь, чтобы его тон звучал так же нейтрально, но чуть мягче. – Дети исследуют мир. Границы им необходимо знать. Я объяснил. Надеюсь, он понял. Аня кивнула, коротко и четко. Ее взгляд скользнул по линии забора, по вышке, где солдат все еще наблюдал. – Да, границы… – повторила она, и в ее голосе прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, ирония. – Очень… четкие. Не вызывает сомнений. – Она перевела взгляд обратно на него, но не в глаза, а куда-то в район воротника его рубашки. – Дети скоро ужинать будут. Если позволите, пойду помогу им привести себя в порядок. «Пойду. От вас. От этой беседы.», – прочитал Яков между строк. Его сердце сжалось от досады и бессилия. – Конечно, Анна Викторовна, – ответил он с той же вымученной формальностью. – У нас все по расписанию. Она минимально кивнула, скорее опустив подбородок, чем склонив голову. Зрительного контакта так и не произошло. – Спасибо, – произнесла она безлико и, развернувшись, пошла к корпусу, ее прямая спина и тяжелая коса, раскачивающаяся в такт шагам, были единственным ответом на его немой вопрос. Яков остался один на опустевшей лужайке. Где-то за корпусом загрохотал двигатель грузовика спецстроя – они заканчивали работу. Дети, под присмотром Марии Ивановны, робко пробовали качаться на только что установленных качелях. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени. Особенно длинными и мрачными были тени забора и вышек. Яков посмотрел вслед Ане, но она уже скрылась в дверях. «Вежливость как щит. Дистанция как оружие. И она права. Чертовски права». Он подошел к забору, к тому самому месту, где стоял Петя. Положил ладонь на холодный, рифленый металл. Снаружи послышались мерные шаги – новый патруль. «Пока, – подумал он, глядя на играющих детей, чей смех теперь звучал приглушенно, словно сквозь вату. – Пока мы здесь. За этой стеной. В этой клетке. И свет ее… этот луч света… он так близко и так бесконечно далеко». Слово «Пока» висело в воздухе, тяжелое, как свинец, но единственное, что давало какую-то призрачную надежду. Надежду, которую он сам не очень-то понимал, как осуществить.